Annotation

Самая бескорыстная, абсолютная любовь – матери к своему ребенку. Только мать любит не за что-то, а просто так. Но как часто эта любовь эгоистична! Как часто она не во благо, а во вред!

Таня родила сына в восемнадцать. Когда ее сверстницы бегали на свидания, дискотеки и в кафе, меняли кавалеров и строили планы на будущее, она стирала пеленки, варила кашки и ходила гулять в ближайший к дому сквер с коляской. Все вокруг считали ее ненормальной, а Таня не жалела ни о чем – впервые в жизни она чувствовала себя нужной.

Но время идет. Казалось бы, вчера она, держа в своей руке маленькую теплую пухлую ладошку сына Мити, вела его в первый класс. А сегодня Митя уезжает навсегда в Париж, потому что его молодая жена – француженка.

Жизнь закончилась? Все жертвы были напрасны? А может, наоборот? Все только начинается? Взрослый сын молодой женщины – это ведь так романтично…

- Мария Метлицкая

- Фиалки на десерт

- Горький шоколад

Мария Метлицкая

Фиалки на десерт

© Метлицкая М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Фиалки на десерт

Такого Таня не ожидала. И даже похожего не ожидала.

Удивилась? Да не то слово! Обалдела просто. Замерла, превратившись в соляной столб. Потому что то, что случилось, было ужасно.

Потом взяла себя в руки, разумеется. Жизненный опыт, он ведь всегда спасет. И улыбочку жалкую выдавила, и глазки «настроила», и ручками всплеснула. И почти елейным голосом проговорила:

– Ах, как приятно!

Приятно не было нисколько.

– Ну проходите, конечно! Плащик на вешалку, да-да, сюда. Оторвалась вешалка? Да не беспокойтесь! А сапожки? Нет? У вас так не принято? Да бог с ними, с сапожками! Ну раз не принято! Конечно же, проходите и так! Да ерунда какая, что дождь на дворе!

Чуть не предложила бахилы – остались после маминой больницы. Слава богу, вовремя одумалась. А она и не думала беспокоиться, эта… мадемуазель.

И ботинки снимать не подумала – глянула на Таню как на врага. И сынок, кровинушка, тоже глянул… Просто прожег взглядом, словно огнемет. Чуть не спалил! Куртец свой она небрежно бросила на стул в прихожей. Вешалки в Париже, видимо, не приняты. Как и тапки. Тане показалось, что она хотела швырнуть куртку на пол. Впрочем, такую и не жалко!

Протопала в комнату в своих говнодавах. На полу следы – черная мутная вода. Таня чуть не застонала – грязь она не выносила патологически. Просто пунктик какой-то.

А на улице даже не дождь, а наш родимый, российский ноябрьский кошмар: черный снег, перемешанный с дождем и реагентами. Ах да! Там у них, в «заграницах», обувь в гостях не снимают. Не принято! В чужие тапки влезать тоже не принято – не гигиенично! Лучше так, по ковру…

А разве у них такая грязь, как у нас, – жирная, мерзкая, мокрая и химическая?

Таня словно зачарованная смотрела, как она чапает по ковру.

Ковер был старый, еще бабулин, оттого и дорогой, любимый. Хороший ковер – не пошлый. Без золотисто-зеленых и красных вензелей, «огурцов» и завитушек, бежевый, светлый. Бабушка Оля тащила его на себе из Прибалтики.

«Я ее уже… ненавижу!» – подумала Таня, чувствуя, как закипают слезы.

Мамзель вошла в комнату, огляделась и со звуком подтащила к себе стул. Села. Нет, не так. Шмякнулась, плюхнулась на стул. Стул скрипнул. Еще бы! Она была крупной. Прилично крупной, заметим. И даже очень прилично! Метр восемьдесят, не меньше. Тане казалось, что все француженки непременно худенькие, невысокие и изящные – такой вот образ создался в ее воображении. Например, актрисы – Мишель Мерсье или Милен Демонжо. Ну или Анни Жирардо.

Это же была скорее дочь финского лесоруба или шахтера из Силезии. Широкоплечая, крупнорукая, крупногрудая. Всего в ней было с избытком.

Таня, мелкая от рождения, так и недобравшая росту и не догнавшая своих одноклассниц, рядом с мамзель казалась Дюймовочкой.

А как же французский, многократно описанный шарм? Тонкий вкус, изысканная и недешевая скромность? Где это все?

Лицо у мамзель было широкое, скуластое и – незначительное. Нет, здесь речь совсем не о красоте! Лицо было невнятным, смазанным, что ли. Пройдешь и не вспомнишь, что знакомы.

Конечно, совсем не накрашена. Таню такие женщины смущали. Что это? Уверенность в своей неотразимости, в своей природной красоте? Ну, знаете ли! Слишком смело. Любой женщине макияж не помешает – хоть капельку, хоть чуть-чуть. Те, кто совсем не пользовался косметикой, вводили Таню в изумление – надо же, какая уверенность в своих чарах! Она сама была не из «злоупотребляющих». Но все же… А мамзель? Та игнорировала – и демонстративно! Словно хотела сказать – да мне наплевать! На всех наплевать. И в том числе – на тебя, дорогая будущая свекровь! Мне все равно, что ты подумаешь обо мне.

«Ладно, что я придираюсь, – подумала Таня. – А вдруг у нее аллергия?»

Она хотела быть доброжелательной. Очень хотела, честно! Однако выдавить из себя комплимент не получалось – никогда не умела кривить душой. И тут же вспомнила – лишь бы человек был хороший, а?

Хороший (предположительно) человек, не спросив разрешения, закурил.

Сынок заметался в поисках пепельницы. Пепельницы в некурящем доме не было. Он вытянул из серванта кофейную чашечку и поставил на стол.

Таня вздрогнула. Чашечка из подаренного когда-то сервиза была хрупкой, полупрозрачной и нежной – японский фарфор. Казалось, что наглости этой изящная вещица просто не вынесет и треснет – так неуважительно с ней еще не обращались.

«Чашечка-то выдержит, – мелькнуло у Тани. – А вот я…»

Да ладно – ничего не случилось, подумаешь, чашечка!

Она мотнула головой и натянула улыбку.

– Ну, дети мои! Давайте за стол?

Митька кивнул и тут же глянул на мамзель. Та пожала плечом и чуть сдвинула брови.

Таня вздохнула и стала накрывать на стол. Парадная скатерть, парадный сервиз. Метнулась на кухню – в холодильнике томились плоды ее усилий, все как положено: салат оливье (а он, этот мусью, был, между прочим, француз! Земляк, так сказать). Блюдо с «мимозой» – Митька этот салат обожал. Селедка, убранная красным лучком, и ее вечная спутница, отварная картошка, ожидавшая своего часа, укутанная в два одеяла. Ну и по мелочи – нарезка, солености. В духовке томилась утка – любимая еда французов, не так ли? Толстая, даже жирненькая, с антоновкой в брюшке. По кухне плыл аромат.

Внося яства в комнату, Таня взглянула на ковер: два бурых пятна уже подсыхали.

Митька, сияя, открывал бутылку вина.

Мамзель сидела с каменным лицом – ни улыбки, ни жеста… ничего.

Таня приподняла плошку с салатом – вам… положить?

На лице мамзель появилась гримаса.

– Здесь – май-о-нез? Нет, спасибо. Не ем.

Таня вздрогнула и посмотрела на сына. Митька отвел глаза.

Она снова почувствовала, как подступают слезы. Только бы… только бы сдержаться! Не разреветься бы только! Да хрен с ней! Не жрет майонез, можно подумать! Прям такая поборница здорового образа жизни! Смешно. Те выглядят по-другому – уж не такие коровы, как ты, милочка!

Так, стоп! Может быть, дело не в этом? Может быть, у человека со здоровьем проблемы? Или просто не любит? И такое бывает. Успокойтесь, Татьяна Евгеньевна! И на свой счет не берите – тоже мне, гимназистка, ей-богу! Чуть что – сразу в слезы. Да пусть не ест, черт с ней! Нам больше достанется.

Мадемуазель отказалась и от «мимозы» – снова гримаса.

А этот… жених… Изумленно моргнув, Митька удивился:

– Ой, Женевьев! Это так вкусно! Попробуй!

Мамзель вздохнула. Вздохнула так, словно они, эти странные люди, эта странная мамаша с ее чудаковатым сынком, достали ее окончательно.

Митька бросил на невесту осторожный и, как показалось Тане, испуганный взгляд.

– Ну что? – делано улыбнулась Таня. – За любовь? – И подняла бокал.

Митька радостно кивнул. Мамзель снова вздохнула.

Вино ей не понравилось. Как же, француженка! Конечно, она разбирается! А вот Таня не очень; ориентировалась на цену – чтобы не совсем уж дешево, но и не запредельно дорого.

А потом была утка.

– Французы ведь любят утку? – кокетливо спросила Таня.

Ну и получила:

– Французы – наверное. Но, полагаю, не все. У вас же не все любят борщ! Или сало?

– Значит, вы утку не любите? – уточнила Таня.

– Я к ней равнодушна, – спокойно ответила та.

«Ты еще и отвратительно воспитана», – хотелось добавить Тане. Смолчала, конечно. Куда денешься – выбор сына. Вот так. Сиди и молчи! На ус наматывай – что любит невестка, а от чего носик воротит.

– За что пьем? – уточнила Таня, посмотрев на Митю. – За вас?

Тот оживился, блеснул глазами и глянул на мамзель, словно ища одобрения.

Таня внимательно следила за сыном – ну с ним все понятно. Выводы сделаны. Сын ускользал. Уплывал, растворялся в неизвестной пугающей дали. Собственно, его уже и не было, ее сына, – напротив нее сидел почти незнакомый мужик. Готовый разлюбить «мимозу», грузинское вино, а заодно и ее, свою мать.

Разговор, конечно, не клеился. «Выжимали» для приличия – погода, премьера в Ленкоме, новая выставка в Третьяковке. Ничего личного, как говорится. Сухо, банально и официально. Словно встретились малознакомые люди. Встретились и вот-вот разойдутся. И не будут друг по другу скучать.

Совсем не так все это Таня себе представляла… Она вообще все это не так представляла!

А как? Да пожалуйста, все очень просто! Придет сын с невестой. Разумеется, принесут цветы, тортик или конфеты – так положено, принято, заведено. Так она Митьку воспитывала. Думала – воспитала. Ага!

Пришли безо всего – она удивилась, но снова «сделала вид». Да все нормально! На улице дождь – не успели. В конце концов, они же «свои». Мама поймет и не осудит. И не обидится – мама есть мама!

Таня пыталась понять и не осудить. И не обидеться – тоже пыталась. В конце концов, собственное дитя всегда оправдаешь! Ну или попытаешься…

Вот, попыталась…

Ладно. Кто виноват? Значит, сама. Недодала, не объяснила, недоглядела.

– Может, обсудим свадьбу? – робко спросила Таня. – Событие все-таки… – с большим, надо сказать, сомнением добавила она.

– А что обсуждать? – Митька занервничал. – Денег нет, мам. Какая свадьба? Так, распишемся и сразу уедем в Париж. Вот и вся свадьба.

Таня разнервничалась:

– Нет, я все понимаю! Как говорится, не до грибов! Денег и вправду совсем нет! И все-таки, Митя! – Она намеренно обратилась только к сыну – вот ведь вредный народ мы, бабы! – А бабушка с дедом? А твои друзья, Сережка и Лешка? Со школы ведь вместе! Как не отметить? А тетя Света, наконец?

– Мам! – Митька покраснел. – Ну говорили же! Никаких там торжеств, никаких ресторанов! Глупость все это и бред! Кому это надо? Лично нам… вот совсем ни к чему!

Так, держи себя в руках, дорогая! Спокойнее, слышишь? Это ведь их жизнь, правда? Ты здесь немножечко… сбоку! Рядом, но сбоку, так? Взрослые люди – и их право решать!

Честно говоря, Таня и сама ненавидела пышные свадебные сборища, всех этих пупсов на машинах, шелковые ленты, искусственные «кладбищенские» цветы на длиннющих и пафосных лимузинах. Дурацкие платья с ярусами, рюши, атлас, накрученные, нелепые прически, стоящие немыслимых денег. Тоска… Кабаки с подкисшими салатами (с майонезом, заметьте!) и откровенным воровством официантов. Пьяные гости и любопытные взгляды. Обсуждение молодых – в особенности невесты. К тому же… Кого здесь обсуждать? Мамзель Женевьеву? Она тут же представила свою подругу Светку, отца и маму: «Ох, Таня! Для кого мы растили нашего Митьку? Для нее? Для этой вот?»

«Соболезнуем, Танечка! Даром ведь что француженка! Наши девочки-то, а? Красотки! И нате вам, господи! И где он такое нашел?»

Да, хвастаться нечем…

На секунду она вообразила Женевьев на торжестве. Эта не наденет ни свадебное платье, ни парадные туфли. Прическу не сделает – наверняка. Так и явится в бутсах своих, в майке-распустехе и дурацких, дурно сидящих штанах.

Нет, все правильно – свадьбы не надо.

И все-таки… Бабушка, дед – мама и отец. Сестра мамы тетя Маруся. Лучшая подруга Светка. Митькины друзья. Они, конечно, все удивятся. А старики и вовсе обидятся! И кстати, правильно сделают! Растили этого дурака, растили. И вот, получите!

– А бабушка, дед? – хрипло повторила Таня. – Их тоже не позовете? Побоку? Они, между прочим… У нас же так принято, Митя! Есть же традиции, а?

Завелась.

– Мам! – Митька кхекнул и бегло глянул на невесту. – Ну мы же говорили тебе! Пре-ду-преж-дали!

Укорил. Упрекнул. Разозлился.

Она это видела – мать.

Мамзель снова закурила.

Таня резко встала со стула и рывком распахнула окно.

– Простите! Я совершенно не переношу табачного дыма! Вы уж меня извините!

Сигарету, надо заметить, мамзель не затушила. «Все, это конец, – подумала Таня. – Это не просто конец – это конец-конец! И нет у меня больше сына».

Хочешь – смирись. Не хочешь – повесься.

* * *

Они ушли, даже и не подумали остаться на ночь в родительском доме. В Митькиной комнате.

Конечно же, в съемной квартире мамзель им будет лучше. Теплее, уютнее. Таня их не задерживала. Сухо кивнула:

– Всего наилучшего!

Мамзель, правда, сказала «спасибо».

– Да не за что! – бодро откликнулась Таня. – За что спасибо-то? Вы ж так ничего и не съели!

Митька торопливо зашнуровывал кроссовки, головы не поднимал. Косо мазнул по щеке:

– Мам, спасибо! Ну, мы рванули?

– Угу, – усмехнулась Таня. – Рванули! Штаны не порви, прыткий мой!

Сын сделал вид, что не расслышал.

Таня закрыла за ними дверь и опустилась на стул. Ей показалось, что из нее выкачали весь воздух. Ловила его ртом как рыба, а вздохнуть не могла.

Просидела, наверное, около часа, потом поднялась и поплелась в комнату – нужно убрать, а то будет тошно совсем. Утка застыла в жиру, как муха в варенье. Салаты подсохли, пожухли. Кисло пахло вином.

Она с ожесточением вываливала плоды своего труда в мусорное ведро. Все остатки, которые сладки. Вместе с почти нетронутой уткой. Приговаривая при этом:

– Ну и черт с вами! Ну и пожалуйста! Ну и идите вы… В ваши Парижи! Жрите там свои фуа-гра и лягушек! А нам и здесь хорошо! С кислой капустой и винегретом!

Бормотала, выкрикивала а потом плюхнулась на табуретку и разревелась.

Вот она, жизнь, мать ее так. Растила сыночка, лелеяла. Пестовала детку свою, надежду, опору и гордость. Хотя чем особенно было гордиться? Обычный мальчик, середнячок. Это для мамы праздник и счастье.

Ревела, ревела…

Ну а потом успокоилась. Ничего, проживем! Без вас проживем, не помрем. Правда, верилось в это с трудом.

Легла в постель и позвонила Светке, и тут ее прорвало. Просто авария на плотине. Потому что всегда после этого становилось легче. А сейчас нужно было одно – чтобы стало полегче. Ну хоть чуть-чуть…

Светка орала:

– Да забей ты на них! Забей, поняла? Вырос птенчик – и тю-тю! Маме привет! Улетел! Сын – это гость. Квартирант и сосед! Ты поняла? Все, успокоилась и… – Светка выдохнула, замолчала и выпалила: – И занялась личной жизнью!

Ага, как же! Личной жизнью… смешно. Какая там личная жизнь в сорок два? А про сыновей-птенцов и соседей, про сыновей-квартирантов… Светке-то откуда-то знать? Лучшей подруге?

Таня хмыкнула про себя: «Все такие советчики! Ну даже смешно!»

Светка была бездетной. Говорит, не страдала – долю такую выбрала себе сама.

А от кого рожать-то? Правильно, не от кого! Все либо козлы, либо – козлищи!

– Да ладно, – вяло отбрехивалась Таня, – просто нам с тобой не везло!

Ну все, потрепались, и будет. Странно, что не помогло. Всегда становилось легче после этих самых разговоров, всегда отступало. Но – не сегодня. И не сейчас. Слишком больно, слишком обидно…

В горле тугой комок – разрастается, разбухает, как дрожжевое тесто в кастрюле. Даже дыхание перекрывает – так тяжело…

Нет, а как вот смириться? Был сын – и нет! Был маленький, крошечный мальчик – самый сладкий и самый любимый. Для которого всё – вся моя жизнь! Комочек родной. Теплый и вкусный. Шейка сзади, под мокрыми волосиками после сна, нежная, влажная. Уткнешься туда носом – и страшно тебе за все! За него, за этого мальчика, за крошку свою. Знаешь ведь – жизнь штука сложная, вредная. Никого не пропустит. Значит, и ее мальчика? Тоже прижмет? Господи, не приведи! Умоляю – меня! Слышишь – меня! От него отведи! Отведи, умоляю! Все болезни, все страхи. Печали все, трудности. Все – на меня!

Страх душил по ночам – просыпалась в поту и подскакивала к кроватке: дышит? Господи, дура какая!

Все тут вспомнилось, все – и ночи бессонные, и болезни. И как свалилась со стула в больнице – три ночи без сна. Свалилась с таким грохотом! Стыд-то какой! Всех разбудила. А главное – перепугалась. Погонят сейчас! Выпрут, и Митька останется в боксе один. А персонал не дозовешься.

Ничего, обошлось! Вошла сонная и недовольная, вечно хмурая медсестра Тома.

– Чё тут у вас? Ну, ты даешь… – Зевнула широко и ушла.

Таня перевела дух – уф, не поперли! Славатегосподи!

Да все равно бы не ушла – вцепилась бы в ножки кровати и не ушла! А Митька тогда и не проснулся даже – такой был слабенький, сердце рвалось…

Не ел ничего. Совсем. Пару ложек компота – и все.

Спрашивала его:

– Ты что-нибудь хочешь, сынок? Ну, что-нибудь вкусненькое? Тортик, конфетку? Мороженое? Биг-мак твой дурацкий?

– Ничего, – мотал он головой. – Ни-че-го.

Ну, и у нее кусок в горло не лез – похудела тогда килограммов на десять. Из больницы вышли просто два узника – оба от ветра качались. Встречали тогда мама и Миша. Тогда был еще Миша…

Тогда долго ловили такси – Миша был «безлошадный». Машина и Миша – господи! И подумать-то страшно.

А потом, когда Митьке было шестнадцать, он снова попал в больницу.

Таня ночевала тогда у Светки, так было ближе навещать сына. После выписки их встречал Богомолов – что правда, то правда. Про хорошее мы тоже помним. Встречал. Она позвонила ему накануне – сможешь забрать?

Думал, правда довольно долго, но потом проговорил:

– Заберу.

Она положила трубку и подумала, что загадала: откажется – все, конец. Тут уж точно конец! И никаких объяснений!

Был у Тани один «страшный страх» – показаться навязчивой. Шло это издалека, из самого детства – наверное, после развода родителей.

Те развелись, когда ей было десять. По ночам Таня слышала, как они ругаются – из их комнаты доносились приглушенные звуки скандала.

Правда, наутро все делали вид, что все хорошо, – мама кормила папу завтраком, а Таня опускала глаза – ей было неловко и стыдно, что среди ночи она просыпалась и прислушивалась к звукам, доносящимся из родительской спальни. Она считала, что вторгалась во что-то секретное, стыдное, куда ей, ребенку, был вход воспрещен.

Ей не хотелось смотреть в глаза родителям – было неловко. Неловко оттого, что она стала невольным свидетелем, что оказалась посвященной в проблемы взрослых, невольно втянута в их взрослые непонятные игры. А еще было мучительно, что ее родители скандалили и выясняли отношения и она вынуждена была скрывать, что все знает.

Отец, которого она обожала, ушел в одночасье – быстро собрал чемодан и был таков. Чемодан собирал при Тане, не очень-то обращая внимание на растерянную, испуганную девочку.

– Ты в командировку? – тихо спросила она.

Отец вздрогнул, резко обернулся и коротко бросил:

– Нет. Я насовсем.

Потом она думала: зачем? Зачем он сказал ей так? Можно было же, в конце концов, как-то смягчить!

– Насовсем? Почему насовсем? – закричала Таня. – Как это – насовсем? Ты что, уже не придешь? Вечером, после работы?

Отец медленно сел на стул, внимательно посмотрел на дочь и тихо ответил:

– Приду. Почему не приду? Но не насовсем, понимаешь? Я отсюда, Танюшка, уйду. Из этой квартиры. Жить буду у бабушки Оли. А ты будешь к нам приходить! Ты же любишь к ней приходить?

Таня молчала. Бабушку Олю, мать отца, она, конечно, любила. И приходить к ней на Песчаную тоже любила. И ее пирожки с капустой любила. И тяжелая скатерть с бархатной бахромой ей нравилась – она заплетала ее в косички. Но как это так? Что получается? Папа станет теперь всегда жить у бабушки Оли? Постоянно? И на Песчаную она будет приходить в гости не только к бабушке, но еще и к собственному папе? И его больше не будет здесь, в этой квартире? В квартире, где они жили вместе? Вместе садились ужинать, смотреть телевизор, где папа читал ей любимые книжки? Где по утрам в воскресенье она вбегала в родительскую спальню и забиралась под одеяло – между мамой и папой, посередине.

Папа еще «досыпал», и она щекотала его за ухом – кончиком своей длинной косы. А он сначала недовольно морщился, пытался отвернуться, а потом открывал один глаз и с хитрым прищуром смотрел на дочь.

Теперь всего этого и вовсе не будет? Ужинов, завтраков, общих гостей, воскресений и праздников? Всей этой привычной и радостной суеты?

И почему все это происходит без мамы? Почему он тревожно посматривает на часы и явно торопится?

Таня многого не понимала, а вот плохое чувствовала – это точно. Еще она почувствовала, что вот-вот расплачется, и почему-то бросилась в кухню, чтобы накрыть все для ужина.

Это была уже ее обязанность – тарелки, вилки и ложки, хлеб и солонка. Все остальное, конечно, делала мама.

Тарелка выскользнула из рук и с грохотом упала на пол.

Таня вздрогнула и заплакала.

А папа… Папа не вбежал на кухню, чтобы узнать, что произошло, не порезалась ли дочь и вообще – все ли в порядке. Папа крикнул из коридора:

– Танечка, я ухожу! Закрой дверь на цепочку!

Таня выскочила в коридор и закричала:

– А ужинать, папа? Я уже все приготовила!

Он махнул рукой, чмокнул дочь в щеку и вышел за дверь.

Оставшись одна, Таня села на низенькую табуреточку и снова заплакала. Так она и просидела в коридоре до самого прихода мамы с работы.

– Ушел? – усмехнулась мама и, кажется, не очень удивилась. – Что ж, этого и следовало ожидать.

Таня обрадовалась, что мама, похоже, не очень расстроилась. Может быть, все не так страшно? Ну, поживет папа у бабушки, да и вернется? Все ведь ругаются! Светка говорила, что ее родители вообще «орут до посинения»!

Спустя час Таня осторожно заглянула в мамину комнату – было странно, что она так долго оттуда не выходит. А как же ужин?

Обычно мама отдыхала минут пять, не больше. Скинет костюм или платье, снимет сережки и часики – и сразу на кухню, готовить ужин.

Мама лежала без света, в совсем темной комнате, одетая, поверх одеяла. Окно было раскрыто настежь, хотя на дворе стоял поздний сентябрь и было прохладно. И еще тоненько поскрипывали дверцы распахнутого шкафа – папа его не закрыл.

Перепуганная, Таня бросилась к маме и закричала:

– Мамочка, ты живая? Ты не мертвая, мамочка? Эй, просыпайся! Ну, пожалуйста, мама! Проснись!

У мамы были холодные руки. Холодные и чужие, не мамины.

Мама медленно открыла глаза и громко сглотнула.

– Господи, Таня! Ну что ты устроила? Конечно, живая! Просто устала и хочется спать.

Мама, конечно, врала – это Таня отлично понимала. Видела и мамины заплаканные глаза, и дрожащие руки. И в тот же вечер прибавились еще две разбитые тарелки – у мамы все валилось из рук.

– Ты… обиделась на него? – осторожно спросила Таня.

Почему-то слово «папа» тогда не произнеслось.

Мама хмыкнула и гордо вскинула голову:

– Вот еще! Чести много! Проживем как-нибудь, а, Танюх? – И, всхлипнув, отвернулась к плите.

К бабушке Оле Таня обычно ездила два раза в месяц. Уезжала в субботу, с ночевкой. Любила бабушкину высокую кровать с деревянной спинкой, большие и пышные подушки с кружевными, чуть пожелтевшими, наволочками (бабушкино наследство).

«Эх, – говорила бабушка, – жаль, Таточка, не доживет эдакая красота до тебя! Истреплется вся! А такого белья уже и не делают! А вот перина, Татуля, твоя!» – и бабушка хвасталась легкой, воздушной периной на утином пуху.

Теперь Таня задумалась – и соскучилась она по бабушке, и поехать хочется. Но вдвоем с бабушкой они уже никогда не будут. А у них были свои секреты. Таня обожала, когда перед сном бабушка Оля рассказывала ей про свое детство, про свою жизнь. Про маленький городок на юге России, где прошло ее детство. Про каменный дом в два этажа: на первом – магазин головных уборов, собственность бабушкиных родителей. Шляпы и шляпки, цилиндры и боливары, боярки и кепки, канотье и капоры, клоши и котелки, токи и федоры, хомбурги и шапокляки – все это продавалось в этом чудесном магазине. И торговля, по словам бабушки Оли, шла замечательно. Жили в достатке – отдыхали на водах, имели свою пролетку, прислугу и бонну. «А потом все закончилось», – вздыхала бабушка Оля.

«Когда – потом?» – спрашивала Таня.

Бабушка вздыхала и махала рукой: «Когда рак на горе свистнул! Слыхала про это?»

Таня продолжала приставать: «Рак? А когда, ба? Нет, в каком году и какого числа?»

Бабушка сурово поджимала губы и дальше рассказывать не желала.

Иногда она рассказывала про свою первую любовь – мальчика Петю, кудрявого и талантливого. Пете прочили яркое будущее пианиста. Не вышло – он погиб в двадцать лет, в революцию. Неохотно бабушка рассказывала про свое замужество, про их с дедом Сергеем скромную свадьбу. «Винегрет и морковный чай, как тебе, а?» – смеялась бабушка, а Таня удивлялась: «А торт, ба? Ну как же – ведь свадьба».

Говорила и про войну, как было голодно и тяжело, просто ужас как тяжело. Из Москвы они не уехали – не захотели. Гасили по ночам зажигалки на крышах, а днем стояли у станков. Бабушка – на деревянном ящике под ногами: иначе до станка не доставала, маленького роста была бабушка Оля. Таня в нее.

В послевоенные годы тоже было не сладко – карточки, карточки… И мука по карточкам, и даже толстые и серые макароны. Маленький сын и вдовство – дед с войны не вернулся. Потом она окончила техникум и получила специальность технолога по льно- и хлопкопрядению. Работала на камвольной фабрике, чтобы получить отдельную квартиру – жили-то в общежитии, не москвичи.

Бабушкина квартира казалась Тане только их вотчиной – бабушкиной и ее. А то, что теперь там будет жить папа, – это было как-то странно и чудно.

И еще ей казалось, что мама может обидеться. Но та сказала:

– Конечно же, поезжай! Бабушка ждет! А про все остальное не думай! Это все взрослые дела, дочка! И тебя они не касаются.

Глупые люди! Ах, какие же глупые люди! Глупые, странные взрослые.

Ее не касается? Ее, их родную дочь? Ну рассмешили!

К бабушке она ездила сама – мама доводила ее до метро, а там Таня все знала. У станции «Сокол» ее обычно встречала бабушка, и они шли медленно, пешком, заглядывая по дороге в магазины и непременно съедая мороженое.

В этот раз Таню встречал папа. Он был тоже смущен – в таких обстоятельствах они встречались впервые. В магазины, конечно, не заходили, а вот мороженое съели, не без этого.

Бабушка делала вид, что ничего не произошло. Расспрашивала Таню про школу, про подружек и учительницу. Сели обедать.

Таня осторожно оглядела бабушкину комнату и быстро поняла, что никакого папы тут нет! В смысле, что он тут не живет – не было ни зубной щетки в ванной, ни папиного одеколона. Тапочки – да, были. Но у бабушки его тапки были всегда. И еще папа очень смущался – на Таню старался не смотреть, по-дурацки острил и подхихикивал. Даже бабушка Оля смотрела на него с осуждением и качала головой.

После обеда папе позвонили, и он быстро куда-то собрался. Таня слышала, как в коридоре бабушка укорила его:

– Совсем спятил, Женя! Ну что там такого случилось? Пожар? Не может тебя подождать? Ты же дочку не видел неделю!

Но папа, что-то тихо, раздраженно ей ответив, все же ушел. Бабушка Оля, напустив на себя показушную бодрость, объявила Тане, что они идут в кино.

Таня отказалась. Впервые от такого удовольствия – кино она обожала! Почему-то ей стало грустно и очень обидно. И еще она сказала, что хочет домой, к маме.

– Ну, Таня, воля твоя! – сказала бабушка и, погладив внучку по голове, добавила: – Да ты не волнуйся, девочка! Все обойдется! И все к этому привыкнут. Взрослая жизнь – это такая нелегкая штука!

Таня заплакала. Ей совсем не нравилась такая «взрослая» жизнь.

* * *

Вскоре все выяснилось – папа жил с новой женой по имени Лиля. С Лилей Таня познакомилась спустя полтора года – на дне рождения бабушки Оли. Было видно, что бабушка недовольна новой невесткой, ей не нравится, что папа ее привел к ней на день рождения, – поджимала губы и покачивала головой. На папу она смотрела с укоризной, но папа, глупо хихикнув и подмигнув Тане, сказал:

– Мам, ну что ты! Танька – совсем большая девица! Скоро просватаем! А, Танюха?

Таня пожала плечом и отвернулась.

Лиля, новая папина жена, ей, честно говоря… понравилась.

Ничуть не хуже мамы, ей-богу! Ну, в смысле красоты и фигуры – Лиля была высокой и очень худой. С папой они были похожи, как брат и сестра. И еще Лиля была молодая. Совсем молодая – просто девчонка – и очень смешливая. Рассказывала что-то и сама смеялась громче всех, откидывая назад красивую, пышноволосую голову.

Бабушка Оля к новой жене сына относилась сдержанно – впрочем, и к прежней его жене, Таниной маме, тоже относилась весьма прохладно.

Лиля сразу, в первый же вечер, подружилась с Таней и стала приглашать ее в гости. Таня смущалась, отводила глаза и лепетала в ответ что-то невразумительное – про уроки, про музыкальную школу, про кружок рисования. Но упорная Лиля настояла – впереди были зимние каникулы, и они собрались на дачу.

Дача, по словам Лили, была «сногсшибательная» – огромная, теплая, с двумя каминами и голландскими печками, чугунной ванной и густым хвойным лесом за окном. Таня подумала и согласилась. Бабушка Оля еле заметно вздохнула и качнула головой – было непонятно, рада она этому обстоятельству или не очень.

А вот мама, как ни странно, обрадовалась.

– На все каникулы? – переспросила она. – На десять дней? Так как же здорово, Танька! А я-то все голову ломаю: куда тебя деть?

Как это – «деть»? Вот еще новости! Тане стало обидно – словно ее пристраивали, как какую-то вещь.

Занятия закончились двадцать шестого декабря, и до отъезда оставалась почти неделя. Таня сидела дома одна и решала – стоит ли делать подарки новой родне? Папу почему-то она тоже причислила к новой родне – вместе с новой женой.

К Новому году, Двадцать третьему февраля и Восьмому марта она всегда делала подарки – разумеется, своими руками. Вышивала на пяльцах, делала аппликации, рисовала или выжигала зверей или цветы на фанерной дощечке.

Мама и бабушка Оля подарки хранили – мама в ящике комода, бабушка в коробке от обуви. Тане это было приятно.

Долго думала и решила – Лиле, папиной жене, она свяжет шарфик. Нашла в маминых закромах клубок синей шерсти и за три дня связала недлинный и узкий шарф. К краям привязала маленькие белые помпоны. Шарф она убрала в свой шкаф – ей показалось, что маме будет не очень приятно, что она так расстаралась для новой жены отца.

С папой было проще – выдумывать что-то особенное ей не хотелось, в глубине души жила на него обида. Купила открытку и подписала: «Дорогой папа! Желаю тебе здоровья и успехов в работе. Твоя дочь Таня Светлова».

А маме давно, месяца два назад, был куплен на сэкономленные от завтраков деньги маленький флакончик рижских духов. Подружка Светка Жукова уверяла, что духи замечательные.

Тридцатого с самого утра Таня была готова – в старую спортивную папину сумку сложила одежду, теплые носки из грубой, колючей шерсти, белье, зубную щетку и несколько книг. На дне сумки лежали синий шарфик с белыми помпонами и открытка. Таня сидела у себя в комнате и рисовала. Ждала папиного звонка.

Мама носилась по квартире, что-то мурлыкала себе под нос и, кажется, была совершенно не расстроена скорым отъездом дочки.

Тане это казалось немножечко странным. Она даже поинтересовалась:

– Мама, а ты не обиделась? Может быть, я никуда не поеду?

Зоя Андреевна слегка покраснела и слишком торопливо начала отговаривать Таню от подобной жертвы:

– Ну что ты, доченька! Ко мне придут тетя Лена, тетя Маруся – я совсем не буду одна!

Мама пекла большой слоеный торт, резала салаты и начиняла утку кислыми яблоками.

Тане вдруг совершенно расхотелось уезжать – дома было тепло, знакомо, уютно. В комнате стояла маленькая елочка, наряженная накануне. На карнизе горела гирлянда разноцветных лампочек, с кухни доносились приятные запахи, и здесь был дом и мама. Здесь был свой двор за окном, телефон и подружка Светка. С ней можно было каждый день бегать в кино на сказки Роу, за мороженым, от которого на морозе ломило зубы, болтаться по улицам, греться в подъезде, укладывая мокрые варежки на раскаленную батарею, и просто болтать о чем угодно, обо всем на свете! А окончательно замерзнув, до «синих носов», прибежать домой, включить горячую воду и долго держать под тугой струей замерзшие ладони, пока ванная не наполнится паром и кончики пальцев не скукожатся, не сморщатся от воды. А потом на кухне поставить на плиту кастрюлю с борщом и ждать с нетерпением, когда из-под крышки появится белый парок и поплывет вкусный запах. Отломить горбушку черного хлеба, с которого посыплются шарики тмина, натереть его чесноком и осторожненько, не дай бог обжечься, налить себе в тарелку борща, бухнув туда здоровенную ложку сметаны.

А перед тем, как наконец начать есть, достать с холодильника огромную, тяжеленную, в дерматиновом зеленом переплете «Книгу о вкусной и здоровой пище». Таня обожала разглядывать цветные картинки и читать «вкусные» статьи и рецепты.

А уж после обеда вообще красота! Завалиться на диван с книжечкой, например с «Дорогой уходит в даль» – любимой, нет, обожаемой книжкой всех девчонок на свете! И перечитывать ее в «сто пятый раз», как говорит мама. Но нет. Так на этот раз не будет. Сейчас она должна уехать из дома, из привычного и родного, из близкого и любимого. Зачем она согласилась? Какая же она все-таки дура!

А Светка уговаривала поехать.

– Ты что? Это же так интересно! Посмотришь на эту новую Лилю – наверняка та будет стараться! Поживешь на шикарной даче, как королева! Эх, мне бы так! – И Светка принималась грустить, представляя, как она проведет Новый год с родителями – вот ведь тоска!

Папа позвонил часа в три дня. Таня услышала, как мама хмыкнула:

– Ну наконец-то! А то я уже решила, что ты передумал! Ну, или твоя, с позволения сказать… – Мама не договорила, видимо, папа ее перебил, и она стала оправдываться и что-то шептать в телефонную трубку: – У меня, видишь ли, тоже есть планы, как ни странно!

Таня очень удивилась – получалось, что мама ждала ее отъезда? И совершенно не огорчилась тому, что дочь ее покидает? На все каникулы, на долгих десять дней? Странно все это… И что там про мамины планы? Совсем непонятно. И для чего она сделала прическу, отстояв два часа в парикмахерской? Для тети Лены и сестры Маруси? Вот чудеса! И новое платье, Таня увидела его в шкафу на плечиках – чудесное новое платье красного цвета, с пояском и двумя кармашками на золотых молниях. И для чего мама вытащила из шкафа туфли на каблуках – выходные. «Выходные и неудобные», – всегда говорила она. Тоже для тети Лены? Ну совсем непонятно! И столько еды? Зачем им втроем столько еды?

Тане показалось, что эти взрослые, ее любимые родители, втянули ее во что-то нехорошее, неправильное, и ей стало обидно. Так обидно, что ехать совсем расхотелось. Правда, и оставаться тоже было как-то не очень. В отвратительном настроении Таня надевала сапоги в прихожей, натягивала пальто и совсем не смотрела на маму.

А мама, веселая и возбужденная, крепко ее обняла, расцеловала и пожелала веселых праздников и чудесных каникул:

– Больше гуляй, Танька! Слышишь? С улицы не уходи! Там же такая красота, на природе! Набирайся сил и здоровья!

Таня хмуро кивнула, неохотно коснулась маминой ароматной щеки и, повесив сумку на плечо, вышла из квартиры. Только в лифте она вспомнила, что забыла отдать маме подарок – тот самый флакончик рижских духов. Вот растяпа! Но не вернулась. «Ну и ладно», – решила она. С обидой решила – не очень-то маме это нужно! Настроение у нее, похоже, и без духов замечательное.

Папа и Лиля сидели в машине. Таня забралась на заднее сиденье и хмуро кивнула. Они переглянулись, но задавать вопросы не стали – и на этом спасибо.

До дачи ехали долго – папа ворчал, что дорога страшно тяжелая, скользко и холодно. «И вообще, дурацкая, Лиля, идея!»

Лиля смешливо и дурачливо отвечала ему, совсем не раздражалась и громко включила радио, из которого доносились знакомые песни. Таня поняла: эта Лиля – человек веселый и беззаботный. И этим она отличается от часто хмурой, недовольной и сварливой – если по-честному – мамы.

Не зря папа называл маму пилой.

Наконец въехали в поселок. Таня смотрела во все глаза – вдоль широкой улицы за высокими заборами стояли дома – крепкие, двухэтажные, с балконами и мансардами.

Высоченные сосны и ели были припорошены снегом. Покачивались и поскрипывали фонари. Из труб на крышах вился мутноватый дымок – наверное, топили камины и печки. В окнах горел свет – сумерки наплывали на поселок медленно, но верно. Мороз потрескивал, и снег вкусно похрупывал. Остановились у высокого забора, и папа выключил мотор. Выбрались из машины. Таня подняла голову и замерла – на темно-синем небе появился узкий ломтик ярко-желтого, словно кусок сливочного сыра или лимона, молодого месяца.

Снег – чистейший, белейший – посверкивал алмазными крупицами. В городе такого и не увидишь.

Дышалось легко и свободно – хотелось вздохнуть поглубже и глотать воздух, как куски мороженого – сладкого и холодного.

Лиля открыла калитку, и они гуськом, друг за дружкой, пошли по узкой нечищеной дорожке по направлению к дому. Дом стоял в глубине лесного заросшего участка – темный, насупленный и страшноватый.

Хозяйка легко взбежала на крыльцо и завозилась с замком. Наконец дверь открылась, и они вошли в дом. Лиля щелкнула выключателем, и огромная комната осветилась оранжевым абажуром над полукруглым столом. Абажур осветил камин с потемневшим от сажи и дыма кирпичом, темные, старинные, огромные кресла и картины на стенах. В доме было, как ни странно, тепло.

– Ну как тебе? – весело спросила Лиля. – Как тебе это все?

Улыбаясь, она обвела комнату рукой:

– Здорово, да? Замок просто!

Таня вздохнула и тихо сказала:

– Красота у вас тут! Я и не видела такого.

– Лилькин отец – генерал, – объяснил папа. – И все у них тут по-генеральски! В смысле – серьезно. Участок, забор, домище. Отопление и прочее. Это тебе не дачка бабушки Оли, а, Тань?

Таня кивнула. Дачка бабушки Оли – именно дачка, иначе не скажешь – была совсем крошечной, в две маленькие комнатки. Правда, с большим крыльцом – верандой, как говорила бабушка. На крыльце стояли стол и два стула – больше не умещалось. Там, на этом крыльце, по вечерам они с бабушкой Олей любили попить чайку – разумеется, с чем-нибудь сладким. Участок тоже был маленьким – шесть соток, больше тогда не давали. На участке росли яблони, сливы и вишня. Из всего этого «богатства» бабушка и варила варенье.

Таня вспомнила бабушкину дачу, загрустила, вздохнула и принялась помогать по хозяйству – разбирать сумки с едой, раскладывать вещи и прочее.

Потом Лиля отвела Таню в ее комнату – так и сказала:

– Это теперь твоя комната, Таня!

Комната была небольшой, но уютной – кровать, письменный стол, настольная лампа и небольшое креслице.

На стене висел потрет юноши – темноволосого, большеглазого и очень красивого.

– Это кто? – осторожно спросила Таня.

– Это мой брат, – отрывисто ответила Лиля и быстро вышла из комнаты.

А Таня села на диван и совсем раскисла.

Даже сама не поняла почему.

Елочные игрушки Лиля принесла со второго этажа, сказала – «из закромов родины» и рассмеялась, объяснила, что они «древние», еще ее бабушки.

Игрушки и вправду были чудные – из позабытого папье-маше, из прозрачного и хрупкого стекла, из плотного картона. Таня перебирала их и восхищалась. Дома, в Москве, игрушки были обычные и скучные: разноцветные шарики, с которых быстро сползала позолота, дурацкие фигурки зверей с плохо прорисованными глазами и ушами. А здесь был какой-то сказочный мир, который оживал в ее голове – Щелкунчик, Белоснежка, Красная Шапочка.

Она так бы и сидела на стульчике возле старого деревянного сундучка, принесенного Лилей. Но дела торопили – Лиля выдала ей валенки, белые, мягкие, легкие. Таня вспомнила, как она ненавидела свои валенки в детстве – черные, каленые, жесткие, в которых не гнулась нога. Лиля засмеялась:

– Эти тоже с историей! Еще моей маме в детстве сваляли! Где-то в Сибири, ты представляешь? В глухой деревне, почти в скиту!

Голубую елку с плотными, мягкими иголками наряжали все вместе – вернее, наряжали Лиля и Таня, а папа чистил дорожки.

Странно, но о новогоднем столе папина жена, казалось, совсем не заботилась – дома, например, мама недели за три начинала беспокоиться и хлопотать: майонез, маринованные огурчики для оливье, жирная и несоленая селедка, шпроты, апельсины и что-нибудь на горячее. Мама бегала по магазинам, радовалась удаче и что-то черкала в своей записке, напряженно покусывая губу.

Вечером, совсем поздно, когда Таня уже давно здорово проголодалась, Лиля как будто случайно вспомнила:

– Ой, а мы же не ужинали! Ты, наверное, хочешь есть?

Таня сглотнула слюну и кивнула. Папа смотрел телевизор и жевал кусок хлеба с колбасой, отломанная горбушка и толстенный кусок колбасы.

«Странно, – подумала Таня, – когда мы жили вместе, папа врывался в квартиру и тут же, незамедлительно, требовал ужин. А перекусы он ненавидел».

Лиля задумчиво стояла у раскрытого холодильника. На лице ее была абсолютная растерянность и даже испуг.

– Может, помочь? – осторожно спросила Таня.

Та очень обрадовалась:

– Ой, правда! Здорово! Я ведь совсем, знаешь ли… Ну, не по этому делу! Не научили – всегда в доме была домработница, ну, как бы точнее выразиться… – Лиля смутилась, – помощница, да! Тетя Нюра всю жизнь с нами жила – она и готовила. И еще нас с мамой растила, ты представляешь? Сначала маму, а потом и меня! – И Лиля опять засмеялась.

А Таня принялась за хозяйство. Самое легкое и любимое – макароны. Они, конечно, нашлись. Сверху – тертый сыр и крутое яйцо. Яйцо мелко порезать. Ну очень вкусно! Вкусно и быстро – этому блюду Таню научила подружка Светка. Светка ненавидела «обедики» – так она называла супы и котлеты. После школы шли к ней и варили макароны.

Итак, через полчаса на столе стояла миска с дымящимися макаронами, присыпанными сыром и яйцами.

Лиля восхищенно хлопала глазами:

– Ну ты у нас гений, Танюш! – И все обращалась к папе, предлагая и ему восхищаться талантливой и смекалистой дочерью: – Нет, Женька! Ты посмотри! Волшебница прямо! Чтобы вот так, минут буквально за десять?

– Вот и учись, дорогая! – усмехнулся довольный отец. – Пора бы, как думаешь?

Ночью Таня проснулась и подошла к окну – за окном стоял густой, темный лес, а над ним, над самыми макушками черных деревьев, лежало тоже темное, почти черное небо, усыпанное мириадами звезд. Было таинственно и пугающе красиво. Чуть поскрипывали деревянные половицы, немного дуло из щелей. Таня замерзла и забралась под одеяло. Ей снова стало грустно – она вспомнила маму, оставшуюся в пустой квартире в самый веселый и домашний праздник, и ей стало так жалко ее, что из глаз потекли слезы.

Утро было ярким и солнечным – на сосне сидел красноголовый дятел и монотонно отбивал привычную дробь. На рябине еще держались последние, не склеванные птичьим народом, красные, словно стеклянные ягоды, и там примостились два снегиря – пухлые, нахохлившиеся, серьезные, словно поспорившие о чем-то супруги.

Таня вышла из комнаты и поняла, что все спят – в доме было оглушительно тихо. Она быстро оделась и вышла во двор. Белоснежный снег искрился на солнце и скрипел под ногами. Было морозно. На чистейшем, без единого облачка, холодновато-голубом небе светило неяркое ленивое солнце.

По забору пробежала пегая тощая белка.

Таня прошлась по дорожке, свернула с нее и набрала в валенки снега. Он начал подтаивать, и она решила, что пора идти – наверное, нужно готовить завтрак. На папину молодую жену она не рассчитывала. В доме было по-прежнему тихо. Таня нашла муку, молоко, яйца, большую миску и принялась за блины.

Вскоре спустился папа и, поводя носом, показал дочке большой палец:

– Умница, Танька! От Лильки моей толку чуть. Ну ты и сама поняла.

Сели за стол вдвоем. Папа махнул рукой:

– Что ты, какое там «обождать Лилю»? Лиля у нас будет спать часов эдак до двух дня, и никак не меньше! Что поделаешь – генеральская внучка! Избалованная девчонка – ты же заметила.

Таня не понимала. Нет, честно, не понимала! Спать до двух дня? Не приготовить мужу и гостье завтрак? Не подумать о праздничном столе? Нет, чудная она, эта новая папина жена! Неплохая, даже хорошая, но странная очень! А папа, похоже, относится к этому с юмором. Вот чудеса!

Таня прекрасно помнила, как папа злился на маму, если, например, не был вовремя готов обед, не постирана или не поглажена рубашка. Если мама бросала на спинку стула юбку или жакет, папа сердился, а мама презрительно хмыкала: «Аккуратист!»

Здесь же… На кухонном столе валялась Лилина расческа. Дубленка была брошена на пол в прихожей. А дамская сумка стояла на холодильнике! Вот чудеса! Ну и ладно! Что Таня занудствует, как бабка? Какая ей разница, что делает эта Лиля или чего не делает? В конце концов, не ей же с ней жить! А папа… Так он ушел к ней от мамы и единственной дочери. Значит, любит?

Лиля и вправду спустилась только к обеду, точнее, к обеденному времени: обеда и не предполагалось. Была вялой, словно не выспалась, и какой-то заторможенной, что ли? Таня вспомнила, как в выходные и в праздники мама с раннего утра уже хлопотала на кухне.

Лиля была неразговорчива, сидела у окна, пила кофе и молча смотрела в окно. Папа хмуро читал газету.

Таня поняла, что она лишняя, и ушла к себе. Прилегла на кровать, взяла книжку и вскоре уснула.

Проснулась она от голода и от шума – кто-то громко разговаривал за дверью, были слышны громкие звуки, хлопанье дверей, топанье шагов и взрывы смеха.

За окном было уже темно. «Скоро Новый год», – подумала Таня и, причесавшись, вышла за дверь.

В большой комнате, где стоял стол и висел абажур, весело потрескивали в камине дрова. В креслах, на диване и стульях сидели несколько мужчин и молодых женщин. Они оживленно разговаривали, перебивали друг друга и смеялись – было видно, что все хорошо знакомы, друг другу рады и им очень весело.

Лиля сидела на коленях у Таниного папы, обвив его шею тонкими длинными руками, и, изящно наклонив красивую голову, прихлебывала из его бокала. Ее обычно бледное, почти белое лицо раскраснелось, и на нем ярко блестели огромные шальные глаза.

Увидев Таню, она спрыгнула с отцовских колен и радостно закричала:

– А вот и наша дочка, ребята!

Все повернули головы и посмотрели на Таню.

Таня залилась румянцем смущения, бросив на папу испуганный взгляд.

Гости равнодушно посмотрели на девочку и снова занялись своими делами. Про Таню они тут же забыли. Она немного посидела в уголке в гостиной, а потом ушла к себе в комнату и попробовала читать. Но было так шумно и так одиноко, что совсем не читалось.

Странное дело – на дворе новогодняя ночь, возле крыльца серебрится игрушками нарядная елка, совсем рядом, за дверью, ходят, смеются, общаются красивые и нарядные люди, а Таня шмыгает носом и больше всего на свете хочет исчезнуть с лица земли.

Вспомнили о ней уже под бой курантов и громкий коллективный отсчет ударов часов – в комнату влетел папа и, схватив ее за руку, выволок в коридор.

Компания сидела за столом, на котором вразнобой были расставлены закуска и разнокалиберная, явно из разных домов, посуда. Было это хаотично, некрасиво и даже неряшливо – словно из сумок каждый достал то, что привез. Впрочем, наверное, все так и было.

Везде стояли уже оплывшие свечи и вкусно пахло дровами и воском. Тихо играла музыка. Таня села с краю и сложила руки на коленях. Раздалось громкое «ура», и все стали чокаться бокалами с шампанским. Папа подошел к Тане и потрепал ее за щеку:

– Грустишь, милая?

Таня еле сдержалась, чтобы не разреветься, и качнула головой:

– Нет, все нормально.

Папа кивнул, тут кто-то окликнул его, и он отошел.

Народ веселился – много пили, громко чокались, смеялись, танцевали и снова смеялись – было то, что всегда сопровождает любой праздник и любое веселье.

Танцующие пары, казалось, сплетались телами и не замечали вокруг никого.

Таня поискала глазами папу и увидела, как он крепко держит Лилю за руки и что-то раздраженно и тихо ей говорит. Лиля ответила ему и резко выдернула свои руки.

– Отстань! – услышала Таня. – Не трогай меня, хотя бы сегодня!

Папа дернулся и отвернулся от Лили. На его лице застыла странная гримаса недовольства, отчаяния и тоски.

Таня тихо вышла в прихожую, надела валенки, накинула пальто и выскользнула во двор. Она быстро дошла до калитки, толкнула ее и оказалась на улице.

Темную улицу слабо освещали горящие окна – их было немного. В окнах была видна жизнь – двигались силуэты людей, танцующие фигуры, отсвечивали экраны телевизоров и вспыхивали разноцветными лампочками наряженные елки. А Таня все шла по бесконечной и занесенной тропинке – не зная куда.

Никогда, никогда в жизни – а эту ночь она запомнила ярко, поминутно и даже посекундно, подробно и тщательно, – никогда в жизни она не была так одинока и так безнадежно несчастна.

Ей даже расхотелось домой к маме, в те минуты маму она считала предательницей – так легко расстаться в новогодние праздники! Совсем не грустить по этому поводу! Значит? Да нет, господи! Глупость какая! А к чему тогда это новое красное платье? Эти неудобные лодочки на каблуках? Эта прическа и эта дурацкая утка в яблоках? Неужели? Неужели мама наврала? Наврала про тетю Лену, Марусю и про все остальное? Неужели мама ждет гостя, мужчину?

Это открытие потрясло Таню до глубины души. Господи, да конечно же! Именно так – мама обманула ее! Мама ждет гостя! И еще – все врут! Все взрослые – наглые и беспардонные лгуны! У всех своя жизнь, и до Тани нет никому дела! Она не нужна маме и, уж конечно, папе с этой его новой Лилей! И никому нет дела до девочки, одиноко бредущей среди почти пустого поселка по снежным турусам, по занесенным снегом пустынным улицам, по темноте – вдоль густого и черного леса, вдоль тоскливых заборов.

Никто и не заметит ее отсутствия – ни развеселый папа с его молодой женой, ни уж тем более мама в новом красном платье и с новой прической. Кстати, как там она? Утка, наверное, съедена, миски с остатками салатов сброшены в раковину. «Наполеон» давно разрезан и ополовинен.

А мама… Мама обнимает чужого мужчину и медленно топчется в танце посредине полутемной комнаты, прикрыв глаза и положив голову ему на плечо.

Таня остановилась – ей сделалось так страшно и жутко, что сердце забилось у самого горла. А дальше? Что делать дальше? Нет, не сейчас, не сию минуту, посреди почти пустого и темного незнакомого поселка.

Не сейчас, а вообще? Как жить, когда самые любимые, самые родные, самые-самые тебя предали? Когда ты никому не нужна и всем только мешаешь?

Лучше всего – умереть! Вот сейчас, прямо здесь, среди снега, мороза и огромного Таниного отчаяния, бескрайнего одиночества.

Она стояла, чувствуя, как леденеют руки в тонких варежках и мороз пробирается под пальто.

Потом шагнула с тропинки и тут же провалилась в рыхлый сугроб. В валенки набился снег, стало совсем холодно и влажно. Таня села в сугроб, потом легла, раскинув руки и ноги, долго смотрела в темное небо, принялась считать звезды, увидела Малую Медведицу, помахала ей озябшей рукой и решила, что нужно уснуть.

Усну – и не проснусь, вот так. Чтобы вам не мешать – маме с ее незнакомым гостем, папе с его странной Лилей и всей развеселой гоп-компанией. Всем. И вот вам последний привет!

А завтра или в крайнем случае послезавтра – завтра-то всем будет не до прогулок, все будут спать, – когда народ потянется к электричке, ее и найдут. Найдут маленькую замерзшую девочку в синем пальтишке и белых валенках.

Главное, чтобы не началась метель и ее не занесло – тогда не найдут еще долго, вяло подумала Таня и почувствовала, как ее клонит в сон.

«Вот и хорошо, – мелькнуло в голове. – Вот и очень здорово! А вы веселитесь! Вам же никто не мешает! И я – в том числе». – И Таня уснула.

Когда она открыла глаза, то тут же зажмурилась. Глазам стало больно от яркого света. Таня услышала, как женский голос тихо, но сердито цыкнул:

– Не соображаешь? Включи лучше ночник!

Сквозь ресницы Таня увидела папу и Лилю – папа сидел в кресле возле кровати, обхватив голову руками. Лиля стояла рядом, положив ему руки на плечи. Позы их были такими отчаянными, что Таня, испугавшись, плотно сжала веки. Очень хотелось пить, губы спеклись и болели.

Не выдержав, она тихо попросила воды.

И тут же, в ту же секунду услышала, как громко и отчаянно разрыдался папа и как вторила ему Лиля, его новая жена и совершенно чужой человек. А потом эта самая Лиля осторожно поила ее теплой водой из маленькой ложечки и нежно гладила по голове и все приговаривала:

– Все будет хорошо, девочка! Ты нас прости!

Лиля плакала, и ее слезы падали на Танину руку. Таня отвернулась и тоже заплакала. Ей было стыдно и очень больно – болели и губы, и глаза, и щеки, и все лицо. И даже кожа на голове. Болели руки, ноги, все тело и все то, что есть у человека внутри. Что – Таня знала не очень, ну легкие, почки. Кажется, печень. И еще, конечно же, сердце. Где оно точно находится, Таня только предполагала – где-то слева, сбоку, между животом и подмышкой. Его она и обнаружила именно тогда, в ту страшную черную ночь.

Почти все время она спала. День сменялся ночью, свет за окном медленно гас, и было по-прежнему тихо, словно в доме все ходили на цыпочках.

На краю ее кровати попеременно сидели то папа, то Лиля. И она видела сквозь ресницы, что папа продолжал сидеть в той же позе – уронив голову в руки. Лиля поила ее чем-нибудь теплым – сладким чаем, кисловатой водой, пресным бульоном.

А однажды утром Таня узнала знакомую руку – на кровати сидела мама и неотрывно смотрела на нее. Мамина рука была прохладной, и Таня чуть поморщилась и приоткрыла глаза. Мама беззвучно плакала и гладила Таню.

Потом, спустя время, на семейном совете – расширенном, как пошутила мама, – было принято эту тему больше не обсуждать. Расширенном потому, что собрались все вместе – папа с Лилей и мама с Мишей. Так звали нового маминого мужа. Или почти мужа, как коротко объяснила она.

Миша, надо сказать, Тане понравился – ничего плохого в этом Мише не было, и она поняла это сразу.

Пару раз приезжал врач – точнее, его привозил Миша, новый мамин муж. Врач оказался его близким приятелем.

Он отпускал какие-то шутки, пытался рассмешить Таню, и однажды ему это почти удалось: Таня улыбнулась, хотя было еще больно – губы были словно склеены клеем. У постели Тани дежурили поочередно – мама с Мишей и папа с Лилей. Говорили все шепотом, но даже этот громкий шепот был невыносим – у Тани все время болела голова. Через дней десять, аккурат к концу каникул, Таню осторожно одели, вывели на улицу – у ворот дачи стояло такси.

Папа взял ее за руку и прижал ее к своему лицу. Таня запомнила, как укололась щетиной. И еще она услышала его тихое, почти неслышное «прости» и почувствовала горячую влагу на своей ладони. Потом прощалась Лиля, моргая испуганными и виноватыми глазами, и тоже все повторяла «прости».

Наконец они сели в машину и поехали. Таня дремала на заднем сиденье и слышала сквозь сон, как мама просила таксиста:

– Бога ради! Везите аккуратно! Наша девочка очень слаба! Как хрустальную вазу, вы меня поняли?

Таксист недовольно хмыкнул:

– Ну уж, как вазу! Скажете тоже!

Дома было хорошо – все знакомо, любимо и близко. Усталая, Таня счастливо закрыла глаза: вот и кончились эти каникулы – и слава богу! Как же хорошо, что она наконец дома!

В школу она пошла спустя месяц – раньше не разрешал врач, да и сил было мало. Приходила Светка – приносила уроки и рассказывала школьные новости. Но Таня быстро уставала, и ей хотелось, чтобы подружка поскорее ушла.

Она смотрела в окно и видела, как на ветках сидят нахохлившиеся воробьи, большущие вороны, галдящие гортанно и громко – вороны были похожи на ворчащих и злобных старух.

Мама и Миша дежурили поочередно. Через день приезжал папа – один или с Лилей. И все они, включая Лилю и Мишу, говорили, как они любят ее и как в ней нуждаются.

Той новогодней ночью первым спохватился кто-то из гостей: «А где ваша девочка, люди?»

Бросились искать девочку и не нашли.

Папа выскочил в прихожую и обнаружил пропажу пальто и валенок. На улице скрипела и покачивалась распахнутая калитка, и были еще заметны следы на снегу. Все бросились на поиски – благо метель еще не началась и по следам найти Таню оказалось не сложно. А после того, как ее принесли домой, совсем скоро, метель началась, и сильная. Ну, словом, все понятно.

Диагноз звучал так: легкая степень обморожения верхних и нижних конечностей, пневмония верхней правой доли легкого, возможно, и пиелонефрит.

* * *

Таня слышала, как мама говорила с кем-то по телефону:

– Родить? Это вряд ли! Ну после такого, ты ж понимаешь! Если только… – Мама замолчала и проговорила: – Тогда это будет огромное чудо!

Вылезали из случившегося долго. Ох как же долго! И конечно, не вылезли до конца – пиелонефрит еще частенько напоминал о себе. Став взрослой, больше всего Таня боялась, что не сможет родить.

Спустя много лет мама обмолвилась как-то:

– Мы, Танька, тогда чуть не сдохли, что правда, то правда. Этот невыносимый развод, как по живому. Новые семьи. И тут еще ты со своими чудесными штучками! – И тут же поспешно добавила: – Но при этом остались людьми, вот как бывает! Благодаря, как ни странно, тебе, нашей дурочке.

Когда Таня поправилась, все вернулось на круги своя – папа и Лиля приезжать перестали, Миша вскоре окончательно переселился к ним, все работали, Таня наконец пошла в школу. И еще она поняла – не случись тогда той самой драмы, как говорила мама, все бы по-прежнему думали только о себе. Даже самые близкие были заняты только собой, своей личной жизнью. После ее болезни они все ненадолго сплотились, а потом все снова распалось – на две семьи, на две отдельные фракции.

Папа и мама… Самые близкие и любимые люди. Что ж, у них своя жизнь. У мамы есть Миша, у папы – Лиля, и дай им бог, как говорится. Мама права:

– Сколько людей расходятся, Таня! И никто от этого еще не умер, ты мне поверь!

Но какое Тане было дело до всех остальных? Пусть даже их тысячи и миллионы! Лично ее интересовала только ее семья – ее мама и ее папа. А на всех остальных наплевать.

Однако, как всегда бывает, постепенно смирилась с ситуацией и зажила новой жизнью – а куда деваться?

Миша, мамин муж, оказался человеком хорошим – к Тане относился ровно, с пониманием и уважением. В помощи никогда не отказывал, на просьбу всегда откликался – словом не отчим, а сплошное везенье.

К отцу и Лиле Таня ездила нечасто – у всех свои проблемы и заботы. Но там принимали ее хорошо. Лиля, казалось, всегда ей была рада, ну а про папу что говорить?

Но Таня чувствовала, что всем, по большому счету, до нее нет особого дела. Здорова? В школе все гладко? Подружки в порядке? Ну да и ладно – значит, все хорошо.

Папина жена в подружки не набивалась, а маме хватало забот – семья, дом и муж. Таня мечтала о сестре – ох, если бы… Но мама и Миша об этом, похоже, не думали. Миша был страстно увлечен своей работой – работал он завлабом в физическом институте.

Мама посмеивалась и говорила, что он – человек «не от мира сего». «Куда нам рожать, Танька? Ты что? Ведь он и не заметит этого нового ребенка! – отмахивалась мама. – Да и потом… Мы с тобой, знаешь ли, так нахлебались!» – мама всхлипывала.

«Жаль… ах как жаль, – часто думала Таня. – Вот родили бы они ребеночка! Как бы я им помогала! Я бы гуляла с ним во дворе, укладывала спать и пела колыбельную, стирала бы его ползунки и пеленки. Варила кашу и бегала на молочную кухню. И братик или сестренка точно были бы моими!» Но мама и говорить на эту тему отказывалась.

Мама была, конечно, права насчет Миши. Был он совершенно безрукий – новая лампочка, которую Миша пытался вкрутить взамен перегоревшей, трескалась у него в руке, и все бросались останавливать кровь. Кран, который однажды он попытался починить, тут же оказался свернут, и вода рванула бурным потоком, обварив «кудесника» с головы до пят. Потом лечили ожоги. Картошку он ставил варить без воды. Макароны кидал в холодную воду. Перчатки терял через день, а шапку в магазине или в метро забывал раз в два месяца. Да, Миша был не помощник – чистая правда. Хороший человек, а неприспособленный – куда с таким рожать? Мама, конечно, права.

Дружба со Светкой, естественно, продолжалась. По вечерам они мотались по району и выдумывали всякие небылицы – Светка обожала приврать про свои несуществующие любовные приключения. Таня понимала, что все это выдумки, но Светка врала так самозабвенно и так интересно, что иногда Таня забывалась и начинала ей верить.

Первый серьезный роман случился у Светки в десятом классе. Студент Слава был недурен собой, учился в строительном, жил в общежитии, потому что приехал из другого города. Там и случилось Светкино грехопадение – аккурат на зимние каникулы, десятый класс.

– А не боишься? – шепотом спрашивала Таня. – Ну, если что?

Светка презрительно фыркала, кривлялась перед зеркалом и с укоризной смотрела на Таню:

– А чего мне бояться? Ты мне объясни!

Таня смущалась, краснела и, опустив глаза, еле выдавила:

– А если… ребенок?

Светка заливалась беззаботным хохотом:

– Я что, дура? Совсем без мозгов? Нет, ты совсем, Танька, чокнулась! Мы что, не понимаем? Какой ребенок? В наши-то годы? Чтобы жизнь себе перекорежить?

Таня краснела и пожимала плечами.

– Славик мой – взрослый мужик! – продолжала Светка. – Ты понимаешь? И это, подруга, его проблемы! – Она прищуривалась и осуждающе качала головой: – Ну, ты даешь, мать! Ребенок! А на фига?

– Совсем не хочешь? – удивилась Таня.

Светка уставилась на нее, словно впервые увидела:

– Что значит хочешь – не хочешь? Да я и не подумала об этом ни разу! Сначала – учеба, институт. Потом – хорошая работа. Дальше – брак и семья. Квартира, машина. А уж потом заведем и ребенка!

– Заводят собаку, – тихо ответила Таня. – Или кота.

«Умелый и опытный» Славик надежд и уверенности Светки не оправдал – она залетела. Случилось это в июне, перед самым выпускным, куда она явилась зеленая и замученная. Ее все время тошнило. Светкина мать, ушлая тетка, казалось, ничего не подозревала – та ей врала, что отравилась, а после этого разыгрался гастрит.

После торжественной части и вручения аттестатов Светка сразу ушла. Таня ушла вместе с ней – как же, подруга! Хотя уходить с выпускного было ужасно жаль – впереди были концерт и праздничный ужин.

В нарядных платьях и туфлях они сидели в беседке детского сада, и Таня, как могла, утешала подругу.

– Может быть, все же родишь? – спросила она осторожно.

Светка накинулась на нее:

– Да ты совсем ненормальная, а? Какое – родишь? И от кого? От этого говна, который исчез в ту же минуту, как только узнал? Да и мать меня разорвет – ты ее знаешь! Да и вообще, родить – сейчас? В семнадцать лет? У меня совсем другие планы – профессия и нормально обеспеченный муж! С квартирой, машиной и перспективой! Я просто мечтаю из дома уйти! – добавила Светка с тоской. – Как все достали!

Все правильно, Светка права.

Отец Светкин попивал и погуливал – особенно и не скрывая. А Светкина мать, тетя Люда, боролась с мужниным пьянством и «гульками», как она называла его непродолжительные, но яркие загулы. Тетя Люда жила в твердой уверенности, что от хорошей жены муж не уходит! А у хорошей жены чистота в доме, полный шкаф отглаженных рубашек и брюк, вкусный обед из трех блюд – все это называлось «уютная обстановка». А кто от хорошей жизни уйдет? Правильно – только дурак! Она была абсолютно убеждена в своей правоте и неукоснительно исполняла намеченную программу.

Женщина она была красивая, но какая-то тяжелая – тяжелый взгляд, тяжелая поступь. Работала она сервизницей в ресторане и, понятно, «химичила». Тащила оттуда посуду и, конечно, еду. Как говорила сама – деликатесы. На казенных тарелках лежали корзиночки с салатами, копченая колбаса, заветренная осетрина и прочая снедь.

– Ну, – радостно восклицала Светкина мать, разложив деликатесы, – и куда он уйдет от такой красоты? Где еще он так будет питаться?

И «баловала» любимого мужа – то дубленку притащит, то японский магнитофон. Покупала у спекулянтов за бешеные деньги, как говорила Светка. Тот радовался как ребенок, затихал ненадолго – и снова в поход.

Однажды на пороге семейного дома возникла любовница. В руках она держала пачку фотографий, подтверждающих крепкую связь, – они в ресторане, в кино и даже на курорте, в санатории, куда путевку доставала, естественно, тетя Люда. Она стояла на пороге и хмуро смотрела на нежданную гостью. Отсмотрев фотографии, подняла тяжелые веки:

– Ну? И чего тебе надо?

Дамочка растерялась и хлюпнула носиком:

– Я… Просто хотела вам показать!

– Показала? – сурово спросила Людмила Васильевна.

Тетка кивнула.

– Ну а теперь иди на …! – рыкнула законная и легонько толкнула любовницу в плечо.

Та пошатнулась, расплакалась и, кажется, испугалась – по лестнице летела, словно Карлсон с пропеллером. А тетя Люда демонически хохотала ей вслед. Отхохотавшись, легла на диван и зарыдала.

Светка родителей презирала: отец – жалкий прихлебатель и пьяница. А мать бьется за него всю жизнь, за такое «добро»! И как ей не стыдно? Ведь как унизительно! Всю жизнь прыгает перед этим козлом, кланяется, приседает – а ведь все на ней! Все! А он без нее пропадет.

Хотя кто из них пропал, а? Не пропадет – пристроится тут же! И еще помоложе найдет!

Все это она часто излагала Тане, та молча слушала подругу, ничего не комментируя: ох, у всех дома не очень складно и сладко, что говорить.

Через четыре недели Светка сделала аборт.

Мать ее уехала в санаторий, а папаша, понятное дело, дома не появлялся.

Таня в ту ночь ночевала у Светки.

– Ну как ты? – спросила она. – Как все прошло?

– Да нормально! – отмахнулась Светка и засмеялась. – В рабочем порядке!

Больше они к этой теме не возвращались.

К шестнадцати годам невысокая и худенькая Таня оставалась подростком.

Однажды слышала, как мама делится с Мишей:

– И в кого она такая Дюймовочка? Ах да – в бабку Олю! Та тоже от горшка два вершка, метр с кепкой. И эта… Просто подросток тринадцати лет. Ни прически, ни косметики, ни тряпок модных не просит – чудная девка у нас! Чудная, ей-богу! Сейчас таких нет. А ухажера ей будет найти не просто – сейчас такие не в моде.

В институт Таня поступила легко – книжная, спокойная девочка, к экзаменам готовилась дни напролет.

Однажды Таня подслушала мамин разговор с подругой. Та жаловалась на разгильдяя сыночка и, видимо, спросила, как Таня.

Мама в ответ рассмеялась:

– Да здесь я спокойна, как танк! Послушная девочка, никаких хлопот и забот – только учеба. Кавалеры? Что ты, о чем? Танька и мальчики? Ха-ха-ха! Это и вовсе не про нее! Кажется, она так глубоко застряла в детстве… Нет, нет никаких мальчиков. Да и слава богу – успеет еще! Пусть поступает, а там уж… Ой, такие сейчас девицы! Господи не приведи! Слушаю коллег – и волосы дыбом! Все уже, понимаешь? Ну, в смысле – живут! Да, да, в том самом смысле! Ну, ты поняла! А моя, тьфу-тьфу-тьфу, абсолютный ребенок! Конечно, слава богу, – рассмеялась мама, – о чем ты? Да, мне повезло!

«А мне? – загрустила Таня. – По-моему, нет».

Ребята совсем не обращали на нее внимания. «И дело тут не в красоте, – авторитетно заявила Светка. – Просто… ты… какой-то синий чулок! Нет, правда! Ну посмотри на себя!»

Таня обиделась:

– А что же не так? То, что я не курю и не мажусь, как все? А, ну да! Еще не пью водку и не матерюсь! – И она делано рассмеялась.

Светка удар отбила:

– Водка тут ни при чем! И мат ни при чем! И косметика даже! Дело во взгляде, моя дорогая! Ты скучная, как первый рабочий день после отпуска! Скучная и тоскливая! Ходишь и смотришь себе под ноги! И глаза у тебя как у рыбы! Причем рыбы уснувшей!

Конечно, Таня обиделась. Еще бы! Но что получалось? Все считали ее синим чулком: мама, подруга. Папина Лиля как-то потрепала ее по щеке:

– Таня! Когда приведешь кавалера? – И тут же вздохнула, не дождавшись ответа: – Ясно. Ну что ж, будем ждать!

И никто, ни одна живая душа, даже самые близкие – мама, Светк, – не догадывались, какие страсти бушуют у Тани в душе. И совсем не об учебе мечтает их тихая девочка! А мечтает… о ребеночке.

«Ну, я вам всем покажу! – мстительно думала она. – Вам кажется, что я – наивная дура?»

И показала. Очень скоро показала, надо сказать. Глупость, случайность, нелепость – залететь с первого раза?

Светка пялила на нее широко раскрытые глаза:

– С первого раза? – И снова повторяла – уже по слогам: – С пер-во-го? Ну ты и дура, подруга!

Бойкая Светка была растеряна, ошарашена и напугана – да еще как! «Ты же не я», – повторяла она.

А тихая Таня – робкая, несмелая, книжная Таня – была совершенно спокойна, сидела на диванчике в собственной комнате и улыбалась – загадочно и глуповато.

Таня молчала и, казалось, ушла в себя. Светка орала и требовала ответа: кто, где, когда?

Просто название передачи.

Таня не отвечала.

Светка моталась кругами по комнате, крутила пальцем у виска и непотребно ругалась.

Таня позу поменяла спустя полчаса – откинулась на спинку дивана, забросила руки за голову, и на ее лице появилась блаженная улыбка.

Когда Светка грохнула стулом об пол, Таня наконец громко вздохнула, приподнялась и тихо, но твердо сказала:

– Что делать? Разве непонятно? Конечно, я буду рожать!

Светка опустилась на еле выживший стул и прошептала:

– Ну да… Я все поняла! Ты точно больная!

Таня, соглашаясь, кивнула и встала с дивана.

– Слушай, а пойдем поедим. Есть очень хочется, правда!

Светка поплелась за ней на кухню, продолжая причитать и поносить ее последними словами.

В это же время Таня деловито нарезала бутерброды и грела суп – любимый, перловый:

– А, красота! Светка, ты любишь перловый?

– Я вообще уже ничего не понимаю, – обескураженно ответила Светка. – Ну что… Наливай! Что с тебя, с дуры, возьмешь?

Потом, конечно, начались разговоры.

– Ладно, не хочешь колоться – дело твое! – кипятилась подруга. – Но тетя Зоя, Миша. Отец с этой Лилей! Что делать с ними? Нет, ты ответь!

Таня налила себе добавки:

– Не будешь? А я, знаешь ли…

Потом наконец отодвинула тарелку и спокойно сказала:

– Свет! А что ты волнуешься? Да все будет нормально! Ну не выгонят же они меня на улицу, а? – И она, улыбнувшись, погладила себя рукой по животу.

– Ну, не знаю… – протянула Светка. – Моя бы меня точно выкинула!

«Бедная Светка, – подумала Таня. – Ишь, как ее проняло!»

Правду она подруге так и не сказала. И маме не сказала. Ну а уж всем остальным и подавно. Стыдно было? Наверное, да. Да и рассказывать-то было нечего – точнее, ничего интересного. Честное слово. Обычная студенческая вечеринка по поводу сдачи первой сессии в большой, свободной от родственников квартире. Красное вино, белое вино. Далида из магнитофона. Мальчик Паша из параллельной группы. Обычный мальчик, ничего примечательного. Не наглый, не громкий – скорее всего, не особенно опытный. Впрочем, думать надо бы было ей – так принято.

Удалились в свободную комнату. Зачем? Целоваться.

Паша робел, пыхтел, гладил ее потными руками. Было немного неловко, смешно, но не противно. Оба как малые неумелые дети, стеснялись друг друга, робели. Так все и вышло – совсем не загадочно, не романтично. Обыденно, да…

Таня читала – так бывает. В общем, нечего обсуждать – что было, то было. Через пару дней встретила его в институтской столовой – кажется, он ее не узнал. Или – сделал вид, что не узнал? Смутился? Может быть, так. Чуть покраснел, столкнувшись с ней взглядом, и тут же отвел глаза.

Бывает! Мы странно встретились и странно разойдемся.

Я тоже забуду тебя, Паша! Вернее – забуду твое лицо. Губы твои забуду и руки. Запах забуду. Всего тебя, в общем хорошего… Я ни на что не претендую – поверь!

Но – вот что странно! Навсегда остался в памяти привкус дешевого белого вина «Апсны» и голос Далиды – навсегда, на всю жизнь.

* * *

Кстати, потом, спустя годы, сходства сына с отцом она не находила – во-первых, не искала, а во-вторых, почти не помнила Пашиного лица. Да и свет был неяркий.

Но слова плохого о нем – ни-ни! Никогда! Пусть будет здоров и счастлив! И еще – спасибо за Митьку!

Потом, конечно, было несладко – мама, папа, бабушка… Да… Лиля и Миша. Вся ее большая «семья» реагировала бурно. Разве что Миша был сдержан. Но что ему, собственно? Ему легче всех. А мама плакала и никак не могла поверить: «Таня? Моя Таня? И так? Так обойтись со всеми нами? Книжная девочка, удачная девочка? Моя послушная, спокойная и хорошая дочь? Гордость моя и надежда? Да, учудила… А что скажут люди? Нет, мне, конечно, почти наплевать… Но все-таки – что скажут люди?»

«Зоенька, какие люди? – переспрашивал Миша. – Какие там люди? На всех наплевать. Но как-то неловко – да, в самом деле… неправильно как-то – здесь я согласен».

Мама, очухавшись от первого ужаса, принималась кричать. Таня затыкала уши и уходила к себе. Мама рвалась в комнату, а Таня сидела на диване и смотрела в окно. Однажды ответила:

– Не мешай мне наслаждаться!

– Чем? – Обалдевшая мама застыла со сковородкой в руках.

– Счастьем! – просто ответила дочь и прошла мимо, слегка задев маму плечом.

Конечно, было жалко бабушку Олю – та разболелась от «дурных» новостей так, что почти не вставала.

Папа бросил маме коротко и жестко:

– Полюбуйся на плоды твоего, так сказать, воспитания!

Мама, конечно, ответила, да так, что…

Таня закрыла дверь в свою комнату – только б не слышать.

В Танину сторону папа почти не смотрел, будто брезговал.

И реакция Лили: «Ну что удивляться? Странная девочка. Помните, как ушла умирать в Новый год? Вот-вот, вспоминайте! Легла себе в сугроб – и до свидания, родня! Я так решила! В тихом омуте… Вы что, забыли? Вы так и не поняли? Танечка наша еще ох как заставит нас всех удивиться. А вообще, – заключала Лиля, – оставьте ее в покое! Вы что, мои дорогие? Это серьезно! А вы и не поняли!»

Светка находилась в полной растерянности – сначала эта новость, объявленная Таней совершенно спокойно и даже буднично, ввела ее в легкий транс. Потом Светка наконец поняла, что это серьезно – эта дура и вправду родит. И Светка замолчала. А чтобы Светка, простите, молчала…

Потом громко сглотнула и пару раз сморгнула. Наконец тряхнула головой, как только что запряженная лошадь, и тихо проговорила:

– А ты голову вообще давно проверяла?

Таня улыбнулась, не думая обижаться.

Светка понемногу приходила в себя, и голос ее набирал обороты. В выражениях она не стеснялась.

Таня равнодушно жевала яблоко и изредка кивала:

– Ну-ну. Продолжай.

Однако в какой-то момент резко встала с дивана и хлопнула ладонью по журнальному столику.

– Все! Поняла? Рот закрой!

Светка замолчала, снова сглотнула и почему-то, тут же согласившись, быстро кивнула.

С того самого дня на Таню она смотрела с опаской – вот ведь как вышло: живешь с человеком в соседнем подъезде, практически рядом, десять лет каждый день ходишь в школу. Вместе в театры, на каток, просто прошвырнуться. Казалось бы, знаешь его насквозь. Вместе с ним взрослеешь и постигаешь этот мир, а выходит, что человека, считающегося очень близким и даже родным, и вовсе не знаешь! Или нет, не так – Танька наша, наверное, все же рехнулась – так бывает. Ну, гормональный фон и все такое! Что-то там сдвинулось в организме, заклинило, и вот тебе на! Легкое помешательство с невероятно тяжелыми последствиями – вот как это называется!

Светке было жалко всех без разбору, в первую очередь Танину маму – здесь все понятно. Во вторую, конечно, себя! Вот так, можно сказать, на взлете, в самом начале почти уже взрослой жизни, – потерять такую подругу! Да, конечно же, потерять! Какая теперь будет жизнь у этой дурехи? Пеленки и распашонки? Ночные горшки и манная каша? Сопли, ветрянки и прочая гадость?

И это уже навсегда.

Понятное дело, их пути разойдутся!

Таню, дуру эту, кретинку, тоже, конечно же, было ужасно жаль. Но человек, как известно, сам выбирает свою судьбу.

Но вот так, добровольно? Своими, как говорится, руками все испортить? Нет уж, простите! Вот этого Светка понять не могла. Она продолжала возмущаться и удивляться, но уже про себя – Таня на ее выпады просто не реагировала. Точно – свихнулась.

Домашняя обстановка напоминала ситуацию «после похорон и поминок» – так определил ее Миша, неожиданно оказавшийся союзником Тани. С Зоей он проводил беседы, правда вялые и неубедительные. Будучи человеком мало реагирующим на житейские «мелочи» вообще, он по-прежнему интересовался только наукой и делами лаборатории.

Зоя, слыша не очень внятные и разумные утешения, взрывалась пламенной речью: «Да все понятно! Ты отчим! Не родной отец! И тебе, как всегда, все по барабану! И моя жизнь – в том числе!»

Впервые за шесть лет их, казалось бы, крепкого брака она почти перестала с Мишей разговаривать, всем своим видом давая понять, что он ей стал неприятен. Его чудачества она еще как-то терпела. А вот то, что он – добрый дядя – не поддержал и не осудил «эту кретинку», Зоя простить не могла. И еще – теперь она объединяла их: идиотку-дочь и чокнутого мужа. «Парочка – гусь да гагарочка», – презрительно фыркала она.

Хотя, конечно, Миша ученый, не от мира сего человек. А вот о дочери своей она была лучшего мнения. Танины странности, о которых говорила Лиля, она всегда старалась не замечать. Даже ее уход из дома в ту кошмарную новогоднюю ночь мать попыталась поскорее забыть как что-то кошмарное и ужасное. Она пыталась этот поступок оправдать: начало переходного возраста. Развод родителей и все, что к нему прилагается. Все объяснимо вполне!

Но сейчас было жалко глупую дочь и, конечно, себя саму.

Найти разумные объяснения Таниному поведению она не могла, без конца повторяя про себя: «Чтобы так бездарно сгубить свою жизнь, отказаться от молодости, свободы, карьеры и, в конце концов, развлечений?»

И еще было чувство стыда. Ладно было бы Тане лет тридцать! Да даже и меньше, пусть двадцать пять! Да даже двадцать, в конце концов! Ну, не сложилась личная жизнь – подумаешь, сколько вокруг рожают без мужа!

Время другое, нравственные устои категорически поменялись, женщины рожают для себя, и правильно делают! Но родить в неполных восемнадцать, да еще и без мужа? Господи боже мой… Конечно, позор! «Что я скажу на работе?» – эта мысль то и дело крутилась в голове.

Вспомнила, как сотрудницы гордились внуками – тащили пачки фотографий и умилялись. Как хвастались свадебными фотографиями. А она? Чем хвастаться ей?

И еще она думала о себе – что греха таить? Только пришла в себя после развода. Это доченька думает, что он был бескровным и спокойным! Развод, знаете ли, и есть развод, как ни крути! Да, развелись тихо и без скандала, все правда. Интеллигентные же люди, ей-богу! А что было у нее там, внутри? Женщина в тридцать семь – уже почти без надежд. Так ей казалось.

А пережить предательство мужа? Появление этой Лили, генеральской дочки? Ему-то повезло – молодая жена, к тому же красавица. Роскошная квартира на Смоленке, шикарная дача в Загорянке, богатая родня. А у нее? С чем осталась она? Одинокая женщина не первой молодости со странным ребенком?

Слава богу, почти сразу появился Миша – чудо ведь, что почти сразу! Про Мишу она тоже все понимала – чудак. Хороший человек, а чудак. Это тоже было сразу очевидно. У него это был первый брак. Со стороны это выглядело так: взрослая, умудренная жизнью женщина с разводом за спиной и дочерью-подростком прибрала к рукам мужчину на четыре года моложе себя. Да, конечно, пустяки. И все же.

Кстати, Мишина мать, Зоина будущая свекровь, приняла ее без восторгов, но вполне спокойно – все про детку свою понимала. Свекровь, профессор в университете, разглядывала ее внимательно, пристально, с жестким прищуром. Все, дескать, про тебя, милая, понимаю – тебе, женщине брошенной, надо устраивать жизнь. Миша мой, конечно, не вишенка на торте. Но и ты, дорогая, подарок сомнительный. И прикидываешься ты плохо – в глазах твоих одна смертная тоска. Я-то не сынок мой малахольный – про жизнь все понимаю. Рано овдовев, она сына тянула без мужа. Ни о каком замужестве больше не думала. Отчим для Миши? Совсем невозможно! А по поводу его женитьбы решила: «Ладно, как есть. В конце концов, могло быть и хуже – дурачка моего могла зацепить зубастая и цепкая, скорее всего, из лимитчиц – а зачем он москвичке? А тут прописка, квартирка отдельная. Да и он не алкаш и не подзаборник. В общем, Зою эту с придатком в виде дочери надо терпеть. Да и Мишенька под присмотром – на эту дамочку положиться, видимо, можно».

В первом браке с Таниным отцом – по большой, кстати, любви – Зоя была счастлива. Особенно в первые годы. Сейчас она четко это понимала. Потом, конечно, накопились усталость и раздражение, причем у обоих. Даже ругались шепотом, по ночам – не дай бог, Таня услышит!

Таня была, как Зое казалось, для них всем.

И позже, когда участились скандалы, раздражение и недовольство друг другом стали постоянными, Зоя и в голове не держала, что Евгений может уйти. Да вы о чем? У них нормальная, среднестатистическая семья – муж, жена, ребенок. Кстати – квартира, машина. Тоже ведь не пустяки! Да, шипим друг на друга, ворчим, но мы же любим друг друга. А кто живет без проблем?

Про роман мужа с молодой женщиной, много моложе ее Зоя долго не знала – какие-то сомнения, конечно же, были, но все это припомнилось уже потом, на трезвую голову. И то, что происходило в семейной спальне – точнее, уже не происходило! – ее тоже не особенно удивляло. Накануне поссорились, да, потом помирились, но что-то осталось в душе, и уже неохота. К тому же завтра рано вставать.

Потом ругала себя: «Дура! Какая же дура! Как не заметила, как пропустила?» Корила себя, ругала: «Сама виновата! Проморгала!»

А потом появилась такая злость! Чуть не чокнулась тогда – так гневалась, так пробирало. И тут «подоспел» Миша, спасательный круг. Уцепилась за него как за соломинку.

Потому что поняла – тогда наконец поняла: никому она, одинокая женщина с ребенком на тридцать восьмом году жизни, не нужна, вот так.

Вокруг летают, порхают, бегут на легких ногах, откидывая небрежно пушистые волосы, красотки и молодухи, чтоб им… А ей вслед уже никто – никто, понимаете? – не оборачивается!

В первое лето после развода поехала с Таней на море. Жили у дальней родственницы, милой старушки. Бабка была, что называется, с пониманием. Жалела и все приговаривала: «Зоечка, милая! Ты не стесняйся, деточка! Я с Танюшкой побуду! Ты и в кино сходи, и погулять! А я ее накормлю, уложу – гуляй хоть до рассвета! Я ж все понимаю – молодость, девочка! Молодость и свобода!»

Зоя растерянно кивала, благодарила, но оставалась дома. С тетушкой и дочкой. После променада по набережной с дочкой вдвоем пили чай во дворе. Потом она шла укладывать Таню и ложилась читать. Старушка смотрела на нее с удивлением – не понимала.

А понимать тут было совсем нечего – никто с ней не пытался познакомиться, никто ни разу не пригласил в кино или в кафе, никто даже не предложил «пройтиться» по набережной, где под яркими и низкими звездами на чернильном южном небе текли, словно реки, потоки влюбленных парочек.

Она посмотрела на себя со стороны – хлопотливая тетка под сорок с выгоревшими от солнца соломенными жесткими волосами, небрежно заколотыми облезлыми шпильками. Обгоревший и облупившийся нос, светлые ресницы – ну не красить же их на пляж, честное слово! Немного вылинявший сарафан – в Москве он казался вполне приличным… дурацкая шляпа от солнца. Резиновые вьетнамки – не на каблуках же переться на пляж!

Рядом, держа ее за руку, идет чуть угловатая, неуклюжая девочка с очень серьезным взглядом. Строгая девочка, из положительных. В руках сумка с пляжными шмотками и пара авосек для рынка – груши, персики, виноград.

Господи… кто же посмотрит на нее, а?

По пляжу на цапельных ногах, откинув длинные волосы, ходили красотки. Снова они! Тоненькие бретельки купальников беспощадно перерезали бронзовую нежную кожу.

Вот тогда Зоя все поняла. А ведь казалось, что впереди еще столько всего! Часто повторяла: «Какие наши годы!»

Повторяла и нарочито смеялась: «Замуж? Да стоит только захотеть! Нет, пока не хочу – отдыхаю! Наелась я вашего замужа!»

«Наивная глупость», – твердо решила Зоя, вернувшись тогда с юга.

Ничего случайно-прекрасного в ее жизни больше не будет – это она поняла и в голове своей уложила. Значит, что? Значит, надо устраивать жизнь.

Вот в то самое время и подвернулся ей Миша.

Их познакомили – конечно же, познакомили! А где еще взять кавалера? На танцах? Познакомиться в общественном транспорте? Нет, там знакомятся молодые! А она уже зрелая женщина, как ни крути…

«А что, он очень даже вполне, – убеждала себя Зоя. – Миша добр, справедлив, не жаден. К Тане относится прекрасно – ну что еще женщине надо? А то, что он немножко странный… Так ерунда!»

Зато она знала одно – и знала твердо: Миша, ее новый супруг, ей никогда не изменит. Он ее не предаст.

Никогда, понимаете? Никогда.

Вот здесь она может быть совершенно спокойна.

Во-первых, ему этого совершенно не нужно.

А во-вторых, кто позарится на ее Мишу, если по правде?

От их брака Зоя ожидала, скорее всего, одного – уверенности и покоя. Все это она и получила в полном, как говорится, объеме.

Да ладно, чего уж там – вон сколько одиноких баб! Сколько мытарств в бабской жизни! Она частенько вспоминала Евгения, своего первого мужа. Мужа-предателя, мужа-изменника. Хотя понимала, что с ним все было на одной волне, в одном стихийном порыве. Даже ссорились на одной волне. И мирились…

Партии свои они отыгрывали, надо сказать, как по нотам.

Миша же был из тех мужиков, которым хватало одной женщины – жены, любовницы, мамочки и сестры – хорошо бы, чтобы все это совместилось еще и в одном лице. И тут ему повезло – Зоя была именно такой женщиной. И даже с его привередливой матушкой легко нашла общий язык. Что же до падчерицы Тани – здесь вообще все было прекрасно. Его «новая дочь» почти все время сидела у себя в комнате – готовилась к занятиям или просто читала. Воспитанием падчерицы он не занимался – он вообще ничем не занимался, кроме науки. Нет, окончательно асоциальным типом Миша не был – ему под силу был и магазин с несложным списком – вроде молока и хлеба, снести в прачечную белье или отправить телеграмму на почте. Все остальное было для него недоступно. Случилось как-то родительское собрание, а Зоя третий день валялась с жестоким гриппом и высоченной температурой и отправила в школу его. Пришлось Мише идти – с женой он предпочитал в спор не вступать. А там, в классе, отчаянно зевал и смотрел на часы – когда же закончится эта мура и мука?

В душе он так и остался неисправимым холостяком, волею судеб и желанием двух женщин – матери и жены – ставшим человеком семейным.

Никому и никогда Миша не открыл бы свою главную и заветную мечту – жить одному и заниматься любимым делом. И еще ему часто казалось, что с падчерицей они почти родственные души – та тоже не любила шум и обожала уединение. Нет, он ценил свою жену! Ценил ее заботу, бесконечные хлопоты. Но счастлив бывал все-таки, только оставшись наедине с самим собой.

* * *

Пару раз мама еще пыталась поговорить с Таней. Готовилась долго, штудировала книжки по психологии – чтоб не обидеть, не задеть, не приведи господи, ранимую душу.

Не спала ночами и проговаривала свои монологи. Там было все гладко и убедительно. «Таня, девочка моя! – повторяла она про себя, – Вот ты только послушай! Просто послушай, и все! А решение примешь сама! Ты взрослая, да. Но ты еще и ребенок! Ты мне, матери, поверь! И решение это, моя дорогая, глупое по крайней мере! Ты сломаешь всю свою жизнь! А как же институт? Танечка, милая! Детка моя! Ребенок – это не шутки и не игрушки!»

Картинка рисовалась такая: она, любящая и терпеливая мать, говорит «на полутонах», негромко, мягко, нежно и главное – убедительно.

Таня, хорошая дочь, естественно, слушает – внимательно и доверительно. Не возражает. Почти. Словом, общий язык они, конечно, находят. Дальше – раскаяние, бурные слезы и – объятия. Как без объятий? Таня поймет, Таня раскается. И наконец совместное и разумное решение – увы, но придется подождать! «Умница, девочка моя! Я так и знала! Я была уверена, что ты все поймешь правильно! Я не сомневалась в тебе! Ну, молодец, молодец!»

Снова слезы – уже без объятий. Немного на повышенных тонах – все-таки драма. Хлопанье дверьми, звук разбитой тарелки. И бурные совместные рыдания – это финал-апофеоз! Сложное решение принято. Затем чай с пирожными и осторожный, крайне мягкий разговор про… все остальное, что теперь предстоит. «Доченька, есть прекрасный врач, ты мне поверь! С таким опытом, что и волноваться не надо! Все сделает четко, как надо и без последствий».

Дальше – выдох и звонок Лоре Петровне. Все!

Получилось все совсем не так.

Зоя Андреевна завелась с первой минуты, увидев выражение Таниного лица. Дочь разговаривать не желала. Ее послушная Таня отвечала непозволительно резко, почти по-хамски.

– Мама, ну я же сказала! Ничего этого не будет, ты понимаешь? Ни аборта, ни твоей замечательной Лоры Петровны! Ни-че-го! Будет ребенок, мам! Мальчик. Сын. И – умоляю тебя! – закончим эти дурацкие разговоры!

Стыдно признаться, но в эти минуты дочь свою она почти… ненавидела. Вот ведь дура какая! Тупица упрямая! В восемнадцать лет – и навсегда! Навсегда – хлопоты, бесконечные заботы, бессонница, вечные страхи!

Так рано поставить крест на своей жизни. Лишить себя всего и сразу, господи… Какая, прости господи, идиотка! Ребеночка захотела! Боится, не успеет еще в это ярмо, в эту ловушку бесконечной любви и постоянного страха.

И в кого она такая, эта дура? Уж точно не в меня! И не в папашу – тот-то быстро сообразил, где повкусней и послаще. Злость и обида на мужа не проходили, вначале старалась привлечь его к воспитательной акции. Но – обычное дело – тот отказался сразу. «Уволь! Это ваши дела, бабские!»

И, конечно, обвинил ее. Ты виновата! Следить надо было за девкой! А не…

Тут-то Зоя Андреевна и взорвалась:

– Я? Я виновата? Мне надо было следить? А ты, прости господи? Кто от нас сбежал? Кого потянуло на свеженькое? Вот и результат – несчастный ребенок из неполной семьи! Так что ты, мой дорогой… – Договорить не успела. Бывший досадливо крякнул, махнул рукой и, встав со скамейки, быстро отправился прочь.

– Ну и катись! – выкрикнула она так громко, что обернулись прохожие.

Она поднялась со скамейки и медленно побрела по бульвару. Плакала горько. Было обидно – вот почему? Вот почему так жестоко? Сначала – предательство мужа. Потом – предательство дочери. Именно предательство! Да потому, что все снова будет на ней! Все эти мечты – выучить дочь и наконец пожить для себя – летят в тартарары. А ведь годы щелкают, как бухгалтер на счетах. Сколько его осталось, бабьего века? И вот опять – снова здорово! Только, казалось, вздохнула! Только-только стало как-то налаживаться с Мишей – они попривыкли, пообжились. Денег почти хватало – строили планы. Вернее, строила она, а он соглашался. Он всегда соглашался. Зоя понимала – ему так проще: согласиться и не спорить. Это его утомляло и отвлекало от главного – от работы и мыслей о той же работе. Да и был он крайне неприхотлив – что дадут, что предложат – спасибо.

Зоя шла по бульвару, не замечая мелкого колкого дождя. Вот только, можно сказать, начали жить! В августе собирались на море, в Болгарию. Мечтала купить там дубленку. Ох как мечтала! Серую, с темной цигейкой… Ну, или коричневую – без разницы. Новую кухню хотелось. Синий пластик – нелепость и дикость – надоел до жути и резал глаз. Покупал еще он, первый муж. А ей не нравилось страшно. Мечтала о бежевой или кремовой – Зоя любила спокойные тона.

Все – мимо, все! Теперь надо думать о кроватке, коляске, ползунках и всем прочем.

Как планировалось? Таня закончит школу, поступит в институт. Выйдет замуж. Хорошо бы, чтобы муж был из приличной семьи, чтобы свои люди, одного круга. А если с квартирой – так что тут плохого? Обычное желание. Свадьба, конечно, нормальная, без всяких там дурацких прибамбасов типа пупсов на капоте и прочего безвкусного простонародного антуража.

Народу совсем немного – только самые близкие. Скромный и уютный ресторанчик, тоже без пафоса. Конечно, длинное платье, но – без фаты, уж простите. И точно не белое! Пусть будет голубоватое или салатовое! А что, красота и необычно! Но без размаха. Не комильфо это все. Не надо нам по-купечески, «с куражом». Интеллигентно будет и скромно. Потом молодые уедут. Скажем, в Таллин или Ригу – чуть-чуть по-западному.

Они, кстати, с первым мужем тоже поехали в Таллин. И справедливости ради, было там здорово! Ах, как же было там хорошо!

Она отвлеклась и стала вспоминать Таллин – старая узкая лестница в Вышгород. Обледенелые ступеньки и он, ее Женька, крепко держит ее за локоть. Запах дымка из печных труб и… запах бесконечного счастья!

Кофе – уже внизу, в кафе у Ратушной площади. И снова запахи, запахи – кофе, корицы, теплой выпечки, тмина. И еще – привкус холодных поцелуев на морозе. Как было сладко! Трубочист в черном сюртуке и цилиндре с лесенкой на плече, вынырнувший из узенькой улочки, как из сказки Андерсена…

Церковь Святого Олафа на улице Лай – любимая готика.

Булыжные мостовые, печные трубы, поленницы дров во дворах.

Неужели они еще топятся печками? Нет, и вправду – Средневековье!

– Глупая девочка, – смеялся Женька. – Моя глупая девочка! Жена.

С каким удовольствием он повторял это слово – «жена»…

Пять дней – всего-то пять дней! А запомнились навсегда…

Зоя почти дошла до метро, почувствовала, как замерзла, но ледяными негнущимися пальцами открыла пудреницу и припудрила красные веки. Надо держать лицо. Надо держать спину. Надо вообще держаться.

Что поделаешь – такая вот жизнь. «Ну, не дает она мне расслабиться, – горько подумала Зоя. – Сволочи все, предатели! И тот, первый, бывший. И этот… Миша мой малахольный. Ладно, все! У меня, между прочим, нет никакого несчастья! Никакого горя, слава богу, нет! У меня есть семья – муж, дочь. Пусть не самые… А у других – куда хуже! И скоро будет и внук! Или внучка – какая разница, господи… Нет, лучше внук! Этот хоть в подоле не принесет! А с девками… ненадежно как-то. Но я выдюжу, не беспокойтесь! Выдюжу, да.

Только… Господи, помоги!» – Она громко хлюпнула носом и вошла в вагон.

* * *

Таня пребывала в странном состоянии – абсолютного покоя и счастья. Ей нравилось все, что с ней происходило: подташнивание по утрам, постоянное желание соленого, а после – сладкого. Словом, все по науке. Бегала в овощной по два раза на дню – хотелось то помидоров соленых, то огурцов, то квашеной капусты. Огурцы были огромные, мягкие, мятые, похожие на кабачки. Она их разрезала вдоль, и из них вытекал соленый сок, который она тут же с громким звуком втягивала в себя. От зеленых помидоров ломило зубы. Капуста, правда, напоминала старые тряпки и пахла не очень. А больше ничего не хотелось.

Миша посмеивался над ней и тоже хватал кусок огурца, но тут же морщился.

Мама смотрела на это с нескрываемой брезгливостью:

– Господи, гадость какая!

А капусту просто спустила в помойку со словами: «Ты хоть знаешь, как ее делают?» – и на следующий день принесла капусту с рынка – тонко нарезанную, вперемежку с ярко-оранжевой морковью. Таня хватала ее руками, и сок тек по локтям: «Спасибо, мам! То, что надо!»

Мама хмыкала и молча кивала, тем самым выражая свое отношение с болезненному вопросу.

Впрочем, вопросов уже и не было, все – и, главное, мама – наконец поняли: бесполезно! По утрам она варила Тане манную кашу:

– Ешь, я сказала!

Таня вздыхала и ела – это и был ее небольшой компромисс, уступка, так сказать: пусть мама утешится хотя бы кашей.

Казалось, Зоя Андреевна уже успокоилась и занялась обычными хлопотами – точнее, не совсем, конечно, обычными, но… Будучи женщиной деятельной, по вечерам она звонила Лоре Петровне и советовалась, что-то выясняла, переспрашивая и уточняя.

Лора Петровна была терпелива.

Миша и Таня переглядывались и усмехались. Мир, казалось, был восстановлен. А может, все делали вид.

Была еще пара – не больше – попыток со стороны мамы разузнать правду:

– Скажи мне хотя бы, кто он? Я что, не имею права еще и на это? Просто скажи! Никаких действий не будет, я тебе обещаю! Я же должна знать, в конце концов, от кого будет мой внук?

– От человека, – коротко и оскорбительно, по мнению мамы, отвечала Таня. – Какая разница? От че-ло-ве-ка!

Мама швыряла нож или ложку и, громко всхлипнув, уходила к себе.

К бабушке Оле Таня ехать боялась. Точнее, не так – стеснялась. Но пришлось: приближались ее именины, которые та отмечала всегда – уважала больше, чем дни рождения. Никто, правда, Таню не вынуждал – отец по-прежнему не звонил, а маму посещения бывшей свекрови волновали не очень – такие мысли в голове, знаете ли… мозги кипят! Про бывшую свекровь она не вспоминала – хватало и действующей. Тоже не сахар.

Правда, увидев в прихожей дочь, надевающую пальто, с испугом спросила:

– Господи, куда это ты собралась?

Таня ответила коротко:

– На Сокол.

Было и так понятно, без уточнений.

И мама тут же скорчила гримасу:

– Понятно! Куда же еще? Больше ж некуда!

Читай: «А кто тебя, дуру, еще ждет, кроме бабки? Я уж решила, что… Может быть… ха! Сама себя насмешила».

У метро Таня купила три желтые гвоздики и торт-мороженое. Помедлила, прежде чем нажать на дверной звонок, и, глубоко выдохнув, позвонила.

Вид у бабушки Оли был нехороший. Опухшие глаза, небрежно прибранные волосы. Но – нарядная, на выход, белая блузка с брошкой-камеей, туфли вместо домашних тапочек и легкий аромат духов «Сирень».

Она чуть улыбнулась, увидев внучку, и сказала:

– Что стоишь? В первый раз?

Таня разделась и прошла в комнату. Стол был накрыт как всегда: белая накрахмаленная скатерть, хрустальные стопочки под наливку, плошки с салатами и блюдо с пирожками – малюсенькими, румяными красавцами – бабушкин бренд и гордость.

– Руки вымой, – коротко бросила именинница.

Таня послушно кивнула и пошла в ванную.

Вернувшись, она увидела, что в двух рюмках – своей и бабушкиной – наливка.

– Мне… можно? – спросила Таня.

Бабушка внимательно посмотрела на нее.

– Не повредит, Таня! Тут спирта-то – смешно говорить! Вишня одна! Да и всего – граммов двадцать!

Одним махом Таня глотнула наливку и вдруг расплакалась:

– Ты уж прости меня, ба! Ну, что так получилось!

– Салатик будешь? – проговорила вместо ответа бабушка. – Вот этот, с рыбкой, твой любимый?

Таня кивнула.

– Ну, уж как вышло! – спокойно продолжила бабушка. – Ты же теперь сама своей судьбе хозяйка! Да и ребеночек… Как ни крути, все же счастье! Вот у Жени, отца твоего… – Она вздохнула. – Нет там ребенка – и что хорошего? Не может Лиля эта родить. Наверное, бурная молодость.

Таня молчала. Во-первых, теперь она окончательно поняла, что новую жену папы бабушка так и не приняла. Во-вторых – развод не одобрила.

А в-третьих… В-третьих, это были первые слова поддержки – Миша не в счет. Бабушка ее поддержала! По крайней мере, открыто не осудила.

– Как у тебя с мамой? – поинтересовалась бабушка Оля.

Таня хмыкнула:

– Да так… никак, в общем!

Хотела еще что-то добавить, но бабушка ее перебила:

– Не осуждай! Ей сейчас труднее всего. Только смогла от развода опомниться – а тут ты, нате вам, новость! Муж молодой, с деньгами не очень. И все на ней, Зое! Было и есть! А главное – будет.

Таня спорить с бабушкой не решилась.

В ту ночь она осталась на Соколе – на улице лил сильный дождь, рвал окна ветер, мама уговорила ее не ехать домой.

В детстве Таня любила ночевать у бабушки – в маленькой квартирке было тесновато, но уютно и очень родно.

Спали они с бабушкой на одной кровати – Таня у стенки, бабушка с краю. На стене висел коврик с оленями – оленья семья торопилась на водопой. Таня обожала разглядывать дружную семейку и придумывала имена оленьей родне. А больше всех любила самого маленького олешку – Кешу, так она его назвала. Пока бабушка мыла посуду, она шепотом с ним разговаривала, рассказывала ему сказки и гладила по узкой спинке.

Позже, став подростком, Таня ночевать не оставалась: не хотела смущать бабушку – куда теперь им вместе в кровать? Взрослая девица, дылда такая.

Теперь, смущаясь, Таня вжалась в стену, чтобы высвободить бабушке место. Отвернулась и посмотрела на коврик. Там, в оленьем лесу, на берегу шустрой речки, все было так же – стройным рядком, во главе с оленем-отцом, семья шла на водопой. Только самый маленький и резвый олешек обогнал отца и мать, торопясь прийти первым.

«Везет тебе, – подумала Таня. – Ты все такой же маленький и беззаботный! А я – я уже выросла! И забот у меня… Ты даже не представляешь, каких и сколько! Так что прощай». Таня вздохнула, закрыла глаза и заплакала.

Проснулась она среди ночи и испугалась – бабушки рядом не было. Она вскочила с постели и увидела, что бабушка спит в кресле – маленькая, худенькая, словно ребенок, склонив голову набок и чуть приоткрыв рот.

Таня вскочила, подбежала к ней и затрясла ее за плечо.

Та испуганно открыла глаза.

– Что ты, девочка? Что-то случилось?

А Таня, осев на пол, горько расплакалась.

– Как же я вас… всех! Что я наделала, бабушка?

Бабушка гладила ее по голове и повторяла:

– Что поделать, Танюш! Значит, такая судьба! Может, все еще сложится… Да ты не реви – столько еще впереди – слез не хватит. На счастье и горести… Пригодятся! А ребеночек – это всегда радость, Таня! Пусть даже так, в таких обстоятельствах.

Жизнь продолжалась. Таня ходила в институт, сдавала сессии, и к лету у нее уже образовался вполне приличный животик. Однокурсники поглядывали на нее с интересом, но вопросов не задавали. Лишь однажды бесцеремонный староста группы, уставившись на Танин живот, громко, по-бабьи охнула:

– Светлова! А ты не беременная, часом? – И тут же добавила, всплеснув руками: – Ну, ты даешь! И все молчком, молчком! Особнячком!

Все моментально оторвались от своих дел и уставились на Таню. Точнее – на ее живот. В аудитории повисла тишина.

Пашу она изредка встречала то в столовой, то в коридорах. Казалось, он ее и вовсе не замечал, а если и замечал, то делал вид, что они не знакомы.

Однажды Таня увидела, как он приобнял за плечи девицу с соседнего потока и что-то жарко нашептывал ей на ухо. Таня смутилась, словно увидела непристойность, и отвела взгляд. И еще удивилась – это ее совсем не задело.

После летней сессии снова собрался семейный совет, точнее, собрался условно – мама с Мишей шептались на кухне, потом раздраженная мама бежала к телефону и хватала трубку, чтобы позвать папу. Когда к телефону подходила Лиля, мама нервным, но твердым голосом требовала к телефону «Евгения Сергеевича».

А однажды Таня услышала:

– Что, опять? Как ты вообще все это терпишь? Лечить ее надо, господи! Хочешь, я позвоню Лоре Петровне? У нее же все специалисты в записной книжке! Даже такие «узкие»!

Таня ничего не поняла и удивилась – о ком это мама?

Звонила Зоя Андреевна и бывшей свекрови – все по тому же поводу: куда отправить Таню на каникулы.

Лето обещало быть жарким и душным, мама настаивала на «срочной эвакуации».

Папа ничего толком не предлагал, кроме генеральской дачи. Но это было тут же решительно отвергнуто мамой:

– Видеть все это? Ну ты совсем обалдел! Нет, ты решительно потерял разум! – пафосно объявляла она и шмякала громко трубку.

И тут же шла к Мише – жаловаться и возмущаться.

Миша, как всегда, с неохотой отрывался от дел и послушно кивал.

Наконец все разрешилось – было решено отправить Таню в Эстонию, к родне бабушки Оли. Там, на хуторе Виси, ей предстояло провести два последних месяца перед родами.

Ехать не хотелось – чужие люди, малознакомые. Но мама настояла, терпеливо перечисляя достоинства отдыха и убеждая Таню в его абсолютной необходимости.

– Свежий воздух – раз. Парное молоко – два. Свои продукты – от творога и сметаны до мяса и яиц. Ну, и третье – тишина и покой! Подумай о ребенке! – кричала мама. – Хотя такая эгоистка, как ты, только о себе и умеет думать! – Дыхание у нее перехватывало, и она снова припоминала обиды на дочь и на жизнь.

Двадцатого июня Таня уезжала. На вокзал ее отвозил папа. Ехали молча, никаких разговоров.

Папа был бледен, явно расстроен и раздражен.

У вагона, прощаясь, Таня коснулась его руки:

– Прости меня, пап!

Он сморщился и досадливо махнул рукой:

– Да при чем тут ты, дочь! – Неловко чмокнул ее в щеку и помог войти в вагон. – Иди, Таня! Иди!

Поезд медленно пополз вдоль платформы, и она увидела, как отец медленно, стариковской походкой, шаркая, бредет по перрону, опустив голову.

В Нарве ее встречали тетя Лиза, младшая сестра бабушки, и ее сын Арво. Лиза была немолодой и какой-то замученной – сморщенное, стертое лицо, корявые руки. Длинная темная юбка и растянутая кофта на пуговицах. На ногах – простые, в рубчик, чулки и грубые мужские ботинки.

Арво оказался бледным немолодым мужчиной в кирзовых сапогах, потертом выцветшем пиджаке и помятой кепчонке. На лице его застыли странные, прозрачные, светлые и безразличные, словно пустые глаза.

Казалось, что они, Лиза и Арво, не мать с сыном, а ровесники, брат и сестра.

До хутора ехали на стареньком, дребезжащем «Запорожце». Молчали. Тетка Лиза косилась на Танин живот, но вопросов не задавала.

Только за обедом подняла на Таню светлые и равнодушные глаза и наконец спросила:

– Как там Ольга?

Хутор оказался красивым – небольшой кирпичный дом с черепичной крышей стоял на светлой, идеально круглой поляне в окружении густого, темного елового леса.

За домом находился старый, но крепкий хлев с приличным хозяйством – тремя коровами, козами и целым выводком гусей и уток – птицу растили на продажу, а коров держали молочных. Сами делали творог, сметану и масло. По субботам ездили в город на рынок – продавать.

Мать и ее странный сын трудились от зари и до позднего вечера, давая себе лишь несколько часов передышки – на еду и короткий, получасовой, дневной сон. Работали и жили они молча, перебрасываясь словами лишь коротко и по делу.

Таню это вполне устраивало – вести разговоры ей не хотелось. Вставала она поздно, часам к одиннадцати, завтракала еще теплым, с пенкой, молоком и только что отжатым чуть сладковатым творогом и шла гулять. Шла медленно вдоль опушки леса – ребенок быстрее идти не давал. Присаживалась на пеньки – отдыхать. И так же медленно возвращалась домой.

Обедали вместе – простой суп с картошкой и крупой, отварная курица, или снова картошка, или каша.

После обеда Таня спала. Теперь она очень много спала – проспать могла целый день, и все было ей лениво.

Книг на хуторе, естественно, не было – скука невыносимая. Оставались газеты – ветхие и пожелтевшие, свалены они были на чердаке для всяких хозяйственных нужд – например, ими перекладывали банки с молоком и сметаной – в дорогу.

Таня стряхивала с них пыль и пробовала читать. Кое-что попадалось интересное – например, газета «Вечерний Таллин» за семидесятые и шестидесятые годы. Остальные газеты были на эстонском. Еще на чердаке были обнаружены журналы «Здоровье» и «Крестьянка» – вот тут Таня еще и посмеялась.

Лето, как ни странно, выдалось жарким – Арво часто ходил на озеро. Однажды позвал с собой Таню. Но Лиза прикрикнула на сына:

– Какое ей озеро, спятил? Ей ведь рожать через три месяца!

Жили они совершенно уединенно – ни гостей, ни родни. Лизина родня осталась в Москве, да и та заметно поредела – бабушка Оля, двоюродная сестра и старая тетушка в Питере.

Родня мужа-эстонца? О ней Лиза отзывалась сдержанно: «Да есть – как не быть». Правда, однажды Арво уехал. Лиза бросила скупо:

– Поехал к родне по отцу.

Все. Больше ни слова.

Спать хозяева отправлялись рано, в восемь часов – в четыре вставать на первую дойку. А в пятницу к вечеру начинались основная работа и суета – в субботу, в пять утра, мать и сын отправлялись на базар торговать.

В старенький «Запорожец» укладывались тазики с творогом, бруски желтого масла, завернутые в льняную белоснежную тряпицу, яйца в корзине и битая птица в деревянном ящике, обложенном свежей крапивой. На полу устанавливались трехлитровые банки молока, перетянутые на «животе» черной широкой резинкой от старых шин – чтоб не треснули и не разбились, – и банки со сметаной, обернутые старыми газетами.

Лиза садилась на переднее сиденье, крепко ухватив корзину с яйцами.

Возвращались к вечеру – усталые и довольные. После ужина садились «считать барыши», как говорила Лиза.

Считала Лиза, а Арво сидел напротив и внимательно следил за ее руками.

Таня всегда выходила – чужие доходы ее не интересовали.

Слышала мельком – пересчитав деньги, Лиза коротко бросала «хорошо». Или «плохо». В зависимости от удачи.

Как-то раз, когда Арво опять уехал к родне, а Лиза вязала, сидя у камина, – за окном был сильный дождь с грозой. Тут-то тетушку и потянуло на разговоры.

Лиза рассказывала, что с родней покойного мужа она почти не знается – не смогли ей простить, что она увела Лейдо от эстонской невесты. Лиза усмехнулась:

– А я и не знала! Ну, не хотели они русскую – я понимаю. Не хотели городскую – тоже понятно. Думали, что не справлюсь. Свекровь так презрительно хмыкнула, увидев меня, – мол, ты кого, сынок, привез? Доходягу такую! А я и вправду была доходягой – тощая, мелкая, червяк, а не баба, – засмеялась она. – А хозяйство большое, правда. – Лиза вздохнула. – Русскую не хотели – своя всегда ближе, ведь так? К тому же русские их раскулачили – все отобрали: скотину, дом. Дом потом сожгли. Деда с бабкой угнали в Сибирь – за что им любить советскую власть?

Таня кивнула. Коротко она знала историю Лизы – бабушкина сестра, гостившая у тетушки в Ленинграде, познакомилась с эстонским парнем, и завязался роман – писали друг другу письма и мечтали о встрече. Года через полтора, когда письма стали редкими и Лиза уже почти позабыла о белобрысом эстонце и даже почти закрутила новый роман (с москвичом-студентом, чему все были несказанно рады – ну, наконец!), в столице и появился старый знакомец. Они встретились – на свидание Лиза пошла с неохотой, но и отказаться было неловко. Погуляли по городу, сходили в кино, съездили на ВДНХ – и понеслось. Лиза поняла, что именно он, этот молчаливый и спокойный парень по имени Лейдо, и есть ее судьба.

В семье, как говорила бабушка Оля, был жуткий переполох: эстонец, к тому же деревенский. Совсем, уж простите, чужой. А Лиза ведь подавала надежды! Рисовала прекрасно – все прочили ей хорошее будущее. Комната на Самотеке – чем плохо? Отговаривали ее как могли: «Что ждет тебя там? Вдали от семьи и родных, в глухой деревне – ладно бы в городе!» Но отговорить не смогли – Лиза и Лейдо уехали. Свадьбу сыграли там же, в Эстонии. На свадьбу приехала только старшая сестра Ольга. Лиза всегда это помнила и всю жизнь была ей благодарна – только Ольга ее поддержала.

И началась трудовая сельская жизнь. Трудная жизнь, непростая. Бабушка Оля рассказывала, что новая Лизина родня оказалась хорошей, трудолюбивой. Но людьми они были сдержанными и довольно прохладными. А Лейдо Лизу очень любил, что говорить.

Деревенский быт был сложным – особенно для городской девчонки, не привыкшей к тяжелому и однообразному крестьянскому труду. Но Лиза прижилась. В Москву приезжала редко – дома крепко держали дела. Да и семья была недовольна – куда собралась, а тут за тебя кто?

Лиза приезжала ненадолго: повидается, прикупит гостинцы – и поскорее домой!

А спустя пару лет и вовсе ездить перестала – родился сын Арво, не до поездок и не до гостей. Пару раз к ней ездила сестра Ольга, но потом перестала – тоже жизнь закрутила. Да и расстраивалась она, глядя на младшую сестру, – тяжелой жизнью жили на хуторе. Вечный труд от зари до зари – ничего больше Лиза не видела. Правда, жизнь была сытой. С мужем жили неплохо, но Лейдо умер рано, совсем молодым, и Лиза осталась одна. В Москву не вернулась, хотя Ольга уговаривала ее. Отписалась коротко: «Теперь мой дом здесь».

Сестры писали друг другу нечасто и скупо – отчитывались о детях и семье, докладывали про новости и здоровье.

Таня помнила – бабушка Оля всегда этих коротеньких писем ждала. И продолжала Лизу жалеть.

Как-то обмолвилась о Лизином сыне – не все в порядке у него в голове. Таня тогда внимания на это не обратила – какая-то Лиза, какой-то сын – ни разу его не видела, что интересного?

И еще вспомнила, как бабушка сказала, что у Лизы куча денег – зачем они ей? Никуда ведь не ездят, нигде не бывают. Живут бирюками на хуторе, и все.

Сейчас, сидя у камина, Лиза вязала сыну свитер и находилась в прекрасном настроении – ей было охота поболтать.

Ненароком спросила:

– А этот, ну, папаша? – кивнула на Танин живот. – Совсем знаться не хочет?

– А он и не в курсе, – спокойно ответила Таня, – да и зачем?

Лиза кивнула:

– Ну, раз уж так…

В глазах ее Таня увидела абсолютную покорность и смиренность судьбе.

Вдруг Лиза подняла на Таню глаза, отложила вязанье и, помолчав пару минут, вдруг сказала:

– А ты… выходи за моего парня, Таня! За Арво! И оставайся тут, у нас. С ребеночком я тебе помогу – я ж двужильная! Воздух здесь, тишина. Хорошо ему будет, ребеночку! И вам хорошо – и ты при муже, и он при жене! Он у меня странный – ты видишь, – но неплохой. Не пьет, не дерется – просто чудной. И ребеночка твоего примет! И даже полюбит – я его знаю. А то мы здесь совсем бирюками стали. А ребеночек – это жизнь! Да и не чужой он нам – родня!

Таня так удивилась, что не сразу нашлась, что ответить. Выдавила из себя какую-то чушь, типа, спасибо за честь, но… я уж как-то… сама. Вы уж простите.

Лиза спокойно продолжила:

– А зря! – И повторила: – И ты была бы замужем, и он при жене! И ребеночку здорово! А что чужой – ерунда! Зато и у меня будет внучок! – Она улыбнулась и снова повторила: – Он странный, да, мой Арво. Понимаю. С девицами не встречался, компаний всегда сторонился. Молчун – это да. Но человек неплохой.

В ту ночь Таня поняла, что очень хочет домой.

Арво приехал на следующий день, и Таня упросила его отвезти ее в город. Лиза вопросов не задавала.

– Ну, раз так, значит, так, – только и сказала она, поджав губы. Обиделась. Тане же было абсолютно все равно – скорее бы домой, скорее! Скорее к маме, к Мише, в свою комнату! Скорее к бабушке Оле, к папе и даже к Лиле – туда, где семья. Ее семья.

Она обняла Лизу, и та всплакнула. Протянула Тане корзинку с маслом и яйцами – творог и сметана не доедут, а жаль!

По дороге в город молчали – Арво лишь изредка косился на Таню, но вопросов не задавал. Билет удалось поменять, и она осталась на вокзале ждать вечернего поезда.

Арво поставил у ее ног чемодан и коротко сказал:

– Ну, я поехал – дела.

Таня молча кивнула. Когда его худощавая фигура скрылась за тяжелой вокзальной дверью, она громко выдохнула: «Уф, слава богу! – И улыбнулась: – Ага, женишок! Сколько ему? Лет сорок, не меньше?»

В поезде она быстро уснула, подумав с радостью, что завтра днем уже будет дома, какое счастье, господи!

На вокзале взяла такси – хотелось поскорее очутиться дома и увидеть своих. Суббота, мама с Мишей должны быть дома.

Но дома никого не было. На кухне стояли чашки и тарелки от завтрака – странно, что чистюля мама их не вымыла и не убрала. Таня открыла холодильник и удивилась, что он был совершенно пуст – странное дело! На выходные всегда был обед и даже пирог – мама считала, что именно пирогом должно пахнуть в доме на выходные.

Таня сжевала черствую горбушку, выпила чаю и отправилась спать. Блаженно закрыв глаза, она подумала о том, как же прекрасно дома – родные запахи, родная кровать! А обо всем остальном она подумает… После.

Открыв глаза, она увидела, что на краю ее кровати сидит мама. Она плакала и выглядела измученной и несчастной.

Они обнялись, и Таня принялась объяснять причину своего несвоевременного и внезапного приезда.

– Сосватали меня, мам! – засмеялась она. – За родственника, можно сказать! Да еще и старого и слегка чокнутого! А ты говорила, что я теперь останусь одна!

Мама шутку не приняла, подробностей не уточнила, а только погладила Таню по волосам и тихо сказала:

– А мы ведь сегодня бабушку Олю похоронили, Таня!

Таня охнула, осела на диван и, неотрывно глядя на маму, принялась приговаривать:

– Да что ты, мам! Да как же так? Как это может быть? Нет, я не верю! – Таня рыдала и трясла головой. – Не верю, не верю!

Зоя Андреевна молчала и отводила глаза. Только обронила:

– Хорошо, что тебя не было здесь и все это прошло без тебя.

Таня винила себя – это она, она укоротила бабушкину жизнь. Это она довела ее до могилы. «Никогда не прощу себе, никогда», – шептала она и снова ревела.

Бабушка была человеком не просто родным, а самым близким, самым любимым.

Вспомнила, как бабушка спала в кресле, чтобы не беспокоить ее.

Тяжело было очень. Так тяжело бывает, когда к страшной потере примешивается жгучее чувство непомерной вины.

Но мама сказала строго и твердо:

– Все, закончили! Бабушку уже не вернуть, а тебе надо еще родить здорового ребенка, господи! И за что это мне? Не понимаю… А ты прекращай реветь, а то выкинешь еще ненароком!

Безусловный рефлекс победил – Таня думала о ребенке, уговаривала себя и заставляла не реветь.

«Нельзя расстраиваться, – повторяла она, как мантру, – это может ему навредить!»

* * *

Ходить стало совсем тяжело. Мама договаривалась с Лорой Петровной о родах. Вздыхала, что «все стоит денег». Тане было снова неловко, а Миша успокаивал жену: «Ну и что? Заплатим, какие проблемы?»

От злости у мамы суживались глаза: «Ага, тебе никаких! Тебе – опять никаких!»

Однажды Таня осторожно спросила:

– А папа? Ну, может быть, он? В смысле – поможет?

Мама тут же завелась:

– Окстись! Папаша твой со своей алкоголичкой по больницам мотается. Ему как раз до тебя!

Вот тут и выяснилось, что Лиля серьезно больна. Как оказалось, эта болезнь наследственная – пила еще и ее мама, и муж генерал не мог с этим ничего сделать. Пил Лилин брат – Таня вспомнила висевший на даче портрет красавца: просто Дориан Грей, не иначе. Дориан Грей погиб – где-то на Кавказе, куда поехал с друзьями. Напился и утонул – ужасная смерть. Труп не нашли, и могила Дориана была условной.

– Так и спускали генеральское наследство, – подытожила мама. – Влип твой папаша по самые уши, но мне, знаешь ли, его совсем не жаль! – И мамины глаза вспыхнули ведьминским, злобным огнем.

«Любит его, – подумала Таня. – По-прежнему любит. А Мишу? Миша раздражает ее, это очевидно. Всем раздражает – и видом своим в том числе. Как ест, как пьет, как сидит. Правда, не факт, что сам Миша замечает все это – Мише вся бытовая сторона жизни до фонаря.

С папой мама ругалась. Много ругалась – особенно перед разводом. Но – там были чувства! Мама злилась, обижалась, но презрения и раздражения не было точно!

А теперь? Что получилось? Папа мается с пьющей женой. Мама постоянно на взводе. Хороший человек Миша болтается у нее под ногами и злит ее, злит… И я добавила всем. А все ведь – хорошие, милые люди, честные, интеллигентные. И – несчастные все.

Почему так бездарно устроена жизнь? И почему ничего не повернуть вспять? Ведь казалось бы – как это просто! Маме и папе снова сойтись. Да, наломали дров, бывает! Но – в жизни ведь все можно изменить и исправить! Ведь так?

Нет – получалось, что нет. И нечего тут разбираться! Ничего изменить нельзя. Точка, все».

А институте оформили академ – снова мама носилась, хлопотала, билась и с укоризной смотрела на дочь.

А однажды Таня увидела, как мама застыла с прямой спиной на стуле – просто мумия египетская, а не живой человек.

– У тебя что-то болит? – испугалась она.

Мама, очнувшись, подняла на нее глаза.

– Болит? – равнодушно переспросила она. – Ага, болит. Душа, Таня. Устала я очень. Просто сил больше нет. А впереди еще столько…

Таня подошла к ней, и они обнялись. Казалось, что впервые за последние месяцы и даже годы они стали так невозможно близки в эти минуты – две женщины, понявшие и пожалевшие наконец друг друга.

Таня заплакала, а мама, взъерошив ей волосы, улыбнулась:

– Справимся, девочка моя! Обязательно справимся! А куда нам деваться?

Правда, улыбка получилась неловкой и жалкой…

* * *

Роды начались рано утром, с субботы на воскресенье. Мама как заполошенная бегала по квартире и названивала Лоре Петровне.

– А что я могу поделать? – оправдывалась она. – Да, в выходные! Почему – все? Почему «как всегда»? Ну так получилось! Уж извини! Знаешь ли, этим не я распоряжаюсь!

Лора Петровна все же приехала – Таню к этому времени уже оформили, переодели и повезли на каталке в родилку.

Боли пока еще были терпимы, но схватки учащались и ужесточались. Мама хватала ее за руки и умоляла «не волноваться». Таня заплакала, от страха и одиночества, мамино лицо осталось в памяти навсегда – худенькая фигурка в дверном проеме с двумя поднятыми пальцами, средним и указательным, – виктория, знак победы. Мамины глаза, полные страха и боли. Жалкая улыбка – для поддержания духа. Мама… Боец и борец!

Лора Петровна ощупала Танин живот, нахмурилась и наклонилась:

– А ты как думала? Здесь шутки не шутят!

Таня вздрогнула и испугалась.

Запомнилось навсегда – холодное и красивое лицо гинекологини, белый локон волос, выпадающий из-под зеленого колпачка, крупные сережки с ярким зеленым камнем – наверное, изумрудом – и холодные, холеные руки, очень красивые руки.

И последняя мысль: «Зачем она так? Ведь все же мамина подруга».

А дальше началась такая нестерпимая боль, что больше ни о чем не думалось. Ни о чем.

Наконец когда Таня от боли почти теряла сознание, Лора Петровна погладила ее по лбу – ничего, девочка! Осталось чуть-чуть! Набралась терпения – и …!

Скоро и вправду схватки закончились и перешли в потуги – это было тоже несладко, но нестерпимая боль отошла.

После требовательного крика акушерки: «Тужься, тужься, ленивица! Ее еще уговаривать надо!» – Таня заплакала:

– Просто сил совсем нет.

Акушерка усмехнулась:

– Сил у нее нет, вы посмотрите!

А потом будто смилостивилась:

– А сил еще надо знаешь сколько? Все только началось, моя милая! Будешь еще роды вспоминать как прогулку! Детки знаешь как дают прикурить? Вот ты, например! Мамку небось не спросила?

И в эту минуту Тане показалось, будто из нее что-то вылетело – стремительно, пулей. Так оно и было, собственно. И через пару минут она услышала легкий и звонкий шлепок и тихий, почти неслышный, мышиный писк.

Акушерка засмеялась и поднесла к ее лицу младенца:

– Ну, кого родила? Отвечай!

Таня увидела красное мокрое тельце, покрытое чем-то склизким, и еще – признак принадлежности к мужскому полу.

– Мальчика, – прошептала она, чувствуя себя абсолютно бессильной, невероятно усталой и опустошенной. И еще – очень счастливой.

А потом был холодный коридор – дуло из окон – и бесконечное ожидание – когда? Когда наконец отвезут в палату? Когда она сможет укрыться одеялом, выпить горячего чаю и рассмотреть своего дитеныша?

В палате, слава богу, было тепло. На кроватях лежали еще две «мамочки» – так теперь их называли.

Одна, рыжая и конопатая Алевтина, тут же начала ухаживать за Таней – укрывать вторым одеялом, взбивать подушку, наливать чай. Она была простой и бесхитростной – сыпала вопросами и бесконечно болтала. Родила два дня назад и сил уже набралась.

Вторая мамочка лежала, отвернувшись к стене. Тане была видна ее упругая и толстая, слегка растрепанная коса.

Казалось, женщина была ко всему безучастна.

– Переживает! – шепнула Тане Алевтина. – Третья девка, ты представляешь? А муж сказал твердо – будешь рожать до пацана! Хочет хлопца до невозможности! Говорит, девки – это вообще ерунда! Нет, как тебе? Ты представляешь? Чистый козел, ты согласна?

Таня кивнула – очень хотелось, чтобы хлопотливая Алевтина отстала. Очень хотелось спать.

Мальчика, ее сына, привезли рано утром.

Веселая медсестра положила его на подушку и радостно сказала:

– Ну, знакомьтесь, мамочка! И приступайте к делу!

Таня привстала на локте. Перед ней лежал ее сын. Крошечный, сморщенный, желто-красный и… совсем некрасивый!

Алевтина, ловко пристроивши своего младенца к груди, рассмеялась:

– Да все они такие! Как китайцы, ага! Да не волнуйся! Еще в такого красавца вырастет!

Женщина с косой, Тамара, вяло повернулась и со вздохом приложила дочку к груди. На ребенка она не смотрела.

Сухие и тонкие губы были плотно сжаты. В разговорах она не участвовала – была ко всему равнодушна.

Алевтина, нахмурившись, бросила:

– А кто-то вообще не может родить! Мечтает, а не получается! Бьется, старается, лечится. А все никак! А некоторые – она замолчала и с осуждением посмотрела на соседку, – а некоторые все про своих козлов думают! Как бы им угодить! И счастья своего не понимают! Дуры потому что. – И она в упор посмотрела на Таню, ожидая от нее поддержки.

Таня растерялась, но осторожно кивнула.

Мальчик, ее сын, и не думал просыпаться – на его крошечном личике то и дело появлялись смешные гримасы – он морщил лобик, сводил еле заметные белесые бровки, кривил ротик, собираясь заплакать.

Алевтина, видя соседкину неловкость, со вздохом отложила своего сына и подошла к Тане.

– Буди! – приказала она. – Трепли за щеку и буди! А не то унесут голодного, сама понимаешь!

Таня действительно потрепала мальчика за щеку, и он, словно обидевшись, тихо захныкал и приоткрыл рот. Алевтина ловко засунула ему Танин сосок, и мальчик – вот чудеса! – начал сначала осторожно, а потом все стремительней и сильней жадно присасываться к груди.

Таня замерла от восторга и боли. И непонятно, что было сильнее и ярче – нестерпимая боль в соске или огромная, затопляющая ее всю, непостижимая радость – она впервые кормила своего сына! Они – впервые! – были единым целым! Они впервые слились, срослись и были неразделимы друг от друга. Казалось, никакая сила не может их растащить, разъединить, разлучить.

Этот восторг, это открытие так потрясло Таню, что в ту ночь она не смогла уснуть – смотрела на часы и считала минуты до следующей встречи с сыном. До новых открытий. И нового, ни с чем не сравнимого счастья.

Мама появилась в тот же день – Тане принесли передачу и длинное, на три страницы, письмо.

В письме были, конечно же, и поздравления, и восхищения, и бесконечные эмоции, и восторги. Но имелись и указания. Как беречь грудь – не дай бог, мастит. Как кормить младенца. Что есть самой. И бесконечные вопросы: не дует ли из окна? заходит ли Лора Петровна? не докучают ли соседки по палате? И еще много чего – мама есть мама.

Потом она стояла под окном и рядом с ней стоял Миша – смущенный, неловкий, неуклюжий, словно медведь. Мама махала руками, что-то кричала, но Таня не слышала – четвертый этаж.

Папа приехал на следующий день и сокрушался, что «не взяли виноград и пирожные».

Алевтина засмеялась и махнула рукой:

– Мужики! Ни черта ведь не смыслят! Мой знаешь что приволок? Колбасы! Копченой, ну, как тебе? Совсем без мозгов! Еще бы сала припер!

Тамара, услышав все это, коротко и бурно расплакалась – ее муж в роддом не пришел.

Выписывали на пятый день. Алевтина уже выписалась, и на ее место положили «свеженькую» мамочку – немолодую женщину по имени Зина.

Зина родила «для себя», то есть без мужа.

– А чего ждать-то? – объяснила она. – Мне уже тридцать шесть – куда больше? Мужа нет и, скорее всего, не будет, – грустно констатировала она и тут же развеселилась: – Зато теперь дочка есть! И мне уже жить не так страшно! Дочка – это же счастье какое! Всегда будет при мне, не то что пацан! Эти ведь – гости в родительском доме! А дочка никуда не денется, всегда будет при мамке! Да, Том? – спросила наивная Зина соседку.

Тамара резко встала с кровати и вышла за дверь.

Таню встречало все семейство – мама с Мишей и папа с Лилей.

Лиля была бледная, похудевшая и очень тихая – никаких шуток и анекдотов.

А мама тут же схватила кулек с внуком и не выпускала его из рук.

Откинув покрывало, она долго и внимательно рассматривала младенца и наконец выдала – наш! Вылитый ты, Евгений! Уж и не знаю – хорошо это или плохо…

Все дружно засмеялись.

Дома был накрыт стол. Младенца уложили в Танину комнату и сели отмечать. Таня заметила, что папа отодвинул от Лили бутылку и рюмку. Та испуганно вздрогнула и опустила глаза. Мама и Миша переглянулись.

Потом Таню, конечно, все поздравляли и, наконец, стали обсуждать имя младенца. Все предлагали свое – особенно активничала мама. Даже Лиля вмешалась – предложила назвать мальчика Максимом – это модно.

Но Таня отвергла все варианты:

– Митька! – сказала она. – Его уже зовут Митька, вы уж простите!

– Самостоятельная, – хмыкнул папа. – И при чем тут Митька, вообще? Не нравится Андрей, в честь маминого отца, – пожалуйста! Хотя маму могла бы уважить! Но был еще и мой отец, между прочим! Сергей Николаевич. Или это тоже тебе не подходит?

Все замерли и посмотрели на Таню.

– Митька, – тихо, но внятно и решительно повторила она. – Он будет Митька. Точнее – он уже есть.

Все подняли рюмки.

А мама сказала:

– Ну как же… конечно! Таня у нас все решает сама! Таня есть Таня! Ну-ну! Посмотрим!

Из детской раздался писк – сын и внук требовал внимания.

– Митька! – вскрикнула мама и бросилась в детскую.

Таня

Маленький мой, родной! Какое же странное чувство – смотреть на тебя. Трогать твои пальчики, гладить спинку, нюхать твои ушки! Какое же странное чувство – осознавать, что ты мой! Мой, только мой и ничей больше! Мы с тобой – единое целое, сиамские близнецы, одна планета, один ум и сердце на двоих, один мир. И никто – слышишь, никто – не сможет нас с тобой отделить друг от друга. И запомни, пожалуйста, это навсегда!

И еще – мне, если честно, больше никто и не нужен. У мамы своя жизнь. У папы – своя. Нет, мы, конечно, по-прежнему семья, но они без меня проживут. И я без них тоже.

У мамы есть Миша. Она злится на него, раздражается. И все-таки, думаю, она его любит по-своему. И точно – привыкла. У папы есть Лиля. Он мучается с ней, тоже злится, негодует и всякое другое, не очень приятное, да. Но он не уходит от нее, не бросает ее и «продолжает нести дальше свой крест», как говорит мама.

Миша хороший, Лиля – совсем неплохая. Лиля пропадет без папы. Миша без мамы. Они нуждаются друг в друге. А без меня все проживут.

Мне это не обидно – я уже взрослая, все понимаю. Но мне тоже всегда хотелось, чтобы кто-то так же остро нуждался во мне. Не мыслил без меня и дня. Чтобы я была так необходима кому-то – как вода или воздух!

И еще – мне всегда казалось, что я всем немножко мешаю.

Только тебе, сынок, я не могу помешать. Ты нуждаешься во мне, я тебе необходима!

И все снова потому, что у мамы есть Миша, у папы Лиля, а у меня – только ты! И нет для меня ничего важнее, чем твои чиханья, колики, опрелость на попке и сопельки по утрам!

Я прислушиваюсь к тебе ежеминутно – ко всем твоим звукам. Если тревожные – пугаюсь. Так страшно пугаюсь, что у меня останавливается сердце.

Присматриваюсь к твоим гримасам и выражению лица – если ты морщишься или хмуришься, мне опять страшно.

Я могу разглядывать тебя без устали и утомления – и мне это всегда интересно!

Ты плачешь, а я беру тебя на руки, прижимаю к себе, напеваю тебе что-нибудь, хожу с тобой по комнате кругами и чувствую, как ты утихаешь. Ты согреваешься моим теплом, у тебя проходит животик, и сердечко начинает биться ровнее – ты засыпаешь.

А мне так сладко, хотя я не чувствую рук, и затекает спина, и хочется спать. Ах как хочется спать!

Просто невыносимо хочется спать…

И я кладу тебя осторожно и осторожно пристраиваюсь сбоку – мне снова не хочется с тобой разлучаться! Я смотрю на часы – время обеденное, да. Я кормящая мать, и мне нужно питаться – так говорит мама, а уж она-то знает про это все.

Мне нужно есть много, осторожно и калорийно – чтобы было хорошее молоко, чтобы его хватало. Все только полезное – не приведи бог того, что может тебе навредить! Например, капуста. Или огурец. Или – виноград, апельсин! Аллергия! Яблоко – только зеленое. Красное – ни-ни! Сладкое тоже нельзя – вдруг диатез? Мне нельзя ничего такого, что вредно тебе.

И мне это нравится! Хотя я – жуткая сластена, жуткая!

Мама настаивает, что мне надо литрами пить чай с молоком! Лит-ра-ми! Улейся, а пей!

А я его ненавижу! Пожалуй, нет ничего такого, что бы я не любила сильнее! Бр-р-р-р!

Но пью! Противно, конечно, только так нужно тебе! А значит, не обсуждается, точка.

Господи! Да что чай с молоком! Я бы… я бы змею без шкуры сжевала! Или – дохлую жабу, если тебе это было бы нужно.

Интересно – я такая одна? Мне иногда кажется, что у меня что-то с головой. Или – так у всех мамочек? Я не знаю. А спросить стесняюсь. Да и у кого? Мама надо мной посмеется – я уверена в этом. Мама вообще такая… Резкая и насмешливая. А больше спросить не у кого… Я бы спросила у бабушки Оли, но ее уже нет…

У Лили детей нет и, наверное, не будет. У папы и так есть ребенок, Лиля, куда ему еще? Ему непросто, но – от человека же не отказываются, если он болен? Пусть даже такой нехорошей и стыдной болезнью.

Не у кого спросить. Да и неловко. Вдруг я и вправду – чудная, ненормальная?

Ладно, что об этом думать? Главное – что я счастлива! Абсолютно счастлива, впервые в жизни. У меня есть мой сынок.

Ох, только бы поспать, хотя бы немножко.

Но подменить меня некому: мама работает, готовит еду, ходит по магазинам, стирает и гладит. И еще убирает квартиру. Мы с Мишей, конечно, очень стараемся ей помочь. Но – получается плохо, увы…

У Миши руки растут из «задницы», как говорит мама. Она только и просит его: «Ради бога, ни за что не берись! Мне потом отмывать, убирать и все прочее. Не усложняй мне жизнь!»

Миша делает вид, что обижается, но, мне кажется, он все же чертовски рад – тут же бросается к своим книгам и записям.

Я очень стараюсь, честно! Но то плачет Митька, то его надо кормить, то поменять пеленки, то уложить спать. То погулять. Можно и на балкон, но мама против балкона – а вдруг кто-то сверху сбросит окурок? Он засыпает, и мне хочется рухнуть мгновенно, тут же, рядом с ним, хоть на ковре. Но я иду чистить картошку или варить суп.

Мне очень хочется помочь маме, но картошка у меня выкипает и пригорает, суп я пересаливаю и забываю положить туда лук и морковь.

Мама приходит после работы и начинает кричать. Зачем? Зачем ты испортила продукты и оставила кучу грязной посуды?

Она, конечно, права – жизнь я ей не облегчила, а усложнила. Но я же старалась. Честно старалась!

Мама сидит в коридоре на пуфике и не может снять сапоги – так устала. Из сумки торчат батон, кусок мяса, кочан капусты и пакет молока. Тяжело. Миша возмущается, что она снова проигнорировала его помощь:

– Ну у метро я мог бы тебя встретить?

Мама сардонически усмехается:

– Ты? Ага, как в прошлый четверг! Сколько я у метро простояла? Забыл? Сорок минут! Продрогла, промокла. А ты? Ты опоздал! А я была дурой, что стояла и ждала тебя!

Миша виновато вздыхает и убирается к себе.

Я расстегиваю молнию на маминых сапогах, хватаю сумку и тащу ее на кухню. Следом шаркает тапками мама. Оглядывает кухню критически.

– Таня! А посуду после обеда можно было помыть? А почему тарелка только от первого? Ты что, котлеты не ела?

Приходится признаться. Мама от обиды и усталости начинает плакать – думаю, это нервы.

Мама плачет и причитает:

– Для кого? Для кого я бегала за этим кретинским мясом? Для кого крутила этот дурацкий фарш? Для кого жарила эти идиотские котлеты, вместо того чтобы уйти спать пораньше? И прийти на работу не чучелом гороховым, а человеком и спе-ци-алис-том? Мне стыдно перед коллегами и перед начальством. Как работник, я полный ноль! Конечно, я сплю по два часа ночью!

Мне становится стыдно. Невыносимо стыдно. И жалко маму – все правильно, у нее три ребенка. Миша, я и Митька. Три никчемных, неприспособленных и растерянных дитяти. Ну Митьке положено, и это можно простить.

А эту жизнь я ей устроила, я! Она вырастила меня и почти выучила. Она хотела выдохнуть и наконец пожить для себя. А тут я… Я переломала ей планы, усложнила ей жизнь. Я сделала наш дом невыносимым. Все – я.

– Прости меня, мамочка! – Я начинаю реветь. Мама тоже хлюпает носом. Мы ревем вместе, и нам, кажется, становится легче.

Но как только мы собираемся обняться, раздается Митькин крик, и я бросаюсь к нему.

Прости меня, мама!

Я все еще реву. Мне жалко всех – маму, себя. Почему-то Митьку. Сюда же – папу и Лилю. Мишу – неприкаянного.

Потом я вспоминаю бабушку Олю и продолжаю реветь с удвоенной силой.

Как-то все у нас получилось не так…

Из-за меня? Или началось все гораздо раньше? Когда папа завел Лилю и ушел из семьи?

Зоя

Я встаю со стула и ползу к плите. Сил совсем нет. Совсем.

Хочется рухнуть на кровать – причем не раздеваясь, как есть. Не зажигая света. Жаль, что я сняла сапоги – было бы отлично на чистую постель в грязных сапогах. Очень киношно и очень реалистично! Меня бы это еще больше разжалобило!

Я бы рухнула и продолжала реветь – громко, с подвываниями, упоенно! Я бы выла и жалела себя. Свою жизнь. Я – неудачница! Муж, которого я любила и от которого родила дочь, бросил меня. Ушел к молодой. И та оказалась пьянчужкой. Впрочем, сейчас не о нем – ему тоже не повезло. Бог наказал? Возможно. Но – не о нем.

Мне-то, казалось бы, повезло сказочно: я очень быстро, почти сразу, снова оказалась замужем. Мой второй муж – замечательный человек, честный и справедливый, умный и порядочный. Правда, жить с ним почти невозможно. Это я так, к слову. Принца ждать было смешно – мне было хорошо за тридцать, точней – к сорока. В анамнезе сложный развод, сложная дочь, полное отсутствие денег, морщины под глазами и скорбное выражение лица обиженной и брошенной женщины. Не до принцев, как говорится. Так, кто подберет… Подобрал он, мой странный Миша. Что ж, спасибо за это!

Дочь. Хорошая девочка. Не пила, не курила, по подъездам не шлялась. На дискотеках не зависала – что верно, то верно. Хорошая девочка, да! Положительная. А потом эта «хорошая и положительная» взяла и принесла в подоле в восемнадцать, на первом курсе. От случайной – уверена и первой! – половой связи. Ладно бы еще по любви – можно бы было понять.

Хорошая девочка отправила в могилу любимую бабушку, мою бывшую свекровь. Ее искренне жаль – женщина она была хорошая, с трудной судьбой и внучку любила. Да и ко мне была вполне лояльна, вполне.

И вот итог – нас теперь не трое, а четверо. Я обожаю внука – нет никакого сомнения! Я просто дрожу от любви, честное слово!

Но есть еще кое-что – я очень хочу новые сапоги. Мои окончательно прохудились, и у меня вечно сырые ноги. Не дай бог, кто-то увидит, как перед выходом на улицу я надеваю на ноги полиэтиленовые пакеты. На работе я переодеваюсь в туалете – по той же причине. Я очень хочу новую сумку – у моей треснула ручка, и выглядит это ужасно. Я очень хочу поехать в отпуск. Я просто мечтаю о море! Но не поеду. Нет средств. Надо копить, чтобы снять дачу для дочки и внука. И потом, невозможно оставить их одних – как они справятся?

И еще – я очень хочу спать! Очень! Лечь и спать дня три подряд. Или четыре. Но – не-воз-мож-но! Даже в субботу и в воскресенье я не имею на это права.

Я снова должна – сгонять в магазин, сготовить обед, постирать и пропылесосить. Выйти во двор с коляской, потому что Танька валится с ног.

Я должна. Всегда. Всем. Постоянно.

Скажите мне, я кто? Я вообще – женщина? Или ломовая кобыла?

Кстати, я так постарела! Счастье в одном – моему мужу на это глубоко наплевать! Он из тех, кто этого не замечает. Ему вообще все равно – хоть побрейся наголо, хоть перекрасься в зеленый!

Может, хоть в этом мне повезло?

Все, встаю и начинаю процесс – картошка, салат.

Может, все-таки макароны? И побыстрее, и меньше отходов…

Пока моя дочь поиграет в куклы.

Таня

Сыночек мой! Все, что было до тебя, кажется каким-то незначительным, что ли?

Светка прибежала на днях посмотреть на тебя. Ты ей понравился. Ну, естественно! Но все-таки она не удержалась:

– Вот с этим делом я торопиться точно не буду! Хочу пожить для себя!

Глупая… Для себя! Вот я только сейчас начала жить для себя! Потому что живу рядом с тобой. Потому что все сейчас по-другому – все абсолютно! Не хочу пафоса и высокопарности, но это так.

Все наполнено смыслом и целью – проснуться утром и поскорее взять тебя на руки. Почувствовать твой запах, услышать твое покрякивание. Поговорить с тобой. Знаешь, мне кажется, что ты меня понимаешь. Нет, правда!

Ты так внимательно слушаешь! Не посмеиваешься, как мама, не скучаешь при разговоре, как Миша. Не торопишься вечно, как папа, не иронизируешь, как Лиля. Не делаешь вид, что тебе интересно, как Светка.

Ты просто смотришь на меня – внимательно смотришь. Изучаешь? Я так боюсь, что не понравлюсь тебе – я же такая… обыкновенная.

Я вскакиваю пораньше и бегу в ванную – причесаться, подкрасить ресницы – чуть-чуть. Духами я не пользуюсь – вдруг тебе не понравится?

Я хочу, чтобы ты видел меня красивой! Ну или по крайней мере не неряшливой.

Я рассказываю тебе какую-нибудь ерунду. Например, что-то из детства. Когда все было еще хорошо и все были вместе – папа, мама и бабушка Оля.

Мы приезжали к ней по воскресеньям на семейный обед. Это был ритуал, это было незыблемо.

Мама иногда капризничала и ехать не хотела – говорила, что куча домашних дел. Наверное, это была правда. Да и лишний раз повидать свекровь, даже такую, как бабушка Оля. Я понимаю.

Тогда мы с папой ехали одни. И это тоже было прекрасно!

Рядом с домом бабушки был «Детский мир», и мы обязательно туда заходили. Потом бабушка пекла пирожки – с мясом, капустой, вареньем. Я их обожала.

И еще обожала ее винегрет с фасолью и кислой капустой. Иногда я ложилась на бабушкину постель и засыпала под их разговор с папой. И мне было так спокойно в те минуты, так хорошо и спокойно…

Казалось, что так будет всегда. Всегда будет бабушка, круглый стол с бежевой скатертью и разноцветной мережкой. Зеленоватый графинчик с клюквенным морсом. Румяные пирожки в белой супнице с мелкими розочками – старой, еще «дореволюционной», прабабушкиной. И чай в синих, с золотом чашках. И фарфоровая фигурка девочки с собакой на телевизоре – «А ну ка, отними!».

И серебряный наперсток, тоже прабабушкин, – я играла с ним и с деревянным ларцом со всякой мелочью: пуговицами, булавками, шпильками с дырочками – цветные стекляшки давно повылетали. Еще там были обрезки кружев и атласных ленточек. Бабушка мечтала пришить их на мое платье. А я отказывалась – это немодно…

Мои богатства! А какие там были пуговицы! Перламутровые, стеклянные, даже серебряные! Одна металлическая – Петербуржский кадетский корпус, прадедушкина. Была у меня и любимая пуговица – королева, из черепахового панциря. Гладкая, теплая и очень большая. Я все приставала к бабушке и спрашивала, откуда она – с пальто или с шубы.

А бабушка не могла вспомнить. И всегда в ее глазах застывали слезы:

– Никого уже нет, Таня! Ни папы, ни мамы, ни Сережи! А эти… все живы! И будут жить еще лет сто или двести, если ты, конечно, не потеряешь! – Тут она усмехалась и вытирала глаза.

Пуговицы имели свои имена и «должности» – королева, принцессы – их было несколько, принц, слуги, родня.

Я строила им жилища – из коробочек, баночек и всякой другой ерунды. Устраивала выезды и балы.

Еще я любила ее сережки, золотые с жемчужинами. Жемчужины были крупные, удлиненные – грушевидные, кажется, это называется. Цвета они были серо-желтого и блестели матово, совсем не ярко. В одной «груше» была черная точка – крошечная, мельчайшая дырочка.

Я знала, что эти сережки достались бабушке по наследству от свекрови, известной певицы, чей портрет висел на стене.

Мне она, честно говоря, не очень нравилась – огромный, многослойный подбородок лежал на пышной груди. Бархатное платье с оборкой, высокая прическа. Вид у нее был надменный и строгий, взгляд недобрый, пронизывающий насквозь.

Бабушка, правда, говорила, что свекровь ее была женщиной не злой, просто любила поважничать – актриса.

Да и сына вырастила прекрасного – бабушкиного мужа, моего деда Сергея.

Звали ее, кстати, Аглая Порфирьевна. Ничего себе, а?

А еще было несколько альбомов. «Фотографические», как их называла бабушка. Альбомы были старые, даже древние, плюшевые снаружи, картонные изнутри, с резными, кудрявыми вставочками для фотографий. Зеленый и бордовый – бабушка говорила «бордо». Она вообще странно называла цвета – «маренго», «само», «блошиное брюшко», «бургундский», «амарантовый».

Маренго оказывалось черно-серым, само – бледно-оранжевым, розоватым. Блошиное брюшко – коричневым, бургундский – кирпичным, а амарантовый – фиолетовым. Самый смешной – веселая вдова. Он был обычным розовым. Альбомы разделялись на «отделы» – бабушка и ее родня, Сережа, мой папа маленький, папа юноша и студент, папа взрослый. Свадьба папы и мамы. Ну и, конечно же, Таня!

Таню выносят из роддома. Таня купается в ванночке. Таня ест манную кашу. Таня впервые на море. Таня пошла в первый класс. Таня в зоопарке на ослике. Таня, Таня и снова Таня…

Альбомы лежали на шкафу, прикрытые от пыли старой простыней, – места в малюсенькой однокомнатной квартирке было совсем мало. Папа всегда ворчал, когда я просила его достать альбомы:

– Ну, началось! Тебе еще, Танька, не надоели путешествия в прошлое? Ты прямо как бабка старая!

А мне не надоедало! Я снова и снова разглядывала знакомые и незнакомые лица и снова, «по стопятнадцатому разу», расспрашивала бабушку, просила обо всех рассказать.

Особенно любила рассказы про ее детство – в старом доме, наследном доме – бабушкин отец был из богатых купцов, а в жены взял нищую дворянку: влюбился. И ничего с ним не смогли поделать! Сватали красивых и богатых невест – для приумножения богатства и процветания. А дед носился со своей Евгенией – и обожал ее всю жизнь.

Их фотография сохранилась – именно свадебная. Симпатичный, курносый, простоватый дед и тонкая, утонченная барышня с высокой прической – его невеста. Взгляд тревожный и грустный – оттого, что не приняла родня? Или не любила простого купца? Наверное, грезила юная дева о кавалергарде или поэте. Но бабушка говорила, что прожили они жизнь хорошую, нескучную – много разъезжали по заграницам и курортам, построили прекрасную дачу на море, под Севастополем. Имели свой экипаж. Часто бывали в театрах. Купец много работал и процветал, приумножал капитал.

А жена-дворянка занималась воспитанием детей – книги, опера, театры. Вот и получились детки умные, образованные. Бабушкина мать Евгения – муж звал ее Эжени, на французский манер, была слаба здоровьем, но родила троих детей. Был у нее любимый брат Николай, погибший на немецком фронте в Первую мировую. Красавец Николенька. Эжени всю жизнь по нему тосковала.

В революцию их, разумеется, уплотнили, оставив две комнатки в их же доме. Добрались и до конюшни. Дед, совсем старый, выставил в окно ружье и кричал: «Только попробуйте!» А они усмехнулись, вывели лошадей и напоследок стрельнули в деда…

Бабушка все это помнила, хотя была еще девочкой.

Еще я любила ее рассказы про их знакомство с будущем мужем, моим дедом Сергеем. Познакомились в кинотеатре, после сеанса. Смотрели «Чапаева». Дед увидел бабушку и сразу пропал – влюбился мгновенно. Проводил до дома, пожал руку. А на следующий день уже стоял под окном.

Тут бабушка вздыхала и замолкала.

– А ты? Что было дальше? Ну, говори! – требовала я. – Ну, пожалуйста!

– Таня! – строго отвечала бабушка. – Отстань! У меня есть дела! Вон сколько посуды в раковине! Что дальше? Да ничего! А дальше была просто жизнь! – И бабушка начинала греметь кастрюлями.

Почему она не хотела рассказывать дальше? Я не понимала.

Ясно было одно – жили голодно, трудно. Революция, лишения, снова война.

Как же жестоко, что она, моя любимая бабушка Оля, не дождалась тебя, мой сыночек! Как же жестоко и несправедливо устроена жизнь!

А я продолжаю смотреть на тебя и… наслаждаться.

Ты самый красивый на свете малыш!

Какая же дура эта Светка, моя подруга! Уходя, бросила:

– Ну ты, Тань, уж прости – чтобы так вот… испортить всю свою жизнь?

Мне стало смешно. И еще – очень ее жаль. Ну ничего – все еще впереди, все поймет. С кавалером, кстати, у нее что-то разладилось – говорит, что все время ругаются. Наверное, надоели друг другу.

А мы с тобой не надоедим друг другу никогда! Правда, сынок?

Мельком услышала – у папы опять проблемы. Значит, Лиля снова запила, лечение не помогло. Бедная Лиля, бедный мой папа… Мама что-то выговаривает ему, что-то советует и кричит Мише, осуждающе качающему головой:

– Не лезь не в свое дело, Зоя!

– Не в свое дело? – кричит мама. – Как это не в свое?

И начинаются перечисления: «Это, между прочим, отец моей дочери! И дед моего внука! И мой бывший муж!»

Миша спешит ретироваться.

А у нас с Митькой свои заботы – поесть, переодеться, постричь ноготки (такие крошечные и тоненькие, что мне всегда страшно и боязно).

Натереть яблоко – непременно зеленое! – приказывает мама, вспоминая, как от красного я «расцвела».

Потом я замачиваю пеленки, и мы собираемся на прогулку.

Я обожаю эти прогулки – возле нашего дома, всего-то в двухстах шагах, находится местный парк. Там мы и гуляем. Это не сквер – именно парк. С аллеями, лавочками, ручными белками и даже своим озерцом. На озерце плавают утки и живут два лебедя, владельцы собственных «апартаментов» – деревянного домика на воде.

Я сажусь на лавочку возле воды и любуюсь – утки суетливы и неопрятны. А вот лебеди! Как же красиво они скользят по воде! Как изящны все их движения! Как прекрасна эта картина – глаз просто не оторвать…

А мой Митька спит и в ус не дует – ему пока не до лебедей и красоты. Ну, ничего – уже следующим летом мы будем их кормить вместе, да, мой хороший?

И вообще – ты столько узнаешь нового и интересного! Ты даже не можешь представить! Ты ведь ничего не знаешь пока, совсем ничего! Я столько смогу тебе рассказать! Нет, я, конечно, многого не знаю сама! Но мы будем вместе с тобой постигать этот мир! Правда, сынок?

Какое же счастье, что ты есть у меня! Спасибо тебе.

Зоя

Странная моя Танька… И странная очень. Мне не совсем приятно в этом признаваться даже себе.

Я смотрю на ее ровесниц – нормальные девки. Малюют физиономии, интересуются шмотками. Заглядываются на парней. Покуривают, сидят в кафе, стреляют глазками. Шатаются по улицам – молодые, свободные, яркие. Главное – свободные, с развязанными руками. У них все впереди – свидания, встречи, любовь. Поцелуи в подъездах. Свадьбы. Белое платье, фата, колечко на пальце.

Работа, карьера, наконец! Они что-то планируют, о чем-то мечтают, что-то загадывают. Нет, все понятно – далеко не у всех все получится. И далеко не у всех сложится жизнь. Кто-то разведется, снова влюбится. Кого-то бросят, и новой любви не случится. Кто-то будет страдать. Но они не знают своей судьбы! Совсем не знают того, что их ждет впереди! А у моей Таньки все ясно уже сейчас – мужа нет, свадьбы не было, колечка на пальце тоже. В свадебное путешествие она не поедет. Из роддома любимый ее не встречал и не сказал «спасибо» за сына.

В институт она вряд ли вернется. А жаль – ведь умная девка, господи… Очень умная девка. Все ей давалось легко. Хоть в гуманитарии иди, хоть в технари.

А все профукала, все! Ну что за дура? Кому она теперь нужна? Без образования, с ребенком? Кому? Толпы ходят свободных и образованных – и никому не нужны! А моя к тому же далеко не красавица… Обычная, совсем рядовая. Я нахожу в себе силы это признать. Я – реалист. Я и про себя все понимала – Миша или никто. Да, так жестко и так правдиво.

Мне казалось, что она быстро наиграется – месяц-другой, и завоет. А нет! Чем дальше, тем глубже…

Такая мамаша из нее получилась – мне просто смешно! Не ожидала, если честно!

А вот ей не смешно – она очень серьезна.

И ничего ее, похоже, больше и не волнует – Митя, Митька, Митенька. Все. И это в ее неполные девятнадцать! Вот чудеса.

Я вспоминаю, как мечтала от ребенка слинять – ну хоть в кино или просто пошляться. Одной или с мужем – хоть на пару часов. А эта – нет! Я ей предлагала: «Таня, сходи со Светкой в кафе, в кино!» – «Нет, не хочу! А как же Митька?»

Такая странная девочка, моя дочь… Очень странная, да.

Таня

Я засыпаю и хочу поскорее проснуться – вот чудеса! Нет, я очень, просто безумно, хочу спать – всегда! Но когда наконец засыпаю, то успеваю подумать: «Ох, поскорее бы утро – ведь когда я открою глаза, я увижу своего сына!»

Спать умираю, а сплю плохо, тревожно – прислушиваюсь. К его дыханию и попискиванию – вдруг что-то не так? Вдруг я что-то пропущу или не замечу? Да не дай бог, этого я себе никогда не прощу!

И вот утро. Я просыпаюсь раньше его – на пару минут или секунд, но раньше. Почему – сама не пойму. Так у всех или я одна сумасшедшая? Как-то спросила маму. Ну, и, как всегда, получила: «Ты, Таня, психопатка! Любая мать будет дрыхнуть столько, сколько отпущено! Нервы надо лечить, ненормальная!»

Я стараюсь не обижаться – все понимаю и маму жалею, постоянно чувствую свою вину перед ней.

Еще как-то мама сказала – вернее, в своей манере посмеялась надо мной: «Ты же его задушишь любовью, Таня! Господи, бедный пацан! Мамаша-неврастеничка».

Я хочу задать ей простой вопрос: «Мам! А ты меня что, меньше любила? Не так, как я своего сына?»

И заранее знаю ответ: «Таня, конечно, я тебя любила! Просто я нормальная, а ты – психопатка!»

Хотя в чем-то мама права – хватит рефлексировать и мучиться. Надо, в конце концов, брать себя в руки, иначе я действительно могу усложнить Мите жизнь, задушить его своей заботой и любовью.

Самое страшное – вырастить из него тепличное растение, непригодное для жизни, а это нельзя категорически! Уф, все-таки в голове моей бедной что-то осталось! Не только «истерия и клиника» – слова, естественно, мамины.

Мы начали делать гимнастику и массаж – Митька, кажется, очень доволен. Вообще, открытия каждый день, каждый день что-нибудь новое.

То он стал цепко хватать игрушку, то гулит. А вчера улыбнулся! Какое же счастье!

В общем – растем.

Миша пытается мне помогать – теперь он часто бывает дома, пишет докторскую. Но что может наш Миша? В смысле – что можно ему доверить? Да практически ничего!

Я решила отправить их погулять. Митьку одела, в коляску все положила и указания дала – крышу коляски при дожде и ветре не опускать, дать попить из бутылочки, если заплачет. Дать соску, если начнет хныкать, ну и, кажется, все.

Строго наказала гулять под окном – никаких парков, ни-ни, я должна их видеть постоянно.

Миша кивнул, и вошли, сели в лифт.

Под окном они мотались примерно около часа. А потом исчезли! Я чуть не свалилась с балкона, высматривая эту сладкую парочку. Их нигде не было.

Разумеется, я наспех оделась и бросилась вниз, не дожидаясь лифта. Сердце бухало, как набат, казалось, что его услышат прохожие. Нашла я их в соседнем дворе. Почему они туда переместились, Миша объяснить не смог: «А какая разница, Тань? Воздух везде!»

Да, воздух везде, я согласна! Но в том самом дворе чинили теплотрассу и работали какие-то приборы – что-то долбили, что-то копали – в общем, шумели зверски и плюс отвратительный запах.

– Миша! – закричала я. – Ты что, не заметил?

– Ну извини, – буркнул он.

Митька, конечно, не спал, но и не кричал – просто обалдел от всех этих звуков и запахов. Я схватила его и понеслась домой. Миша ходил виноватый и все пытался мне объяснить, почему так случилось – задумался. Вот и все объяснение! Я в его сторону не смотрела три вечера. И еще подумала – бедная мама! Как ей непросто с ним! Как ей непросто со мной! Как ей непросто со всеми нами…

Маме я это, конечно, не рассказала – зачем ее огорчать? Зачем настраивать ее против Миши? Их отношения, по-моему, уже давно в тупике.

А впереди лето. Митьку держать в Москве немыслимо – тем более поговаривают, что лето будет ужасным. А оно другим и не бывает – либо дожди и холод, либо несусветная жара, обычная подмосковная история. Но ничего другого придумать я не могу. У меня нет ни денег, ни чего другого…

У меня вообще ничего нет, кроме Митьки.

Правда, это – самое главное.

Зоя

На дворе апрель, а я уже думаю про лето. Что делать? Куда устраивать Таню и Митьку?

Ах, хорошо бы в деревню! На парное молоко, свежий воздух, запах сена, на теплую мелкую речку.

Как я люблю деревню! Я ведь выросла в деревне – ну, почти. Летом меня всегда отправляли к родне в глухую деревушку в Смоленской области. Пять домов – и вся цивилизация. Потом, правда, начали пристраиваться – стало модным иметь дом в глуши. Появилась целая улица, состоящая из пришлых, из дачников, местных и даже москвичей.

Стало шумнее и веселее, а аборигенов осталось всего ничего – из пяти домов опустели три. Умерла и моя последняя деревенская родня – двоюродная тетка и ее мать, совсем древняя старушка.

Там, в этой забытой богом глуши, я была счастлива.

Носилась дни напролет по полям и лесам, плела венки из ромашек и васильков, собирала грибы и ягоды, выводила старушку корову на выпас, помогала тетке полоть огород. Бегала босиком, сверкала черными пятками. Девчонка…

Как быстро закончилось детство, как быстро закончилось все хорошее, легкое, светлое. Как быстро накрыли тоска и усталость. Так быстро и рано. А я-то, глупая, думала, что все еще впереди.

Так, ладно. Не обо мне идет речь. Вытри, Зоя, сопли – и вперед! Решай дальше внутрисемейные проблемы, они, похоже, покруче, чем вселенские!

Итак, что мы имеем? Генеральскую дачу Лили и хутор эстонской тетки Лизы. Ни то, ни то не подходит – Лиля непредсказуема, все понятно. Женька говорит, что если она не дай бог, то контролировать ее сложно – проявляется агрессия, Лиля скандалит.

Хутор тоже не выход – тетка немолода, да и забот у нее полон рот. Зачем им младенец? И Танька сказала, что туда не поедет. Она еще выбирает!

Если ехать на море, то на два месяца минимум – иначе не польза, а вред для ребенка. Да и деньги – где взять столько денег? Раньше подкидывала свекровь, царствие ей небесное, и помогал Танин отец. А сейчас… Свекрови нет, а мой бывший совсем замотался. Пьющая жена – это не шутки.

И что остается? Съемная дача. И тут снова деньги. Везде они, эти чертовы деньги! Везде. Ладно, у меня чуть-чуть скоплено – раз. Можно продать мои золотые часы – это два. Правда, в ломбарде за них дадут сущие копейки, но все равно это деньги. В конце концов, я могу одолжить, перехватить, занять. Хотя как же я не люблю это делать! Унижаться, просить, уговаривать, объяснять, жаловаться на жизнь. Но что мне остается? За все отвечаю по-прежнему я, и больше никто. С Таньки взять нечего – так получилось. С Миши… Ох, лучше не надо. В конце концов, это мой выбор и в загс меня никто не тянул. Даже он, между прочим, как ни смешно…

А вообще – что я все ною? Я не права! У меня есть все – дочь, пусть странная, но все же хорошая девочка. Замечательный внук. Муж. Да, тоже странный, но порядочный и верный. Хотя я уже и не знаю, такие ли это добродетели на фоне всего остального. У меня есть работа, квартира, и ноги меня еще носят. Разве мало? При нашей-то жизни?

Только сил маловато. А так – все отлично.

Таня

Мы ищем дачу. Смотрим объявления в газетах. Вариантов тьма – на любой вкус и деньги. Хочется, конечно, поближе к Москве, чтобы было легче добираться маме и Мише. Ну и еще чтобы недалеко от электрички, чтобы две комнаты – обязательно на первом этаже. Холодильник, плита и желательно пусть крошечная, но терраска – укладывать Митьку на воздухе. Желательно без постоянно проживающих хозяев – вот здесь сложнее. Хорошо бы лес поблизости и вода.

Вроде бы мы люди скромные, а получается, что запросов полно! По субботам мы решаем смотреть варианты – сначала переговоры по телефону, а потом договариваемся о просмотрах.

Ездить приходится с Митькой – на Мишу его оставить нельзя, или ехать маме и Мише, без меня. Так и выходит – неделю ездят они, неделю мы с мамой и Митей.

Дачки сдаются ветхие, маленькие – по нашим деньгам. Хуже, что они совсем холодные и продувные – фанерные садовые домики. А московское лето часто бывает дождливым, прохладным. Воды в домиках нет, ее нужно носить из колодца. Газ из баллонов – их нужно менять. Но – это то, во что мы «проходим и вписываемся», как говорит мама.

– И снова все я! – восклицает она.

Я опускаю глаза. Мне снова стыдно. Я понимаю, что мама права и я ей не помощник, я ей обуза.

Дачу, точнее дачку – так будет вернее! – мы все же сняли. Нам все понравилось – домик уютный, даже есть печка. Правда, еще надо научиться ее топить и достать дрова. Хозяин нам советует пойти в лес и добыть что-то там – в лесу полно поваленных деревьев. Мы с мамой переглядываемся – а кто будет всем этим заниматься? Тащить, распиливать? Миша?

Мы молчим. Хозяин с удивлением смотрит на нас.

– А мужик-то у вас есть, девки?

– Есть, – вздыхает мама и тихо добавляет: – Если, конечно, его так можно назвать.

Нам повезло – лето выдалось довольно теплым. И даже в дождливые дни было совсем нехолодно. Хозяин притащил нам вязанку дров – на всякий случай. Но топить не пришлось.

Митька за лето сильно окреп. А как повзрослел! Бегает уже вполне уверенно, всем интересуется – чудеса! Мы ходим в лес и на пруд, собираем цветы и землянику. Читаем книжки и загораем. Разглядываем бабочек, гусениц и божьих коровок. Целыми днями вместе познаем мир, и это так здорово! Мне кажется, что я тоже впервые познаю многие вещи. И у меня тоже куча открытий.

Какое же счастье быть вместе – постоянно, каждый час, каждую минуту!

В пятницу мы идем на станцию встречать маму и Мишу.

Митька с интересом следит за поездами и выглядывает в толпе бабушку с дедушкой. Видит их и машет руками – радуется и улыбается. Кричит маме «баба», а Мише – «деда».

Мама балдеет от счастья.

К их приезду я готовлю обед. Получается у меня не очень, если по-честному. По-моему, кухня – это вообще не мое, увы. Я вспоминаю, как ловко управляется мама. Мне до нее как до луны. И все-таки – у меня есть первое и второе. Компот и даже пирог – совсем простой, правда. С ним вечером мы будем пить чай.

Омрачает настроение только одно – мне надо возвращаться в институт. Я понимаю – необходимо. Но как это будет, не понимаю! Митьку отдать в ясли? Да никогда! Там он примется хватать все подряд и болеть. Нанимать няню? На какие шиши?

Да и не это главное – главное, нам придется расстаться. Пусть даже на полдня, но расстаться. А этого я себе представить совсем не могу. Такая я дура.

Мама смеется:

– Да все только мечтают сбежать хоть на пару часов! Оторваться от ребенка, сменить обстановку, пообщаться с ровесниками. Поболтать, сходить в кино, наконец. А ты, Таня… Просто нет слов! Ты чудачка, и это еще очень мягко говоря, дочь! Ты меня удивляешь.

В августе находится няня.

– Кто ищет, тот всегда найдет, – заявляет мама и окидывает меня презрительным взглядом. Все правильно, все снова она, моя мама.

Няня – соседка-пенсионерка Людмила Васильевна. Живет в соседнем подъезде. Одинокая и бойкая, так определила мама. Да и деньги не будут ей лишними.

Людмила Васильевна выглядит и вправду вполне бодро. На пенсии ей скучно и нечего делать. Сил предостаточно – это ее слова.

Митьке – самое главное – она, кажется, понравилась. Во всяком случае, на руки к ней он пошел и не заплакал. В общем, договорились и нам, кажется, повезло.

Людмила Васильевна приходит к нам в восемь утра – мы уже собраны и спешим по делам. Она варит Митьке кашу и кормит его.

Я стою в дверях и реву – как нам расстаться? Как я проживу без него целый день? Ну пусть не целый, а половину? Какая разница? Мне и часу-то много!

Мама красит губы в прихожий и крутит пальцем у виска – это мне, чокнутой дочке.

Миша быстро просачивается за дверь. Секунда – и его нет. Привидение. Так говорит наша няня: Миша ваш – привидение. Людмила Васильевна на меня тоже покрикивает:

– Таня! Иди уже, а? Не травмируй ребенка!

Я утираю слезы и выхожу за дверь. Самое сложное – не броситься к Митьке, не схватить его и не начать целовать и обнимать. Еле сдерживаю себя.

Хотя я все понимаю.

В институте отвлекаюсь. Хотя мне непросто – новый курс, новая группа. Вижу и «своих» – смотрят на меня настороженно и внимательно, словно я другая, не такая, как они, из другого теста. Иронично называют «мамаша». В глазах девчонок вижу сочувствие и некоторое презрение. Для них я – странный зверь.

На перемене бегаю звонить домой: как там Митька?

Слава богу, все хорошо! Поел, поспал, погулял. Слава Людмиле Васильевне, лучшей из нянь!

Настроение улучшается: у меня еще две пары – и я полечу домой. Как я соскучилась!

В столовой сталкиваюсь с ним. С Пашей, отцом моего ребенка. Немного смущаюсь, теряюсь и прижимаюсь к стене. Скорее всего, он меня и не заметил. И даже больше – он меня не узнал. Ну и прекрасно!

Но я ошиблась! Он останавливает меня:

– Тань, это ты? А мне сказали, что ты ушла!

Я краснею и не могу смотреть ему в глаза. Что-то бормочу:

– Нет, я осталась, вот только брала академ.

– Да? – Он удивлен и по-прежнему заинтересован. – А зачем академ? Ты что, болела? Бледная какая, замученная – болела, да?

Я что-то снова лепечу, совсем невнятное, и почему-то боюсь сказать правду. Почему? Чего я боюсь? Что Паша вдруг задумается и спросит, а его ли это ребенок?

Дура я! Ему не придет такое и в голову! Он, поди, все забыл. Да и что помнить? Ничего не было, по большому-то счету! Так, легкий перепих, как говорят студенты. Подумаешь, прилег с какой-то девчонкой, неумехой, по ее же, кстати, желанию.

Я смотрю на часы и охаю:

– Мне пора! Меня ждут, извини!

Паша пожимает плечом и кивает:

– Пока так пока!

Все, пронесло! И надеюсь, что такое не повторится – вряд ли он еще раз остановит меня – странную, малость не в себе, немного чокнутую, бывшую однокурсницу. А у меня горит лицо и сильно бьется сердце. И чего я так испугалась? И вправду – дура! Ни я, ни мой Митька не нужны Павлу Синицину – ни вместе, ни по отдельности.

Спустя пару месяцев я немного привыкла к тому, что с Митькой мы расстаемся, – ко всему человек привыкает.

Людмила Васильевна оказалась сущим кладом – мало того, что она пестовала моего сына, она еще и помогала по хозяйству – то сварит картошки на вечер, то испечет блины. Словом, и маме облегчение: пришла домой, и не вставать к плите.

В общем, все более или менее налаживалось, входило в нормальный, рабочий ритм.

Мама немного успокоилась – дочь вернулась в институт, внук был под присмотром. Митька подрос, и стало полегче – в конце концов, ел он уже сам, сам натягивал трусы и колготки и пытался почистить зубы.

Был он послушным – грех жаловаться, как говорила Людмила Васильевна. Да и капризным он не был, мой сынок. И ночами мы стали высыпаться – после двух лет он начал спать.

И вот именно тогда, когда все слегка устаканилось…

– Господи, что за жизнь! – повторяла мама. – Ну, что за жизнь? Вот только вздохнешь – и снова накрыло!

А случилось вот что. Первое – от нас ушел Миша.

И второе – на машине разбилась Лиля, веселая и красивая папина жена. Насмерть – моментально и сразу.

Была она, конечно, нетрезвой.

Мама прокомментировала это так:

– Слава богу, Женя освободился!

Мне это показалось страшно кощунственным, но в душе я понимала, что мама права.

А вот папа горевал безутешно. Правда, мама сказала, что это – нервы. Нервы, подорванные долгими годами совместной «счастливой» жизни.

– Ничего! Придет в себя и даже будет счастлив! – заявила моя прямолинейная и правдивая мама.

А пока папа плакал и через день ездил на кладбище. И еще стал часто приезжать к нам под предлогом увидеть внука.

«Правильно, остался один на всем белом свете – и вспомнил о внуке!» – это, естественно, тоже мамины слова. Мама себе не изменяла.

Почти сразу после смерти Лили от нас ушел Миша.

Просто собрал свои вещи и тихо сказал:

– Не хочу вам больше мешать. Извините.

Я видела, как у мамы дернулась губа и поползла кверху бровь. Но она его не остановила, не схватила за руку. Не крикнула вслед: «Миша, куда ты?»

Сколько лет прожили они вместе? Десять? Нет, больше! И вот так расстаться?

И я не остановила его. Хотя кто я? Падчерица. Почти чужой человек. Что я могла сделать? Помирить их? Да они и не ссорились вовсе.

Значит, Миша все понимал? Понимал, что с ним тяжко, что он не помощник? Понимал, что мама все еще любит отца? А сейчас бывший муж оказался свободен.

Господи, как же все сложно! Как все запутанно – не распутать и не разобраться. Особенно мне.

Глупая ошибка отца – его тогдашний уход. Они с мамой устали, видите ли. Наломали дров – и итог? Сколько поломанных, искореженных лет. Сколько обид и боли, сколько трагедий.

Мишин уход мама пережила довольно легко – всего-то пару дней была странной, молчала, смотрела перед собой, поглядывала на часы. А потом встрепенулась – и ожила. Сделала новую стрижку, перекрасила волосы. Купила дорогущие американские духи «Бьютифул» и новое платье.

Казалось, она освободилась не только от Миши, но и от той жизни, которая ее угнетала. И мама готовилась к жизни новой – легкой и радостной. Почувствовала свободу? Думаю, да.

Только мне было немного не по себе – по Мише, кажется, она совсем не скучала, чего не скажешь обо мне. Мы с ним перезванивались, когда мамы не было дома.

Жил он у матери и на жизнь не жаловался – правда, говорил, что скучает по Митьке. Иногда мы встречались в парке или в центре. Втроем – Миша, Митька и я.

Вот такая компания. Через год умерла Мишина мама.

Мама на похоронах не была – уехала на три дня по Золотому кольцу. С кем – загадка! Говорила, с приятельницей. Я, честно говоря, сомневалась – слишком рьяно мама готовилась к этой поездке.

На похороны я пошла одна. Миша был безутешен – все приговаривал:

– Как же так, мама? Как ты могла?

Вытирал подслеповатые глаза и беспомощно смотрел на меня:

– Как теперь жить, Таня? Как теперь жить?

А вскоре Миша объявил, что он уезжает – Питтсбургский университет предложил ему хороший контракт.

Мы попрощались.

А примерно через полгода мама стала исчезать по субботним вечерам – то кино с подругой, то лишний билетик в театр, то день рождения у сотрудницы.

Она оглядывала себя в зеркало и, явно смущаясь, прятала глаза.

Домой она приходила поздно, мы с Митькой уже спали. Сквозь сон я слышала, как у подъезда останавливается машина и громко хлопает дверца.

Чувствовала, что мама от меня что-то скрывает, но вопросов не задавала – захочет, расскажет сама. И радовалась, что настроение теперь у мамы было хорошим.

* * *

Я окончила институт и думала о работе – хорошо бы на полдня, а куда девать Митьку?

В пять лет Митька пошел в сад. Точнее, так: в сад мы пошли вместе. Я устроилась туда методистом. Работа была однообразная, но спокойная и несложная – раздражала только бесконечная писанина. А коллектив был хороший, потому что замечательной была заведующая, Инна Львовна. Сплетен она не признавала, запрещала шушукаться по углам, и в женском коллективе царили мир и покой. В тихий час начальство садилось в столовой обедать. Заведующая, медсестра с врачом, завхоз и методист – сливки общества, как шутила Инна Львовна. Обед подавала повариха Шура – бойкая, с хитрыми глазами и беззубой улыбкой.

– Шура! – вздыхала Инна Львовна. – Когда ты уже вставишь зубы? Ты же молодая и симпатичная женщина!

Шура беспечно махала рукой:

– А что вставлять-то, Львовна? Ну вставлю, и что? Мой дурак мне опять все вышибет! – И Шура, прикрывая рот рукой, заливисто смеялась.

– Так уйди от него! – заводилась Инна Львовна. – Сколько же можно терпеть?

– Как это – уйди? – возмущалась Шура. – Детей без папаши оставить? И самой – без мужика?

Все переглядывались, понимая, что разговоры эти бесполезны.

А однажды Инна Львовна взялась за меня.

– Ну, детский сад кончится, и что будешь делать? В школу за ним пойдешь?

Я кивнула:

– А что? И пойду! Что здесь плохого?

Заведующая посмотрела на меня с жалостью:

– Не понимаешь? Задушишь ты парня своей любовью! Задушишь и изуродуешь! Мужичка тебе, Таня, надо! Чтобы отвлечься от Митьки!

– Ага, я ж и говорю – замуж надо! – подхватила Шура. – Как жить без мужа?

– Можно и без мужа, – отрезала Инна Львовна, – я живу, и ничего! А вот друга сердечного иметь нужно! Для поднятия тонуса и жизненных сил! И чтобы детей своих не уродовать!

– В очередь никто не встает, – тихо ответила я.

Полсада разведенных. Полсада ждущих и надеющихся. Полсада молодых, полных сил женщин, ожидающих любви.

Я пополнила их ряды.

* * *

Как я поняла, куда по субботам исчезает мама? Да все очень просто! Просто и немного… да, некрасиво. Но так получилось.

Не ведая, что мама разговаривает по телефону, сняла параллельную трубку. И услышала нежное воркование. Ворковали двое – мама и… папа!

Мама шептала:

– На ночь невозможно, Женя! Это будет уже совсем откровенно! Да, конечно! Право имею. Да, разумеется – взрослые люди. И все-таки, ты мне поверь, лучше еще подождать! Да нет, не боюсь, – возмутилась мама, – чего мне бояться? Ну, просто рано еще, понимаешь!

Ничего себе! Мама и папа? Тайно встречаются? Это для папы мама наряжается и поливается духами?

Выходит, что тайные встречи проходят на «конспиративной» квартире у бабушки Оли? Ну и дела…

Конечно, моей радости не было предела – господи, какое счастье! И для этого надо было пройти такой долгий и сложный путь длиной почти в тринадцать лет? Путь, перерезанный двумя неудачными браками, слезами, бедой, обидами и расставанием… Бедная бабушка Оля! Если бы она могла знать, чем все окончится, и порадоваться за своих непутевых детей!

Назавтра я все выдала маме:

– Да, все знаю! Обидно, что вы все скрывали! От кого? От меня? Честное слово – этого я понять не могу! Ты чего боялась? Моего осуждения? Как два подростка, ей-богу! Как два нашкодивших тинейджера!

Мама краснела, оправдывалась и лепетала что-то невнятное.

– В общем, так! – решительно сказала я, прихлопнув ладонью по столу и окончив дебаты. – Папа переезжает сюда, к тебе. А мы с Митькой едем на Сокол, в бабушкину квартиру!

Мама молчала и переваривала сказанное.

А потом ответила:

– Тань! Нет, так не надо! Я боюсь, понимаешь? Ну, что все… снова здорово! Что все вернется на круги своя, понимаешь? Сейчас у нас театры, цветы, шампанское с эклерами. А съедемся… Кто знает? Быт опять загрызет.

Мама боялась. Но я оставалась тверда: переезжаю, и точка! В конце концов, у меня тоже ведь может быть личная жизнь.

Через два месяца все обустроилось – папа сделал небольшой ремонт в бабушкиной квартире и с удовольствием переехал к бывшей жене: «Что нам время терять, Зоечка?»

Мама вздыхала и с испугом смотрела на меня, ища поддержки.

Наши с Митькой вещи были уже собраны. Да что там вещей-то? С гулькин нос – чемодан с одеждой, сумка с обувью, мешок с Митькиными игрушками и книги.

Перевезли все одним махом, на одном такси.

В доме уже не пахло бабушкой – ее кровать, с металлическими шишечками и пышной периной, убрали на антресоли. Круглый обеденный стол увез папин друг на дачу: «Что ты, Таня? Он же полкомнаты занимал! Совсем нет пространства!»

Это была чистая правда – стол был слишком большим для современной квартиры в одну комнату. Сейчас пространство раздвинулось и стало безусловно свободней.

Но бабушкин стол с бежевой скатертью был для меня символом уюта и счастливого детства – я даже всплакнула.

Но папины доводы приняла – в комнату надо было впихнуть два дивана – мой и Митькин. Еще Митькин детский стол для занятий и рисования, стойку с игрушками и журнальный столик, на котором стоял проигрыватель – Митька обожал слушать пластинки со сказками.

Из бабушкиных вещей остались бледно-розовый абажур с кисточками, кухонный буфет с посудой и коврик с оленями, который я повесила над Митькиным диваном.

Митька носился по квартире и радовался:

– Это только наш дом, да, мам? Мы здесь только вдвоем с тобой? И это наше? Да, мам? И это? – Он дотрагивался до вещей и радостно смотрел на меня, ожидая подтверждения.

Я кивала, растерянно бродя по квартире.

Теперь мы были вдвоем с Митькой. Вдвоем!

Миша писал письма – нечасто, примерно раз в три-четыре месяца. У него, слава богу, все сложилось – работа в университете, хорошая зарплата. А через два года он женился. Прислал фотографию – на фотографии рядом с ним стояла молодая женщина с грустным и пугливым лицом – Мишина женщина, это было сразу понятно.

За несколько лет пугливая жена родила ему троих детей.

А мама с папой увлеклись путешествиями – байдарочными походами по Карелии и Байкалу, в горы и прочими экстремальными видами активного отдыха.

Это было странно – мама всегда любила комфорт.

В школу Митька пошел на Соколе – в первый класс его провожали все вместе. Он стоял нарядный и напряженный и все время оглядывался на меня. А я ревела и шепотом приговаривала:

– Какой ты стал взрослый, сыночек! И уже без меня!

Мама смотрела на меня с осуждением.

– Возьми себя в руки! – шипела она. – Совсем распустилась!

А через два месяца я не выдержала – уволилась из сада и устроилась в Митькину школу, учителем математики.

Теперь мы снова были вместе – вместе шли в школу, вместе возвращались. В столовой я видела, что и как Митька ест, на улице поправляла ему шапку и потуже завязывала шарф. На душе и в сердце наступил полный покой – сыночек был со мной, мы снова не расставались.

– Как же ты его чужой девице отдашь? – вздыхала мама. – Ты же совсем ненормальная!

– До этого далеко! – смеялась я. – Когда это еще будет!

* * *

С Богомоловым я познакомилась в метро – он стоял перед турникетом и не понимал, куда вставлять жетон. Было видно, что он крайне растерян.

– Помочь? – Мне стало его жалко, подумала – наверное, приезжий.

Он смутился.

– Простите! Я тут не был давно! Просто машина сломалась!

В вагон вошли вместе, и так получилось, что встали рядом. В вагоне было многолюдно и тесно. Мы стояли так плотно друг к другу, что, когда поезд резко затормозил, столкнулись и на минуту прижались друг к другу, словно приклеились.

Он был растерян, словно крестьянин, впервые приехавший в большой город. Оказалось, что и выходить нам вместе – на «Динамо».

– А вы торопитесь? – вдруг спросил он.

Я растерялась.

– А что? Вас проводить?

Он засмеялся.

– Да нет, спасибо! Вообще-то я москвич, как ни покажется странным! Это я хотел вас проводить! А перед этим, если вы будете, конечно, не против, выпить с вами чашку кофе. Очень хочется кофе, – словно извиняясь, пробурчал он.

На улице мы смущенно оглядывались – ни он, ни я в кафе завсегдатаями не были. Но где-то, конечно, притулились – с этим проблем, слава богу, не было. Не советские же времена.

А вот присев за столик, смутились еще больше – о чем говорить с незнакомым человеком? Я была еще та собеседница – уж в подобной-то ситуации наверняка от меня пользы было не много.

И Богомолов тоже не из болтливых – жизнь это потом подтвердила. Но худо-бедно справились. Выпив кофе, вышли на улицу. Богомолов растерянно смотрел на меня и все никак не решался проститься. Наконец выдавил:

– Может, завтра еще куда-нибудь, а? В смысле – сходим?

Я почувствовала, что краснею как рак, закашлялась от смущения и не нашла ничего умнее, как отказаться:

– Завтра? Ой! А завтра я с сыном иду в театр!

– Ну тогда созвонимся? – неуверенно произнес он.

Я с облегчением кивнула, торопливо продиктовала свой телефон и, как девчонка, бросилась в метро. Там, сев на скамейку и слегка отдышавшись, принялась себя успокаивать и уговаривать, что никогда этот хмурый, серьезный и очень симпатичный мужик мне не перезвонит. Зачем я ему – невзрачная, обыкновенная. Во мне ведь совсем ничего нет – ни красоты, ни элегантности, ни кокетства – ничего! Нет даже признаков поиска, как у многих одиноких женщин, у которых буквально на лице написано, что они ищут повода для отношений.

Вот Светка, к примеру, отчаянно сверкает глазами, осматривает мужиков, словно ощупывает – подходит, не подходит? А если подходит – то для чего? У нее имеется четкая градация – для койки, для души и для улучшения материального положения. Правда, еще не нашелся мужчина, который всем этим требованиям соответствовал одновременно.

Я часто ловила себя на том, что шарахаюсь от мужского внимания, как от проказы. Аж вздрагиваю, чувствуя на себе чей-то взгляд.

«Вот оно, отсутствие нормального, здорового секса! – орала Светка. – Вот оно, покалеченное душевное здоровье! Тебе мужика надо – пусть самого простого, кондового, например слесарюгу из ЖЭКа! Безо всяких там романов и соплей – грубый секс, и все! Вот тогда твои окривевшие мозги на место и встанут! У тебя же вид ущербной бабы, ты что, не видишь?»

Меня эти разговоры приводили в ужас.

– Свет! Ну ты совсем ошалела! Слесарь из ЖЭКа! Нет, я не сноб, конечно, но… Это как-то совсем… дико.

Перед глазами вставал слесарь Витек – мелкий, кривоногий, с длинными, до колен, руками макаки. От него вечно разило сивухой и потом. Господи… Секс с Витьком… Нет, лучше бессрочная каторга или смерть.

А Светка жила, казалось, безбедно и беззаботно – череда любовников, путешествия по странам и континентам, бесконечный шопинг и прочие увеселения. Казалось, жизнью своей она довольна вполне.

Правда, однажды, к огромному моему удивлению, надо сказать, чуть подвыпившая Светка принялась бурно и страстно рыдать.

– Жизнь, Таня, не удалась! Просрала я ее, эту жизнь! Замуж не вышла, ребенка не родила – одна как перст. А что дальше? Мужики – дерьмо куриное! Помет, а не мужики! В общем, я, как та стрекоза, лето красное пропела, оглянуться не успела – и все, трындец! Жизни нет! Нет жизни, понимаешь? Есть одна бестолковая суета и… – Светка махнула рукой. – Приукрашиваю ее, свою жизнь, как покойника перед похоронами дешевыми румянами. Такие, подруга, дела…

– Светка! А ты – роди! Вот и будет у тебя жизненный смысл! – посоветовала я, не зная, чем утешить подругу.

– Да ладно тебе! – усмехнулась Светка. – От кого рожать, не скажешь? От Витьки-слесаря, если одолжишь?

И мы заржали. Смех сквозь слезы… Эх, жизнь…

А Богомолов позвонил назавтра – я совсем не ждала, честное слово! Предложил погулять. Просто погулять по улицам.

– Погода хорошая, а? Да и не гулял я по Москве лет сто. Или двести, – поправился он.

Поехали на Ленинские горы. Была середина сентября, теплая, солнечная от желтых и оранжевых листьев. Сели на лавочке и просто молчали. И было хорошо просто молчать. Я совсем перестала его стесняться – очень быстро стало легко и просто. Потом ели шашлык в какой-то стоячке, пили красное вино и говорили о пустяках. Я быстро опьянела, и он взял меня за руку. Я глупо хихикнула и шмыгнула носом.

Он рассмеялся:

– А ты совсем девочка, Таня! Совсем девчонка, несмотря на твои семьдесят пять!

И мы рассмеялись, и потом еще много смеялись, без причин, просто оттого, что было хорошо.

У меня устали ноги, и мы присели, чтобы отдохнуть. Неожиданно Богомолов снял с меня туфли, я прилегла на скамейку, положила голову ему на колени. И вот чудеса – сразу уснула! Наверное, от усталости и красного полусладкого – вот чудеса!

А вот когда проснулась… Тут меня накрыло! Конкретно накрыло, как сказал бы любимый сынок.

Вскочила, стала одергивать юбку, приглаживать волосы.

– Господи, прости, ради бога! Стыд-то какой! Чтобы вот так, посреди улицы, почти в центре Москвы… Разлеглась и уснула!

А он заливался.

– Ох, Таня! Ну, ты даешь! – И грустно добавил: – Смешная… Какая же ты смешная, Таня!

С этого дня все и закрутилось. Он был странный, этот Богомолов, наглый, циничный, но умный – этого у него не отнять. Край всегда чувствовал тонко. И все же сомнения в том, что он меня любит, у меня были всегда. Потом поняла – да, любит! Как мог, так и любил – такой человек. Не плохой, не хороший – такой. И еще относительно честный – никогда не говорил, что жить без меня не может, никогда не клялся в вечной любви. Никогда не умилялся моему сыну, говорил с ним коротко и по делу: «Митька, привет! Как дела?» Я видела, что парень очень хочет понравиться Богомолову. Очень! Заговаривал с ним, пытался заигрывать. Хвастался чем-то детским, смешным. Но Богомолов смотрел сквозь него. Нет, не отгонял, не отмахивался – просто смотрел насквозь. И глаза были при этом равнодушные и холодные.

«А что ты хотела? – кипятилась Светка. – Чтобы он его по-лю-бил? Чтоб души в нем не чаял? Чтоб скучал и рвался к нему?» Да, хотела бы. А что тут такого необычного? Мало примеров?

Но Светка была, конечно, права. Ждать любви было немного смешно. Богомолов и свою-то родную дочь не особенно как-то… Нет, заезжал к ней, конечно. Давал денег. Устроил в хорошую школу. Но – я чувствовала – равнодушен. Как-то обронил, что девочка, увы, в мать – маленькая, а расчетливая – всегда смотрит на руки: что принес, куда пойдем. Одним словом, не рвался он к ней и сердце не рвал. А что же говорить про чужого ребенка?

Однажды он спросил, где Митькин родной папа, «биологический, как сейчас говорят?».

Я отмахнулась – всю правду ему знать не положено. А мне – лучше не вспоминать. Вспоминать не хотелось, что правда, то правда. И не потому, что его отец был подонком. Нет. Ни подонком, ни мерзавцем – как называла его мама – он не был. Я не раз представляла его реакцию на новость о том, что у него есть сын. Но он не узнал. Ладно, бог с ним – что о нем говорить? Чести много.

Пожалуй, единственное, что Богомолов сильно любил, это свою работу – пахал до остервенения, до сбитых костяшек. И еще любил свою мать – очень любил. Жизнь ее так обустроил, что брали завидки, мою маму – точно. Теплая дача с удобствами, компаньонка, садовник. Сам наезжал непременно – фрукты и вкусности всякие. На лучшие курорты маман отправлял, не скупился. Говорил – жизнь она прожила тяжелую, пусть хоть на старости лет…

Мама за это Богомолова уважала: «Такой сын, такой человек!» Конечно, мечтала о нем как о зяте.

Сыном он был, безусловно, хорошим – и спорить смешно. А вот человеком – вопрос. Да нет, безусловно, человеком он был неплохим – друзьям, например, которые с самой юности, со школьной скамьи, помогал чем мог. Но однажды друг его школьный и самый близкий остался без работы. Семья, двое детей. Ипотека, кредит за машину – в общем, ситуация наипаршивейшая.

А что Богомолов? Да, денег отвез пару раз – я свидетель. Знакомого водителя с продуктами засылал. Было. А вот когда я спросила, почему он этого самого друга на работу не устроит, «хороший человек» Богомолов дернул щекой и резко ответил:

– А не хочу! Не хочу разводить благотворительность! Человек должен сам!

– Но почему? – удивилась я. – Ты ему что, не доверяешь?

Богомолов тогда почти закричал:

– При чем тут это – доверяю, не доверяю? Я не боюсь, что он украдет! Я имею право на свое мнение?

Он тогда не на шутку разозлился и быстро ушел. И, кстати, пару дней не звонил.

А Светка сказала: «Все правильно! Нефига своих протежировать! Ты что, дура?»

Выходило, что дура. Я, если честно, так ничего и не поняла. Почему не помочь, если можешь? Разве чужие – надежнее? А зачем же тогда свои?

Сложный человек Богомолов. А кто из нас простой? Вот именно. Но я его люблю.

Богомолов мало говорил о себе. Даже про профессию свою не рассказывал, отшучивался: чиновник по мелким поручениям. Это он про свои частые командировки. Я долго ничего не понимала, потом до меня дошло: ездит он, скорее всего, в горячие точки. Почему? Да потому, что однажды позвонил из военного госпиталя, проведывать запретил, сказал, что проблемы пустячные. И появился только спустя два месяца. А ночью я увидела у него на ноге толстущий, как витая веревка, шрам. Свежий, розовый.

Я бывала у него, в его квартире. Сказать, что все скромно, – ничего не сказать. Аскетично, по-военному – наверное, так.

Только по ночам он «открывался» – обнимал, вжимался в меня так, словно боялся, что я испарюсь, исчезну.

Однажды сказал:

– Ты, Танька, ископаемое! Просто анахронизм. Таких уже и не делают. Все мои бабы были, – он задумался, – ну, если не хищные, то очень практичные. Хотели все здесь уют навести – шторки, вазочки, фиалки на подоконниках, борщик в кастрюльке. Территорию метили. Только ты не пытаешься. И еще – ты как была, так и осталась девчонкой. Наивной, доверчивой, несмелой. Не пытаешь меня, не судишь. Про загс не намекаешь. А ведь ты сильная. Родить не побоялась, козла того не привлекала. А могла бы! Хотя бы алименты стребовать. Парня сама вытянула – хорошего парня. Странная ты… Не из этого времени.

И еще как-то спросил:

– А ты ждать умеешь, Танька?

– Чего ждать? – не поняла я.

– Скорее – кого!

– Если тебя, то да! – я попыталась улыбнуться.

– А может, и не надо ждать такого, как я, – неожиданно ответил он.

– Ну да! – рассмеялась я. – Ты же мне говорил – за таких, как ты, не выходят. С такими только путаются! Вот и запуталась я с тобой.

* * *

Митька много болел, уж как я его ни закаляла. Бассейн, гимнастика, модное тогда тхэквондо. Вот тогда Богомолов и проявился. Приносил продукты, лекарства, всякие игрушки для Митьки – приставки какие-то новомодные, мечту любого мальчишки.

Митька смотрел на него во все глаза – влюблен был в него, кажется, не на шутку.

Но ни разу – ни разу! – мы с Богомоловым нигде не были – ни на море, ни в другом городе. Он не предлагал. А как хотелось! Но я молчала. Почему? Из гордости и упрямства, ждала, когда сам предложит.

Так и жили – я всегда ждала его звонка. Первой никогда не звонила. Понимала – если он в Москве и свободен, если соскучился, если нуждается во мне, то позвонит сам. А если нет, так насильно ведь мил не будешь!

Я никогда не умела навязываться, набиваться, напрашиваться.

* * *

Мама, конечно, отношения эти приветствовала – наконец-то, наконец у Таньки, дурочки моей, появился мужик! Господи, неужели дождалась?

Но – через пару лет начался террор.

– Таня! А сколько все это будет продолжаться? Разве это нормальные отношения? Нет, если бы он был женат, я бы все поняла! Но ты свободна, он свободен. И что? Почему вы не сходитесь, Таня? Я современный человек, не ханжа! Можно без свадьбы, можно без загса! Но почему бы вам не сойтись? Не жить семьей, как нормальные люди? В конце концов, Митьку мы можем забрать к себе! У тебя будет отдельная квартира – стройте свою жизнь на здоровье!

Я отмалчивалась, отмахивалась:

– Мам, ну это же наше дело! Не лезь, бога ради! И потом, меня все устраивает. Честное слово! Пожалуйста, прекрати все эти бесполезные разговоры! Я ведь не девочка! Да и он не мальчик.

Ну и додумалась мама:

– Танька! А ты роди ему ребенка! Залети! Он вроде приличный человек! Будет ребенок – куда он денется?

Не ожидала я от мамы подобного. Разругались мы тогда так, что не общались почти месяц. Мама первая позвонила – не извинилась, нет. Отчитала меня за черствость и обидчивость, добавив:

– А впрочем, чему тут удивляться? Ты ведь всегда такая была!

– Какая? – Я была готова к новому скандалу, обида еще не прошла.

– А такая! – не замедлила с ответом мама. – Делала все, что хотела! Ни с кем не считалась. И что самое смешное – считала себя самой умной!

Ну и еще пару недель не созванивались. Пока не вмешался папа.

Миша по-прежнему писал мне письма – теперь уже на электронку. Присылал фотографии детей, дома, путешествий. Звал в гости – с Митькой, конечно.

Однажды я показала эти снимки маме. Реакция была предсказуемой – гримаса на мамином лице: «Дом? И что в нем такого? Роскошный? Ну, не знаю. Обычный дом. Дети? Да, нормальные дети! Дети как дети. Жена? Господи, какая же у нее постная физиономия! Хотя я, конечно, ее понимаю – жить с нашим Мишей… Ох, бедная женщина! Сочувствую очень!»

Я тогда рассмеялась:

– Мам, ты что, Мишу ревнуешь? И кажется, за него не рада!

Мама не замедлила с ответом:

– То, что ты дура, я знала всегда!

Как обычно – поговорили.

* * *

Митька поступил в институт с первого раза – слава богу, мне уже мерещились ужасы армии и горячие точки. Они, эти самые точки, теперь в жизни страны присутствовали всегда, постоянно. Заканчивалась одна заварушка, начиналась другая.

В институте была военная кафедра. Тогда, кстати, впервые серьезно поругались с Богомоловым. Я говорила, что боюсь армии как огня, а Богомолов резко перебил:

– Боишься? Ну и напрасно! Нет, я не про горячие точки, сейчас туда новобранцев не посылают. Я про армию вообще! Митя твой – извини! – мамочкин сынок! А армия ему не повредит, между прочим! Только «повзрослит» его и «возмудит». – И засмеялся.

Такой специфический у Богомолова был юморок.

Но – обошлось. Митька учился, родители были в порядке, я по-прежнему работала в школе, и у меня был Богомолов – любимый мужчина. Кажется, все? Все, что женщине надо?

А вот, оказывается, не все. Еще было надо, чтобы появилась эта чертова Женевьев, невеста сыночка-дурня. И перевернулась вся моя жизнь. Вспомнила мамино – вот когда, совсем недавно, все только наладилось! Только, казалось, начала жить! И тут нате вам…

Митька, сынок! Ведь столько вокруг прекрасных девочек! Ты обернись! Умных, красивых, внимательных, ласковых! Своих таких девочек! Почти родных! И понятных! А ты…

Нет, я все понимаю – любовь… И все-таки, Митя! А может, не надо?

Оказалось – надо.

– Я ее люблю, мама!

– Ну люби себе на здоровье. А как же я? Как я, сынок? Как я без тебя?

– А что ты, мам? У тебя есть работа. Есть дедушка с бабушкой. Есть Светка твоя. Есть Богомолов. А это – моя жизнь, мам! Я уже вырос! И странно, что этого ты не заметила!

Вот так. Вот так все просто. Просто и четко – его жизнь.

Жизнь и вправду его. А где моя жизнь? Родители? Они зациклены друг на друге и вполне обходятся без меня. И это хорошо, конечно! Работа? Да что там работа, разве она спасет? Светка? У нее своя жизнь. И тоже не сахар.

А Богомолов? И у него своя жизнь, отдельная от моей. И они, наши жизни, никак не пересекаются. И вряд ли пересекутся – будем честны.

Моя жизнь, Митька, это ты. Так было всегда. Комплекс матери-одиночки? Да как хотите! Только ничего мне не надо, если тебя рядом нет! Вот так-то, сынок. Такие дела.

Но в основном все это я говорила про себя, сама с собой. Ему – ни-ни. Никому я в душу не лезла. Никому и никогда..

А мама обрадовалась выбору внука.

– Париж? Замечательно! Возможности, Таня! Красивая страна, прекрасный город! Ах, Париж! Жить в Париже – нет, вы только подумайте! Париж и наш Митька!

В общем, полный восторг.

– А как же я, мама?

– А что ты? – удивилась она. И тут же добавила: – Ты всегда была эгоисткой, Таня! И Митьку ты родила для себя! Думала, он всю жизнь будет у твоей юбки? Нет, так не бывает.

И Богомолов пожал плечами:

– А что ты хотела? Да, парень вырос. Ему выбирать. А ты оказалась классической свекровью, – он хихикнул. – Ну не нравится тебе невестка! Чем, почему? Не нравится, и все – и нечего тут обсуждать! Сыночка твоего уводит – вот и вся причина. Ты хоть себе правду скажи!

Впервые я тогда сорвалась на Богомолова. Впервые устроила ему настоящий скандал:

– И ты туда же! Никакой от тебя душевной поддержки! Никакой и никогда! И все вы – предатели!

Светка, конечно, поддержала моих:

– Париж? Француженка? Ну, свезло твоему дурачку! Да еще по любви? А кто ее предки? Ну, в смысле – с деньгами? Ох, прокачусь к крестничку в Париж! И будет мне счастье! Слушай, а ты не знаешь, у этой твоей Женевьев нет, случаем, брата какого? Или дяди-вдовца?

Светка есть Светка. Дура, конечно.

В общем, я обиделась на всех сразу. Так и сидела в своих обидках, ковырялась в ранках. Поливала обиды, окучивала, удобряла.

А если честно – кошмарно было. Ужасно. Так плохо, кажется, мне не было еще никогда.

Митька уехал. Писал, правда, часто. Но – коротковато, без особых подробностей. «Париж хорош, цены не выше наших. Все – вкусно, даже очень. Квартира устраивает – сняли, да. И нам нравится. Далековато от центра, но в центре жить дорого, как понимаешь. Женевьев уже работает, а я еще в процессе – рассылаю резюме и подрабатываю в пекарне напротив. Раскладываю товар. За это получаю оставшийся непроданный хлеб – здесь, мама, его пекут каждый день. Вчерашний никто и не купит!»

Ну и в конце: «Как у вас? Все здоровы? Привет бабуле и деду!»

В гости не звали. Прошло полгода, год. Все те же отписки и короткие разговоры по телефону. Мне казалось, что у него уже появился акцент.

– Митя! Когда мы увидимся? Ты не хочешь приехать?

– Мам, не могу! Новая работа, отпуск мне не положен. Надо немного подождать – здесь так! Потерять работу – самое страшное.

– Митя! Я очень скучаю!

– Мам, потерпи! Я же тебе все объяснил!

Кажется, раздражался. И опять меня не звал. Не слышал моего отчаяния.

Утешала, как ни странно, Светка.

– Ну что поделать! В определенном возрасте родители становятся детям не очень нужны! Надо просто смириться и перестать страдать.

Легко ей говорить…

А мама – как всегда.

– Конечно, Митька – гад! Ладно, приехать самому – нет денег. А позвать тебя? Нет, определенно, нахал! Вот, Таня! Это именно то, что я тебе говорила! Нужно иметь личную жизнь! Нельзя жить жизнью детей! А уж как вы умеете обижать и преподносить «приятные» сюрпризы – про это я просто не говорю! Все пережила с тобой – в полной мере!

В общем, утешила.

А тут еще пропал Богомолов. Точнее – умотал в очередную командировку. Сказал, что надолго. Насколько надолго? Не знает сам. В общем, хочешь – жди, а не хочешь… выходи замуж – ха-ха!

Очень смешно.

Мне, правда, тогда было совсем не до него. И его отъезд я почти не заметила. Или уже привыкла – уехал, приехал.

Я продолжала страдать.

А однажды – это было яркое, солнечное и очень радостное июньское утро – я вдруг решила: вот возьму билет и полечу! Вот так – возьму и полечу! В конце концов, я мать! И имею право увидеть своего сына! И наплевать мне на ваше приглашение! И наплевать на твою Женевьев. И на тебя, сынок, наплевать. Точнее – не наплевать. Точнее – не на тебя. Господи, я запуталась! И наплевать мне, что обещанного три года ждут! Я больше ждать не могу, не выдерживает сердце.

Подскочила, открыла ноутбук, заказала билет и тут же написала сыну, что вылетаю через два дня, встречай.

Такой решительности я у себя и не помнила – просто не тихая Таня, а Таня-смерч, ураган.

А потому, что не надо человека доводить до такого.

Ну и конечно, сынок перезвонил тут же:

– Мам, как это так – через два дня? Это что, послезавтра? Ну, мам… ты даешь! У нас тут такие дела! Я, например, в Осло улетаю в командировку. На неделю, между прочим! А Женевьев вообще лежит – ногу сломала! И встречать тебя некому! – И повторил с отчаянием: – Ну ты даешь, мам! Ты что, не могла с нами согласовать?

– Ага! – подтвердила я. – Даю! А если вашего согласования ждать, то вообще забуду, как выглядит мой единственный сын! И потом, я буду вам сейчас очень кстати! – Я даже рассмеялась. – Ты улетаешь, а твоя жена нуждается в помощи! Вот тут и я подоспею! Разве не так?

Митька молчал. А потом выдавил, процедил еле слышно:

– Ну, разве что. Только кто тебя встретит?

– Да разберусь, – я старалась казаться беззаботной. – Как-нибудь доберусь, не с луны же свалилась.

На том и закончили. А на реакцию сына я решила внимания не обращать. Так будет лучше.

Мама, конечно, взбудоражилась:

– Летишь? А почему такая срочность? Почему не посоветовалась с нами? Ну ты, Таня, как всегда – сама себе режиссер! Только что получается от твоих экспериментов… А Митька? Он вообще как отреагировал на это твое выступление?

А потом успокоилась и через минуту заверещала про подарки:

– Как не купила? Совсем? Ну, ты, милая, в своем обычном репертуаре – сначала делаешь, а потом думаешь!

Ну и решили – спасибо, кстати, маме за идеи: коробку фирменного московского шоколада, сейчас фабрики вернулись к старым традициям. Дорого, но достойно и вкусно. Пару банок икры – конечно, красной. Вкус черной давно все забыли. Кильку балтийскую пряного посола, круглый черный, буханка бородинского. Ну, что там еще? В смысле – из местных специалитетов? Вспомнили еще, что Митька любил батончики соевые – дрянь, конечно, но что есть, то есть. И овсяное печенье.

– А невестке? – вспомнила мама. – Что ей, бесценной нашей?

Ох, задача. Ну и сообразили – павловопосадский платок и духи. Духи всегда пригодятся.

– Француженке – духи? – возмутилась Светка. – Ну вы совсем одурели! Тем более что все духи наши левые. Все – подделка! Купи платок, и все! Перебьется ваша красавица! Не заслужила.

Светка права – не заслужила.

На следующий день я моталась по магазинам. А назавтра начала собираться.

Пришло письмо от Митьки – встретит тебя Жан-Луи, брат Женевьев. Фотка прилагается.

Жан-Луи так Жан-Луи. Какая мне разница. Но было приятно, что все-таки сынок обо мне позаботился.

В Шереметьеве я присела в «Шоколаднице» выпить кофе и съесть булочку. Цены, конечно… Но – отпуск, гулять так гулять! В конце концов, я еду в Париж, и мелочиться мне не пристало.

В самолете закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но сон не шел – перед глазами стоял Богомолов, наша последняя встреча. В последнее время, погрязшая в своей обиде на сына, я почти не вспоминала о нем. Хотя нет, вспоминала, но та, другая боль застила эту – проблемы с детьми всегда важнее проблем с мужиками, старая истина.

Если не получилось с мужчиной – да, ты несчастна на какое-то время. А вот если не складывается с детьми, то ты несчастна на всю жизнь.

А тут все припомнилось, стало так ярко, словно простились мы только вчера.

Я вспомнила, какими глазами он смотрел на меня – словно прощался. И его последняя фраза:

– Я уезжаю надолго. На сколько – не знаю. А ты… не жди меня, Таня. Слышишь? Не жди. И если что-то у тебя образуется… Не торопись отказаться! Ты меня слышишь?

Я только хмыкнула тогда и покрутила пальцем у виска:

– Ты чокнулся, Богомолов? Фантазии у тебя! Жди, не жди… – И тут же обида сдавила горло, я почти выкрикнула: – Сама решу, кого мне ждать, а кого нет! – Схватила пальто и хлопнула дверью.

Он меня не догнал. Он вообще был не из тех, кто бросается вслед.

А вот то, что не позвонил… Ни разу ведь не позвонил! Не дал о себе знать – жив? Здоров? Хотя бы разок эсэмэснул! В наше-то время! Не смог? Да смешно! Одну эсэмэску за полтора года? Один звонок или две строчки на мейл? Два слова – жив и здоров. Или одно – жив.

А может, вообще все вранье, командировки эти? Может, завел себя бабу, молодую, красивую, смелую, отчаянную, дерзкую – не такую, как я? Все ведь любят дерзких, красивых, отчаянных. И молодых.

И еще я поняла, как сильно по нему соскучилась. Так соскучилась, что заныло сердце.

И тут же взыграла гордость: «Ну и черт с ним! Ушел? Иди! Я тоже… не оглянусь. И вслед тебе не побегу. «Устраивай жизнь»! Смешно! Типа, не теряйся, Таня! Если уж что подвернется. Дурак. Он же все про меня знает – столько лет вместе.

Ладно, все, хватит. Отделался он от меня легко и быстро – даже вопросов не задавала. Такие, как я, вопросов не задают. Не рыдают, не хватают за руки. Такие смиренно принимают удары судьбы».

Полет прошел быстро – что там четыре часа? А через несколько дней я увижу Митьку.

Жан-Луи стоял с табличкой «Мадам Таня».

Смешно. Вот уж мадам, право слово!

Жан-Луи был совсем не похож на сестру – мелкий, худосочный и смешной – кудрявые волосы обрамляли узкое личико и делали его беззащитным, словно обиженный ребенок.

Он взял мой чемодан и согнулся под его тяжестью.

Хиловат братец.

Подъехал на крошечной машинке – под стать ему самому. Вежливо открыл дверцу и помог застегнуть ремень. Француз, ничего не скажешь.

На улице уже было темно, и город я почти не разглядела. Поняла только, что центр мы объехали, началась окраина.

Наконец машина остановилась, и Жан-Луи, выскочив из нее как черт из табакерки, услужливо открыл мою дверцу.

Обычный дом в три этажа из серого камня. Подъезд закрыт, панель со звонками и фамилиями жильцов. Жан-Луи достал ключ и открыл дверь. На второй этаж поднялись пешком – лифта, похоже, не было.

Дверь в квартиру была открыта – я удивилась, но потом сообразила: невестка-то лежит! Жан-Луи занес чемодан и чмокнул меня в щеку. Я было растерялась, но тут же вспомнила, что французы обожают целоваться при встречах и прощаниях. Рассыпалась в благодарностях – «мерсикала» минут пять, после чего Жан-Луи испарился, постучав пальцем по наручным часам.

В квартире было темно и тихо. Небольшая, метров в девять, комната, старый, с проплешинами, диван, такое же кресло, журнальный столик из дешевого пластика и низенький, пузатый книжный шкафик.

Там же, в комнате, сбоку, притулилась кухонька – два узких шкафа, панель плитки с двумя конфорками, электрический чайник, мойка «на одну тарелку» и столешница сантиметров тридцать в длину. Вот и все кухонное царство. Ну и конечно, бардак! Смачный такой бардачище. От души, как говорится. Вещи разбросаны всюду – на кресле, диване, журнальном столе. Носки, белье, одежда. Обувь вразнобой валялась на потертом паласе – мужские кроссовки, женские босоножки. И пара зимних ботинок – в июне-то месяце!

Забавно, что обувь была одного размера – что Митькина, что ее, Женевьев!

На подоконнике и столешнице стояла посуда, конечно грязная, – чашки с остатками кофейной гущи, тарелки с присохшим соусом, плошки, сковородка, кастрюлька. Возле окна, на полу, лежали пустые коробки от пиццы. Штук десять, не меньше.

Крошечный холодильник стоял там же, на подоконнике. Я осторожно его открыла – почти пустой. Пакет с остатками сока, открытая банка с сардинами, кусок сморщенной колбасы.

Пахло грязной посудой, прокисшей едой и пылью.

Я открыла окно и присела на стул.

Да! Сюрприз. Такого я и не ожидала. Митька всегда был неряхой, сколько я его ни приучала, – такая натура.

А эта… Правда, есть оправдание – мадам больна. Но как-то не верится, что в хорошие времена здесь было иначе.

Так бы и сидела в ступоре, если бы из спальни не раздалось кряхтенье и не включился свет.

– Таня! Вы дома? – послышался голос невестки.

Дома! Да не дай бог мне такого вот дома!

Поправив одежду и прическу, глубоко выдохнув, я открыла дверь в спальню. Комнатка была совсем крошечной, метров шесть. Кровать и тумбочка. Пластиковый шкаф на молнии – такие продаются в Икее. Походный шкаф – сложил – перенес. О господи! И для этого стоило ехать в Париж!

На кровати лежала Женевьев, бледная и похудевшая. На ее лице застыла гримаса боли. Волосы были всклочены. Горел ночник, освещая ее замученное и усталое лицо.

Сердце сжалось от жалости и боли.

– Ну! Как вы здесь? – бодрым голосом спросила я, пытаясь выдавить из себя улыбку. Получилось наверняка жалко. Ну уж как есть. Радоваться, честно говоря, было нечему.

Женевьев развела руками.

– Вот! – печально сказала она. – Не повезло! – Лицо ее скривилось, и из глаз покатились слезы. – Не повезло! Вот вы… приехали! А мы тут…

Я примостилась на пуфике у кровати.

Женевьев отвернулась, стесняясь своих слез и слабости.

Мне стало совсем невмоготу. Я взяла ее за руку.

– Ну-ну, девочка! Все в жизни бывает! И ноги ломаются, и руки! – И добавила про себя: «И жизни». – Ничего! Не самое страшное. Сейчас мы во всем разберемся, и будет повеселей!

Женевьев всхлипнула и мотнула головой.

– Неудобно-то как! Тут такой беспорядок!

– С этим мы справимся! – Я пыталась говорить бодро. – Подумаешь – беспорядок! Большая беда! Вот сейчас и начнем! – Я оглядела несвежее белье и слой пыли на тумбочке.

Женевьев снова всхлипнула и повторила:

– Ох, как неловко! И еще Митя уехал…

– Приедет твой Митя. – Я погладила ее по руке и принялась за дело. Пылесоса, конечно, не было, веника тоже. Но тряпки и щетка нашлись. Посуда, холодильник, пыль. Постельное белье. В малюсенькой ванной имелась стиралка – тоже как игрушечная, словно для Барби и Кена. Но – стирала, уже хорошо.

Женевьев сидела на стуле и подсказывала, где и что взять.

Часа через три в квартире запахло свежестью и чистотой.

– Ой! – спохватилась я. – А продукты?

Продуктов, разумеется, не было. А вот магазинчик оказался рядом – маленький, но все, что нужно, в нем было – и стиральный порошок, и фольга, и жидкое мыло. А еще мороженая курица, и овощи, и сыр, и молоко, и йогурты, и даже свежий хлеб. Вспомнила – черствый французы не признают.

С полными пакетами еле притащилась домой и с горечью подумала: «Митька, любимый сынок, покупкой еды не озаботился. Равно как его, похоже, не очень-то волновали болезнь жены и мамин приезд. Это я виновата?»

На кухне я вдруг растерялась, вспомнив, что Женевьев мою готовку не признавала. «Ну и черт с вами, – подумала я. – Сготовлю, что умею. Не нравится – не ешьте».

Сварила куриный суп, пожарила мясо, сделала пюре и салат. Готовить было чертовски неудобно – эта мини-кухонька совсем не предназначалась для семейных обедов.

Женевьев спала. Я устала и тоже прикорнула на диване.

А потом вместе обедали. И – вот неожиданность! – невестка ела с таким аппетитом, что сама удивлялась и извинялась.

– Как вкусно, Таня! – приговаривала она. – Как я соскучилась по нормальной еде!

Мои усилия оценили, вот ведь сюрприз!

Вечером позвонил Митька – справился, как я добралась ну и все прочее.

Женевьев рассказывала ему, какие «чудеса» натворила «мама Таня» – вкусно все невероятно, так чисто у нас еще не было и вообще, мама твоя… это класс!

«Мама Таня», – мне стало смешно. – А что, ничего!»

Ночью мне не спалось… Чужой город, чужая кровать. Чужая жизнь… Чужая жизнь моего единственного сына…

«А может, все не так страшно? – успокаивала я себя. – Ну да, квартирка дохлая. И райончик сильно так себе. Живут они скромно, по всему видно. Но не разошлись ведь! Значит, у них все неплохо? И не такая противная эта Женевьев, как мне в Москве показалось».

Часа в три я стала уже засыпать и тут услышала стон из соседней комнаты. Подскочила как подстреленная. Женевьев лежала, уткнувшись в подушку, и хлюпала носом.

– Что случилось?

– Да больно очень! А укол я сама себе делать боюсь! Митька вот делал, а я не умею!

– Что же ты меня не разбудила? Глупая девочка!

– А вы что, умеете?

– Когда-то умела – в школе учили, был у нас такой предмет – профподготовка. Повар там, портной, медсестра. – Я бурчала все это, набирая лекарство в шприц, чтобы успокоить и себя и ее.

Ну, и сделала, конечно, укол – не велика хитрость.

Укрыла ее и села рядом. Погладила ее по голове и тихо запела:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. С краю свалишься – переплачешься. Придет серенький волчок и тебя схватит за бочок. Тебя схватит за бочок и утащит за лесок. Ложись на посередочке, на золотой пеленочке.

Так я пела когда-то Митьке. Как это было давно!

Женевьев закрыла глаза, и я осторожно взяла ее за руку.

А утром были оладьи – мука, слава богу, нашлась. И кофе был – с разговорами. Тогда я узнала, что родители Женевьев давным-давно в Индии – странные люди, живут в ашраме, занимаются йогой. Строгие веганы – все только растительное. Даже мед не едят – эксплуатация пчел! Чокнутые, конечно. Фанаты Индии, и все им по барабану. Брат Жан-Луи немного странный – играет в самодеятельном театре, живет своей жизнью, а она у него непростая. Воспитывает сына – жена от него сбежала. Особенно близки они с Женевьев никогда не были. И больше никаких родственников у нее нет. Вот она и уехала из Парижа в Москву – здесь было совсем одиноко и невыносимо. Еще подростком, после отъезда родителей, она поняла, что совсем одна. Но и в Москве друзьями не обзавелась – она тогда совсем замкнутая была, никто был не нужен – всех сторонилась. Сначала жалела, что приехала, – чужая страна, чужой город, сложный язык. Если бы не Митя, пропала бы.

Друзья здесь, конечно, есть. Но у всех своя жизнь и много работы. Встречаются, да, но – редко. И вообще – им с Митей никто не нужен.

– Это я заметила, – тихо сказала я.

Женевьев вздрогнула, покраснела и испуганно посмотрела на меня.

– Вы меня простите! Я видела тогда, что вам не нравлюсь! Я и сама себе не нравилась, если честно! И еще понимала – я для вас враг. Сына увожу. Вы меня заранее не любили, я понимаю. Никто меня не любил, кроме Митьки! – Женевьев расплакалась и отвернулась.

Я обняла ее.

– Ну-ну, девочка! Сейчас все хорошо! У тебя есть муж. Есть семья – он и я! И даже бабушка с дедушкой! Правда, далеко, но все же есть! О каком одиночестве ты говоришь? Вон сколько нас! А потом, даст бог, и ребеночек появится! Знаешь, какое счастье родить малыша?

Уложила ее спать, укрыла и пошла к себе на диван. Реветь.

Назавтра Женевьев уговаривала меня погулять – все же Париж! Но я отказалась:

– Париж твой никуда от меня не денется! Что он, в последний раз, твой Париж? А сейчас я буду с тобой! Я для чего приехала? Вас повидать и за тобой поухаживать. Или я не свекровь? – улыбнулась я.

Митька, смущенный и встревоженный, появился через пять дней. Обнял меня и сразу бросился к Женевьев. Я деликатно прикрыла дверь в спальню и включила телевизор.

Конечно, «прихватили» немного Парижа – уже вместе с Митькой. Легкая обзорная экскурсия – для создания впечатления. Прошлись по Елисейским, пробежались по Лувру. Посмотрели на базилику Сакре-Кёр, сердце замерло от восторга! Ну а потом шиканули – отправились в кофейню Лядюре. Митька сказал, что кафе замечательное, место знаковое. Лицо Парижа. Его обожают все парижане. Ох, только бы столик нашелся! Повезло. Столик нашелся. Дорого? Да. Но оно того стоит! Все оказалось правдой: прекрасные интерьеры, замечательный кофе и необыкновенный десерт – засахаренные фиалки. Нежные, хрупкие фиолетовые цветы со сладкими лепестками. Фиалки на десерт… Странно и необычно! Но ведь красиво, правда? И романтично. Такое может быть только в Париже! В общем, впечатление создалось. Я вкусила Парижа.

За столиком в кафе Митька взял мою руку.

– Я так скучал, мам! Честное слово!

Я потрепала его по щеке, чтобы не разреветься.

Но мы торопились домой, к Женевьев.

В последний вечер перед моим отъездом закатили прощальный ужин – всякие роскошества в виде паштетов, изысканных сыров – «Мам, ты хоть попробуй!», – фаршированной утки и пирожных – и вправду божественно!

К этому прилагалась и бутылка сухого вина – какой Париж без вина?

С Женевьев обнялись на прощание. Обе зашмыгали носами и все не могли расцепиться.

В аэропорту Митька обнял меня и, опустив глаза, тихо сказал:

– Ты прости нас, мам! Мы стеснялись. Квартирки нашей – ну, ты сама все видела. То я был без работы, то Женевьев. Копейки считали. А хотели, чтобы ты… Чтобы все тебе показать! Удивить тебя и обрадовать, эх. Все-таки Франция, Париж!

– Глупый ты мой! Удивить! Да разве это мне надо?

И обнялись крепко-крепко.

А в самолете я уснула – только там поняла, как устала. И еще поняла, что теперь у меня все хорошо. Весь полет проспала. Обед пропустила, удалось выпить лишь чашку кофе – и то хорошо.

Вышла в зал прилета и услышала писк эсэмэски.

Богомолов.

«Ты – дома? Я приехал. Можем встретиться?»

«А вот здесь мы еще подумаем!» – усмехнулась я и сунула телефон в карман.

На улице, как будто нехотя, расходились, раздвигались ленивые тучи и медленно, словно смущаясь, выкатывалось застенчивое белесое солнце.

Горький шоколад

Жизнь, будь она неладна, снова подбрасывала сюрпризы.

Леля заметила точную закономерность – черная полоса в ее жизни неизбежно наступала после белой. В этом смысле жизнь ее была похожа на зебру, только белая полоса была значительно уже черной. Пропорции не соблюдались.

«Это и есть, Лелька, жизнь», – говорил, вздыхая, дед. Со временем, после того как сошла первая молодая спесь и упорная вера в справедливость, она, конечно, с этим смирилась – се ля ви, ничего не поделаешь!

После сорока про справедливость не заикалась – смешно. Поняла: главная мудрость – уметь принимать то, что есть. Пусть даже это «то» совершенно не нравилось.

Ну и работа ее, точнее бизнес, справедливости не предполагала совсем.

Она часто думала, что ей еще повезло. Если оглянуться – сколько одиноких, больных, бедных, несчастных. А у нее? Любимый муж. Это раз. Дочь – это два. Здоровье – три. И еще достаток. А то, что почти постоянно приходилось сражаться и преодолевать – так это ж нормально! Как же без этого?

Ну и детство у нее было не самое плохое. Да, росла без отца, зато был дед! Любимый, обожаемый дед! Лучший на свете.

Мама… Нет, маму она любила, но близости никогда не получалось. Мама была слишком зациклена на себе и своих страстях. Всю жизнь она рьяно, хотя и неуспешно, устраивала свою женскую судьбу. Меняла мужей и любовников, каждый раз по внезапной и страстной любви. И ни с кем у нее не складывалось. Не везло? Мужчин выбирала не тех? Дед говорил, что второе – сама виновата. На самом деле он говорил куда резче: «Дочь моя – эх и дура… Ты, Лелька, прости».

Все возлюбленные матери были нищими, несчастными и пьющими. Правда, с налетом таланта – художник, фотограф, краснодеревщик.

Она страстно хотела уют и семью, а получалось наоборот. На уют вечно не было денег и не хватало таланта – она не была хозяйкой, ее несчастная мать. Да и претенденты на сердце были какими-то неприкаянными, несемейными, аскетичными в быту.

Заведя очередного «мужа», она принималась хлопотать: вешать новые шторы, разводить на подоконнике цветы, штудировать кулинарные книги.

Но из этой затеи ничего не получалось: шторы оказывались короткими или узкими и совершенно не попадали в цвет всему остальному. Цветы мать заливала – они тут же тонули и гнили. А элементарные блюда, простейшие для каждой хозяйки, оказывались либо пересоленными, либо подгоревшими.

Леле было жалко мать. Но себя она тоже жалела. И уже тогда, в детстве, лет в десять, она твердо решила: «Так у меня никогда не будет! Никогда-никогда! У меня будет один муж на всю жизнь. Самая уютная и красивая квартира. Я научусь печь пироги, чтобы по дому плыли запахи счастья и дома. И у меня – вот это сто процентов! – будет самый счастливый ребенок!

А что нужно для всего этого? Многое. Во-первых, я должна быть привлекательной, чтобы обаять лучшего и самого красивого мужчину, от которого родится красивый и здоровый ребенок. Во-вторых, чтобы не считать копейки и ни от кого не зависеть, я должна получить хорошее образование и уверенность в завтрашнем дне. Ну и по мелочи – например, научиться готовить». Учиться ей было не у кого, но для этого есть кулинарные курсы.

Лет в четырнадцать Леля изложила все любимому деду, и он долго смеялся. Она даже обиделась. Спросила: «Не веришь?»

Он отсмеялся, вытер слезы и помотал головой: «Что ты, Лелька! Конечно же, верю! Ты у меня о-го-го! Единственная моя надежда».

Это была правда – дед любил ее больше всех. Больше, чем своих детей, нелепую дочь и совсем непутевого сына. И кажется, больше, чем свою обожаемую Дусю.

Дед Семен был из дельцов. Раньше говорили: спекулянт, деловарь, деляга. Позже появилось модное слово «бизнесмен».

Перед самой смертью, когда уже наступили новые времена, дед часто вздыхал: «Ох, мне бы сейчас лет тридцать и здоровья! Вот бы я развернулся! Вот бы дел наворочал! А в мое время, Лель? Всю жизнь ждал звонка в дверь… спасло только то, что я знал меру, не зарывался. И они все знали, Лель!»

Дед Семен всю жизнь тихохонько просидел в скромной будочке под названием «Граверная» на Преображенском рынке. Сам рынок был грязноватый, бедный, словно временно и наспех сколоченный. И торговцы там стояли убогие – бабки и дедки, тащившие на продажу всякую мелочь. Будочка деда тоже была завалящей – маленький деревянный домик в одно окошко. Дед назывался просто и скромно – гравер. Надписи на вазочках, на подарочных часах, на тарелках и чашках. Золотом и серебром. Что оставалось? Да пыль! Вот именно – пыль. Серебряная и золотая. Как он говорил, «прилипло немного, внученька! Пойдем посидим в «Метрополе»?» Из этой пыли и «вырастали» и «Жигули», и скромная квартиренка в Орехове, подаренная внучке на свадьбу. И сама свадьба, пышная, купеческая, в дорогом ресторане – так захотел дед, и Леля не посмела ему перечить. Муж возражал, но она настояла: светлая мечта деда, куда деваться? Из этой же пыли материализовались и путевка в Болгарию, в свадебное путешествие, и золотые сережки с бриллиантами на тридцатилетие.

Скорее всего, дед занимался еще кое-чем. Приезжая к нему (как правило, за деньгами), Леля видела странных людей, заходивших в будочку, – они воровато и тревожно оглядывались и плотно прикрывали за собой шаткую дверь. В руках незнакомцы держали свертки или раздутые портфели. Что там лежало – бог весть.

Часто в дедовом доме появлялись старинные вещи – украшения, которые он дарил ненаглядной жене, старинное серебро, фарфоровые вазы, потертые и тонкие ковры или лоснящиеся, словно масляные, шкурки соболя или норки.

Честно признаться, деда своего она немножко стеснялась: некрасивый, маленький, кривоногий и пучеглазый старик, который смешно картавил и цыкал золотой фиксой.

Остряк – это да. Сам над собой посмеивался: «Я из биндюжников, Лелька! Из самых простых – папаша мой был грузчиком, а мамаша прачкой. Жили мы в страшной нищете: многодетные, шумливые и вечно голодные. Все братья здоровые, я один хилый. Зато самый умный! Все в мозг! Вот тогда я и решил: буду богатым! Ну, богатым не стал, а вот зажиточным – да. И в жены взял королеву, – гордо добавлял дед. – Ну кто красивее нашей Дуси?»

Он долго кружил вокруг будущей Лелиной бабки. Дуся тоже была из простых, деревенских, – кулацкая дочь. Красоты при этом необычайной. Высокая, стройная, сероглазая, с толстой косой. Деда в упор не видела, а вот когда посадили Дусиного отца, внимание свое царское на него обратила – очень заботлив был ухажер. К тому же не из пугливых, от семьи врага народа не отвернулся. Все испугались – и по углам, а маленький и неказистый Сенька – вот он, пожалуйста! И поесть приносил: то пяток яиц, то круг колбасы, то шмат сала. Время было голодное, страшное. И платок преподнес на день рождения: красивый, шелковый, с райскими птицами.

Дуся боялась, что их с матерью вышлют. Мать была женщиной умной и дочку уговорила из села побыстрее уехать и тем самым спасти свою жизнь. Уехать с ней вместе никто не предлагал – кроме болтливого кавалера.

«Ну и уговорили меня, – смеялась бабка, – мамаша и он! Мать умолила, а он – уболтал. Языкатый был – смерть! Я все смеялась с ним, хотя на душе было горько…»

В первую брачную ночь торжественно поклялся: голодной со мной никогда не будешь, это я тебе обещаю!

И после скромной свадьбы – не до гулянок! – он Дусю свою увез. Конечно, в столицу – она об этом мечтала.

Обещание свое дед сдержал – бабка ни одного дня нигде не работала, о куске хлеба не думала, занималась домом, семьей. И всю жизнь демонстрировала, что сделала своему мужу огромное, просто колоссальное одолжение.

Дед грустно смеялся: «Дуся всю жизнь просидела на троне».

В столице все было непросто: сначала появилась комната в бараке – там и родилась первая дочь, Лелина мать. А вскоре дед выбил комнату в самой настоящей квартире – в центре, на Никольской, у ГУМа. Только спустя добрый десяток лет появилась и отдельная квартира – первый кооператив. Ловкий был дед, что говорить, но скромный, для себя ничего. Лет двадцать проходил в темном и тяжелом драповом пальто с серым каракулевым, давно пожелтевшим воротником и в таком же каракулевом вытертом «пирожке».

Бабка Дуся плыла королевой: шуба одна, шуба другая. Кольца и серьги, браслеты, цепочки. Обшивалась в лучших ателье, у самых известных портних. Педикюр, маникюр, косметичка. Требовала румынскую мебель, шерстяные ковры, хрустальные люстры. Отдыхала два раза в год в санаториях. От чего, спрашивается, отдыхала? В доме всегда жила домработница.

Но желание Дуси было законом, чего бы она ни захотела. «Я для нее золотая рыбка», – смеялся дед.

Леля помнила, как шла с бабкой по улицам. Та, высокая, все еще статная, с прямой спиной и стройными, как в молодости, ногами, несла себя, гордо закинув голову. Длинная шуба, шапка-кубанка, серьги, переливающиеся на солнце. Серые глаза в густых ресницах, соболиные брови, ярко накрашенный рот – и высокомерный и прохладный взгляд. На нее все оборачивались – шла барыня, королева.

В детстве Леля мечтала быть похожей на бабку – так оно и случилось. Все говорили: «Вылитая Дуся, просто одно лицо!»

А дед улыбался: «Ну и слава богу, что лицом ты пошла в Дусю! Только вот сердце и мозги подбери, детка, мои! Дуся-то наша… Ну, ты сама понимаешь…»

Бабка была человеком прохладным – к дочери и внучке особенно. Единственным, кого она обожала без меры, был их с дедом сын, Николай. Но бабкина безумная любовь и дедовы старания оказались напрасными и не уберегли его – погиб Лелин дядька совсем молодым, лет тридцати. Загульный был, выпить любил, покуролесить. Бабник, картежник, игрок. Выпал пьяным из окна в какой-то хмельной компании.

Бабка вскоре отправилась за ним – пережить смерть любимого сына не смогла. Дед Семен остался один. Нет, не один – всегда повторял: «У меня осталась одна страсть – моя Лелька! – И грустно добавлял: – Вылитая Дусенька, девочка моя…»

Дед больше не женился, хотя «подружки» у него случались – то соседка по даче, то клиентка. Он тогда еще «сидел» на Пребраженке. Женщин своих дед семье не представлял, скрывал. Но Леля следы их пребывания обнаруживала: то халат в ванной, то бигуди. То кастрюльки с борщом и котлетами.

К деду она приезжала раз в неделю, тогда он уже не работал – глаза подводили. Вместе ходили гулять и обедать – непременно в ресторан, это был закон, непреложное правило и традиция.

В близлежащих ресторанах его знали метрдотели и официанты, уважали за щедрые чаевые и видели в нем «своего». Приветствовали бурно и радостно, чем дед очень гордился и многозначительно приподнимал пышные брови: видишь, Лелька, как меня уважают?

Внучка вздыхала, ей было смешно, но кивала.

Заказывали пышно: закуски, икра. Непременно пара бокалов шампанского. Это называлось «за встречу». После обеда шли пешком, и дед покупал ей букет цветов. «Маленькой женщине», как он говорил. Ну и, конечно, подкидывал деньжат. Это всегда было студентке не лишним.

Дед Семен уговорил ее идти в Пищевой – не в торговлю, такой участи он для нее не хотел, но «при продуктах». «Лелька, всегда будешь сытой! И люди всегда будут есть, что бы в стране ни случилось».

Она долго сопротивлялась, слишком неромантичной казалась ей эта профессия. Выпросила всего лишь факультет – технология хлеба, кондитерских и макаронных изделий.

Грело слово «кондитерских». Сладкое она обожала. Дед Семен тоже был сластеной – его карманы и ящики всегда были полны конфет. Могли за один присест, один «чай», съесть полкило.

Но дед любил шоколад горький, а Леля молочный, сладкий, как и положено юной девице. Дед говорил: «Жизнь, Лелька, – горький шоколад. Вроде бы и горько, а все равно – шоколад!» И заливисто смеялся. А внучка не понимала – тогда еще не понимала.

Дед, как всегда, оказался прав: много раз она потом сказала ему «спасибо». Спасибо за профессию, которую она, как ни странно, полюбила. Дед успел выдать ее замуж, хотя жениха не принял. Совсем. «Слабоват он для тебя, Лелька! Да и вообще – слабоват!»

Она, конечно, обижалась. Еще бы! В мужа своего была влюблена страстно и сильно. На деда махала рукой: «Ой, кто б говорил! А Дуся твоя? Тоже мне, подарок!»

Дед рассердился: «Ее уже нет, моей Дуси! И обсуждать ее я с тобой не намерен. Точка».

Позже, после его смерти, Леля поняла: дед Семен был самым близким и дорогим человеком. И любил ее больше, чем все остальные. Слава богу, ее дочку он тоже дождался. Но одна история ее мучила всю жизнь – она отказала ему в самой малости: назвать дочку в честь бабки. Дед упрашивал, чтобы назвали Дусей.

А она возмущалась.

Господи, какая Дуся? Как можно в наше время дать такое вот имя? Дед, ты спятил? Как моя дочка будет жить с этим именем? Дуся, господи… Дед, ну ты пойми!

Он понял… Или сделал вид, что понял. Но обиделся крепко. До конца жизни обиделся, хотя и виду не подавал. Точнее, старался не подавать. Только растерянно спрашивал: «А что, Катя лучше, чем Дуся?»

Вправду не понимал? Она раздражалась и объясняла. Потом подумала: дурой была! Действительно: какая разница? И вскоре мода пошла на всех этих Дусь и Глаш.

Рассказала дочке, и та рассмеялась: «Мам, а ты зря! Вот было б прикольно! Дуся! Нет, ты прикинь!»

А прикидывать было поздно – деда Семена давно уже не было на этом суетливом и беспокойном свете. Но успехи внучки он заметить успел. И с радостью повторял: «Да! Мозгами в меня! И душой! Умеешь любить! Но… как-то… не тех… Совсем в меня, ох… И как так сложилось?»

Кстати! Когда начиналось ее первое печенье и «маминлад» – так называла мармелад ее Катька, – дед ей помог: деньжат подкинул прилично. А вот когда она «раскрутилась» и пошла дальше и вверх, в помощи отказал. Сказал: «А нет, Лелька! Я ж теперь пенсионер! Ку-ку денежки. Все отдал, пустой я, Леля! Давай сама, раз такая смелая!» «Все тебе мало», – ворчал он. Не осуждал, но боялся за нее. Все понимал про те времена. Бизнес свой «мармеладный» она начала, конечно же, в перестроечные годы, отработав несколько лет «на дядю», – после института попала на кондитерскую фабрику, лучшую, как считалось, не только в Москве, но и во всем СССР. Так считалось. Хотя Леля часто с этим спорила: прекрасные кондитеры были и во Львове, и в Куйбышеве, и в Риге, и в Гомеле.

Опыта набралась достаточно, ну и решилась…

И еще – в маленьком цеху, где она начинала, ей было тесно, хотелось большего. Не только из-за денег, но и для души. Хотелось рискнуть, попробовать: а вдруг смогу? Неохота до конца жизни оставаться с печеньем и вафлями. И свою лавочку скоро прикрыла – с облегчением и благодарностью «маминладу». Тогда уже у них появилась и хорошая квартира – взамен дедовой однушки в Орехове. И машина. Тогда казалось, шикарная – перламутровая и навороченная «бээмвэха», разваливающаяся, правда, но на ходу. Тогда все выпендривались и пересаживались в иномарки. Ну, и она, соответственно.

А муж гордо продолжал рассекать на старой «пятерке»: мне эти твои выпендрежи по барабану! Кривил губу, морщился. Брезговал. Слушать про ее разборки с бандитами не хотел: «Мне это противно, Леля».

А она и не обижалась: да, он такой! Честный и неподкупный.

Но кто без грехов и недостатков? Вот именно! И кстати, честность его – достоинство! А все эти размышления деда по поводу того, что мужчина должен кормить семью, и точка, иначе он не мужчина, устарели.

И почему ее муж должен соответствовать представлениям деда Семена о мужском долге и мужском характере?

Леля мечтала о шоколадной фабрике – своей, личной. Черный шоколад, белый. Горький и сладкий. И название придумала – «Зебра». Черная полоса – горький, белая – сладкий. Потом зебра стала символом фабрики, ее фирменным знаком. Красовалась, полосатая, на этикетках. И даже стояла в холле офиса – огромная, глянцевая, гладкая, метра три в высоту.

Ну и рискнула тогда, взяла огромный, неподъемный кредит. Дед был еще жив, наблюдал. Ничего не комментировал, как это делал обычно. Но когда у нее получилось, счастливо выдохнул: «Молодец, девка! Не растерялась! Не ошибся в тебе!»

Гордился очень. Почти перед самой смертью Леля привезла его в свой новый офис. Дед уже плохо ходил, опирался на палку. Вошел и оглядел все, казалось, равнодушным взглядом. А потом уселся в кресло в ее кабинете и, тяжело вздохнув, произнес: «Хорошо. – И добавил: – Умочка». Всё.

Коротко и емко. Ей было приятно. И еще она подумала: «А? Как я тебя? Думал, не справлюсь? Не потяну? Вот! Я и тебе все доказала!» Потом задумалась: кому она доказывала всю жизнь? Себе, ему, деду, мужу? Да черт его знает. Или дело в амбициях, тщеславии, честолюбии? В желании лучше жить? Все вместе, наверное, так…

А после смерти деда нашла завещание…

Врал дед. Врал, что ничего не осталось! Просто хотел проверить ее, как сам грубовато говорил, «на вшивость».

А в завещании было… Не деньги, нет. Деньги тогда почти ничего не стоили: курс скакал, деньги менялись – словом, ненадежно совсем. Дед оставил ей камни. Хорошие камни. Десять штук. Всего десять, а размер и чистота…

В очередную «черную» полосу, когда уже не было никаких выходов, долбануло по башке так, что ужас, спасли ее эти «стекляшки». Спасибо деду!

А ее дни рождения! Во-первых, всегда ресторан. Букет цветов – тоже всегда, даже когда она была совсем соплюшкой. Конечно, подарок! Сначала – платья и обувь, что-нибудь замысловатое, необыкновенное, очень красивое, купленное не в магазине – в те годы там было пусто и скучно. Когда подросла – сережки, колечки, цепочки. Джинсы и туфли на платформе. Или дубленка или чулки-сапоги. Круче уж некуда! И обязательно – огромный, сделанный на заказ торт, шоколадный, с шоколадным же зайцем.

Больше никто и никогда ее так не баловал и, наверное, так не любил.

Про Виктора, своего мужа, Леля потом все поняла. Но всегда старалась его оправдать. Да, такое воспитание, такой характер. Да, немного ленив, брезглив и трусоват, если честно. Но любила, а потому и оправдывала. Не всем же быть бизнесменами, правда? И не все умеют делать деньги. Зато он скромен, порядочен, честен. Да, немножко чистоплюй, что говорить, не хочет видеть реалий. Ему гораздо проще отвернуться, не заметить, чем понять и признать. Это так.

К тому же семья его была скромной, интеллигентной. Родители – преподаватели, скромные люди, к материальным благам никогда не стремились. И на размашистой и купеческой свадьбе сына чувствовали себя скованно и неловко.

Еще, мягко говоря, расстраивало его нежелание участвовать в ее бизнесе, тотальное желание отстраниться, брезгливость – знать ничего не хочу, потому что знаю, как все там у вас делается. И спокойное принятие всего того, что это грязное дело им приносило…

Но Леля опять оправдывала мужа – не все хотят быть богатыми. Не все умеют заработать. Участвовать в этом хотят далеко не все. К тому же муж работал, не лежал на диване – да, как мог, по мере сил. Сидел, просиживал в своем научном институте, пока там все не накрылось.

Здесь совсем становилось смешно – работал «по мере сил»! А кто мерил ее силы? И кто интересовался, откуда она эти силы брала?

И как ей часто хотелось… Все, стоп! Ты же себе обещала! Не будем вдаваться в «подробности».

А подробности были… И снова уговаривала себя: ей с ним хорошо? Да, хорошо. Правда, тут требовались уточнения. Во – первых, хорошо было к тому времени далеко не всегда. И во-вторых, и злилась, и раздражалась. Но ни разу – ни разу! – его не попрекнула ни своим «крутым» положением, ни деньгами. Ни его работой «по мере сил».

В конце концов, это ее выбор, а он имеет право на свой.

К тому же он был ее первым мужчиной, первой большой любовью. Она и представить себе не могла кого-то, кроме него, рядом!

Познакомились в студенческой компании, как часто бывает. Ее поразили его рост и фигура – роскошный красавец. Она всегда была неравнодушна к мужской красоте. Глупость, конечно…

В тот день ушли вместе. Она жутко робела и заглядывала ему в глаза, а он рассуждал про науку и ее перспективы. Говорил сдержанно, размеренно, рассудительно. А она думала: «Ах, какой парень! Не чета всем этим острякам и болтунам!» В первый же вечер влюбилась намертво и навсегда.

Одно омрачало и было страшно обидно и больно – ее любимого деда муж откровенно презирал: деляга!

Насмешничал: «И что твой дед видел в этой жизни? Ради чего рисковал?»

Она тут же бросалась на защиту, и начиналась унизительная перепалка. Но деда в обиду она не давала. «Зато его семья жила хорошо! Безбедно жила! И мы, между прочим! Жизнь свою начали с отдельной квартиры и новой машины! А твои… всю жизнь считали копейки!»

Муж обижался и не думал сдаваться. «Мои жили честно! – железным голосом отвечал он и добавлял: – Ну хорошо, что еще обошлось, что не сел. А если бы сел? Как бы безбедно жила его семья? Ты можешь это представить? А его сын? Что, спасли его отцовские деньги?»

Что тут ответить? Все правда, увы… И про то, что мог сесть, и про то, что деньги и связи не спасли его сына, ее дядьку Николая.

«А твоя мать? – продолжал муж. – Что, удачно сложилась ее жизнь?»

Нет, у матери жизнь не очень удалась. Два брака, два развода. Леля никогда не видела своего отца – он ушел, когда ей было три месяца. Ушел и пропал, навсегда. Потом дед сознался, что искал его, даже нашел и призывал к совести. Бесполезно – папаша был нищим. Какие алименты, вы о чем? Да и дочь его не волновала.

И образование мать не получила – институт бросила, выскочив замуж. Тянул ее, разумеется, дед. Они часто и много цапалась – в жизнь дочери он лез довольно бесцеремонно: ругал ее бестолковых мужей, корил за отсутствие хватки, за глупую наивность и непонимание жизни. Так и говорил: «Мозгами ты в мать! Только такого вот мужа, как у Дуси, у тебя не случилось. Не встретился тебе такой же дурак! И красота ее тебе не досталась, что тут поделать…»

Все было так – внешне мать получилась совсем обыкновенной, суетливой и бестолковой. Зато и чванливой, высокомерной, как бабка Дуся, мать не была – вечно кого-то жалела, вечно спасала, правда, ничего из этого не получалось: сама была жалкой и неумелой.

И мужчины ей попадались жалкие и бестолковые, такие же, как она. Не везло или закономерность?

Леля мать любила и очень жалела. И еще понимала: если б не дед…

В период жестких конфликтов и очередных ее взбрыков дед прекращал финансирование: учил дочь уму-разуму. Находила коса на камень, и бесхарактерная, слабая мать становилась тверже скалы: «Нет? Да не надо! И так проживем!»

На что, господи? На жалкую зарплату лаборантки в поликлинике? Да бросьте!

Дед сдавался первым. В дверь раздавался звонок, и на пороге появлялся водитель Димка с многочисленными авоськами, набитыми продуктами. Димка смотрел на Лелю не мигая, и она понимала – парень влюблен. А ей до него не было никакого дела: простой, деревенский парень. Шофер.

Она бросала короткое «привет», хватала сумки и быстро выставляла Димку за дверь. Еще чего? Время терять на глупую болтовню. На кухне потрошила гостинцы и тут же принималась кусочничать – отрезала здоровенный кусок копченой колбасы, наливала растворимый кофе, закусывала грильяжем и трюфелями – кайф!

Потом звонила деду:

– Спасибо, побаловал!

Дед усмехался:

– Деньги нашла? Там же, в пакете, где сыр! – И напутствовал: – Матери не показывай, храни у себя. Пусть поумерит свою гордыню, дура такая!

Начинал осторожно выведывать у внучки про семейные дела: что там да как.

Тогда еще были живы и ее непутевый дядька, и надменная бабка…

Мать продолжала вариться в своих дурацких увлечениях и пустопорожних романах… И дед был почти здоров и полон сил, господи…

И все были живы, все…

Дед однажды поинтересовался:

– А как тебе Димка? Хороший парень, да?

Она удивилась:

– Ты о чем? Какая мне разница, хороший он или плохой? Мне до твоего Димки…

Дед покачал головой:

– Ну и зря! Хороший он парень, надежный! Не то что этот твой… Ханжа и зануда.

– Дед, отстань! – засмеялась она. – Ты что, меня сватаешь за своего курносого Димку?

Дед крякнул и махнул рукой:

– А что тебя сватать? Когда у тебя нет мозгов?

Так что ж получалось? Прав был ее муж! Никого не сделали дедовские деньги счастливыми, никого…

И все же критику пресекала тут же, на корню: сюда вот не лезь – вход воспрещен!

Всю жизнь помнила дедовы слова: «Сильным достаются слабые. И наоборот. Такой вот закон природы, равновесие».

Ну, и получалось, что все справедливо – ей достался не предприимчивый, но приличный и хороший муж.

И хватит рассуждений на эту дурацкую тему – в конце концов, зарабатывает тот, кто умеет! Все.

* * *

И снова про зебру. Дед Семен умер именно в черную полосу. Именно тогда, когда ее здорово шарахнуло с бизнесом. Катька пошла в первый класс, и тяжело заболела мама. Всё в кучу, всё как всегда: пришла беда – открывай ворота. Можно и не открывать – все равно все просочится, прорвется, прошмыгнет и пролезет. Неприятности никогда не идут в обход – всегда ломятся напрямую и деликатностью не отличаются.

Деньги что? Ерунда. Важно другое: вот именно в тот, бесконечно сложный момент она и поняла окончательно: рассчитывать ей больше не на кого. И посоветоваться не с кем: деда уже не было, а все остальные…

Тогда она и стала окончательной главой семьи: внегласной, конечно. Вслух это не произносилось – ни-ни!

Но даже безвольная мать в период просветлений ей пеняла:

– Да что ты с ним, со своим Витей, как с писаной торбой? Обидеть боишься?

Чья бы корова! Хотя…

Леля боялась. Боялась за его, видите ли, гордыню. Ущемить боялась. Унизить. Показать, кто в доме хозяин.

Дура, конечно… Но раз уж так повелось…

Ладно, что вспоминать и ворошить. Виктор – близкий человек, муж и отец ее единственного ребенка. Любимый мужчина.

Кстати, когда умер дед Семен, он ее совсем не поддержал. Да и в болезни матери тоже. Простила. Снова простила. Убедила себя: муж ее деда никогда не любил, слишком разные люди. С похоронами тогда помог Димка, дедов водитель. Водителем личным он в то время быть перестал – дед в водителе почти не нуждался. Если было нужно, возила тогда его она, внучка. Когда умер дед, она растерялась. И тут возник Димка – как Хоттабыч из лампы:

– Лариса Александровна! Вы не волнуйтесь – я все сделаю сам, дядя Семен будет доволен!

Последние слова были нелепыми и даже смешными: «Будет доволен!» Но так и вышло – все было организовано четко и грамотно. Дед бы точно был ими доволен. На Димку, уже повзрослевшего и заматеревшего, Леля, конечно же, внимания не обратила. Во-первых, не та ситуация, а во-вторых, тогда еще сильно и горячо любила мужа. Но – отметила мимоходом – Димка облагородился, научился выбирать одежду и стрижку, и его простоватое лицо было добрым и милым. Участливым. Вообще, он был настоящим. Надежным.

Спросила у него тогда, в основном из вежливости, не из интереса:

– Ну как вообще? Женился?

Он скупо кивнул:

– Все в порядке.

Углубляться не стал. Леле это понравилось: такая душевная чуткость. Понимал ведь, что спросила она для проформы, даже не из любопытства.

Когда прощались на выходе из ресторана, где проходили поминки – на которые, кстати, пришло много народу, – Леля его чмокнула в щеку.

– Спасибо, Дим! Что бы я без тебя… – И хлюпнула носом.

Заметила – Димка, уже зрелый и взрослый мужик, прошедший Афган, залился краской и отвел глаза. Приобнял ее и губами дотронулся до ее волос.

Машинально отметила, что у него дрожали руки.

Она человек благодарный, это уж точно. Добро помнит всегда. Ту Димкину неоценимую помощь запомнила. После этого она не видела дедова шофера много лет. Встретились случайно, мимоходом, лет через семь или восемь. Столкнулись на выходе из Даниловского рынка.

Леля, как всегда, торопилась – заскочила купить копченой рыбы на день рождения мужа, тот ее очень любил. В дверях ткнулась в грудь высокому мужику и подняла глаза – извиниться.

На нее смотрел улыбающийся Димка.

– Ну, Лариса Александровна, вы уж поосторожнее, а?

Она смутилась – была в полном беспорядке, без косметики, в дурацкой Катькиной шапочке-чулке на голове.

– Ой, Дим! Вот так встреча!

Была рада и поболтать, но углядела его спутницу – высоченную девицу с ярко-рыжими волосами и зеленющими, какими-то ненастоящими глазами – наверняка в линзах.

Девица посмотрела на нее с презрением: какая-то ошалелая и зачуханная тетка. С удивлением взглянув на кавалера, она протянула:

– Дим, ну пойдем!

На том и расстались. Леля торопливо пролепетала «пока!» и выскочила на улицу.

Через год она заказала деду шикарный памятник, высоченный, из дорогого черного габро, с красивым портретом. Дед получился почти красавец, возвышался над всеми «соседями». Снова глупость и детскость, да. Но Леля знала, как он всегда комплексовал по поводу роста – мелким был, неказистым, ниже бабки на полголовы. Муж, конечно же, усмехнулся и осудил: к чему такая роскошь, кому это надо? Но вмешиваться не стал. Спасибо на том.

Из той черной полосы она выбиралась тяжело. Но выбралась, выскреблась, выкарабкалась, воскресла, вознеслась – как птица феникс. И запомнила на всю жизнь – когда мужу похвасталась, что все обошлось, тот ухмыльнулся: ты всегда вылезешь, наследственная способность! И в этих словах были и насмешка, и сарказм, и брезгливость.

Обиделась? Да. Простила? Конечно. Запомнила? Тоже – да. На всю жизнь.

С каждым годом выкарабкиваться становилось все тяжелее и тяжелее. Возраст, усталость? Все вместе.

А тут снова навалилось. Да как, господи!

И это были не просто неприятности. Увы… В дом пришла большая беда. Теперь Леля молилась об одном: господи, дай мне сил! Мне и Виктору!

И еще она извинялась за то, что не получилось у нее по-настоящему уверовать в Бога. А случилось вот что: заболел муж. Заболел серьезно, даже диагноз произнести вслух было страшно.

Он давно чувствовал дискомфорт: болело то там, то здесь. Но обследоваться не желал, как она его ни уговаривала. Наконец уговорила. Узнала Леля обо всем первой – после исследований врач позвонил ей. Правда, обнадежил: ситуация не критическая, сейчас это лечат, но нужно поторопиться. Словом, не вы одни – таких сейчас море, увы…

Два дня она была в абсолютном ступоре: все на автомате, механически. А потом взяла себя в руки. Да что ж такое? Да чтобы я да не справилась? Чтобы отказалась от борьбы? Не поверила в благополучный исход? Это же буду не я!

Поехала к деду на кладбище. Села на скамеечке и все ему рассказала. Говорила так, словно он сидел напротив, как прежде – за кухонным столом, за чашкой чая, за горкой конфет.

Выговорилась, и стало легче. Казалось, дед, как всегда, поддержал и успокоил. Привиделось, что даже услышала его слова: «Лелька, борись! Ты же у нас из борцов!»

«Из борцов и бойцов», – грустно усмехнулась она.

Но с того дня полегчало и даже прибавилось сил. Тут же связалась с врачами, стала разбираться с ситуацией. Через неделю вполне сориентировалась. Ясно было одно – нужно ехать. Куда? Вариантов несколько. Но самой близкой, доступной и понятной оказалась Германия.

Уже были написаны письма в клинику, начались переговоры по срокам и даже заказаны билеты. Вот именно тогда она вспомнила про Галочку.

Галочка была школьной подругой, самой близкой, наверное. Тихая, скромная Галочка искренне восхищалась красивой и яркой Лелей. Просто глаза загорались от восторга и восхищения: «Лелька! Какая же ты! Нет, ты, Лелька, самая лучшая!»

Восторги тихой Галочки были искренни.

Жила она с матерью, тетей Леной, тихо и скромно, в коммуналке, в крошечной полутемной комнатке не с окном – форточкой. Мать и дочь спали на одном диване. На зарплату медсестры в районной поликлинике не разбежишься – полная нищета. Тетя Лена помогала девчонкам со справками – и для физкультуры, и если хотелось просто сачкануть. Про отца Галочка однажды сказала коротко: «А его и не было».

Переспрашивать Леля не решилась, хотя удивилась: как это не было? Отсутствие отца девчонок роднило. Но у Лели был дед. У Галочки же только мама.

Леля на всю жизнь запомнила однажды увиденный Галочкин и тети-Ленин обед. Ее это поразило. Пустой, без мяса, суп, где плавали картошка, капуста, немного пшенной крупы и моркови. Зато много хлеба.

– Голод заедаем, – пошутила тетя Лена и, пытаясь извиниться, добавила: – Ты уж не обессудь, Леля.

Понимала, что дочкина подруга привыкла к другому.

А на следующий день потрясенная Леля притащила к ним полную сумку. Там были и колбаса, и сыр, и кусок мяса, и даже жестяная баночка с красной икрой.

Галочкина мать рассеянно повертела ее в руках и покачала головой:

– Нет, Леля! Все это ты отнесешь домой! А мы… мы будем жить как жили! Ты уж прости, я понимаю, ты от всего сердца! Но у всех своя жизнь и своя судьба.

Леля видела, какими глазами ее подруга провожает и ту самую зеленую баночку икры, и палку сыровяленой колбасы, и коробку шоколадных конфет. Но Галочка не сказала ни слова. Просто громко сглотнула слюну.

С тех пор Леля часто приглашала Галочку «перекусить». Не пообедать, обедов у них никогда не было, именно перекусить чем-то вкусненьким: бутербродами с копченой колбасой, ветчиной или соленой рыбой.

Так и держалась их дружба – на Галочкиной верности и восхищении и на Лелиной жалости. А еще на общих школьных проблемах. Галочка училась неважно, но Леля подруге всегда давала списать. Продружили они до окончания школы. Леля помнила, как Галочка отказывалась пойти на выпускной – стеснялась своего скромного платьишка, но матери сказать об этом постеснялась. Приодела ее Леля, откинув с барского плеча новый роскошный костюм из серого шелка – естественно, подарок щедрого деда.

После школы их пути разошлись. Галочка пошла в медучилище, по стопам матери. А Леля в свой пищевой. У нее появились институтские приятели, новая компания – вполне понятно. Виделись они с Галочкой редко – пару раз в год. А вскоре Леля собралась замуж и позвонила подруге, чтобы пригласить ее на свадьбу. И вот тогда Галочка ее огорошила.

– А мы уезжаем! – заявила она. – Эмигрируем с мамой в Германию! Знаешь, что стало последней каплей? – спросила Галочка. – Мама ходила делать уколы частным образом. Пришла тетенька и слезно умоляла сделать курс уколов ее мужу. Мама, конечно, согласилась – подработка всегда не лишняя, всегда копеечка. Ну и ходила десять дней к этому дядьке. Как понимаешь, в любую погоду. А в последний день эта баба ей протянула коробку зефира. Мама растерялась: а наша договоренность? А эта хамка ей в лицо рассмеялась: какая договоренность? Вы о чем? Вы же за зарплату работаете, а не за просто так?

Понимала ведь, что жаловаться мама не пойдет – себе дороже. А самое главное, что семейка эта мерзкая не из бедных. Бедные, кстати, всегда отблагодарят, кто чем сможет.

Муж у этой бабы – директор магазина. А она сама – завстоловой. Мама говорит, в квартире у них богатства неимоверные! Такие вот сволочи… Она так плакала от обиды и унижения! А потом сказала: «Точка! Больше я здесь не могу с этими торгашами жить».

Леля вздрогнула. Ее обожаемый дед Семен тоже был из торгашей.

– Может, хоть там заживем по-человечески, – закончила свою грустную историю Галочка и пригласила Лелю на проводы.

«Странно, – подумала Леля. – И кто их там ждет? Две курицы, если честно. Ни украсть, ни посторожить, как говорил дед Семен. И вот на тебе, собрались! Там им будет лучше! И откуда такая уверенность? Впрочем, да и хуже им будет вряд ли. Хуже и вправду некуда: комнатушка их жалкая, нищета. А вдруг и впрямь? Хотя нет, сомневаюсь, сомневаюсь, что дело в стране и в политическом строе. Всегда дело в самом человеке, – тоже слова любимого деда. – Кто умеет заработать, тот везде заработает». Ну и немного расстроилась – все-таки старинная подруга.

С такими мыслями она пришла на проводы к Галочке.

Увидела то, что и ожидала. Все снова было печально и жалко: и кучка престарелой родни – конечно же, нищей, убогой, печальной и очень плаксивой: какая-то тетя, племянник, ее сын, вечный холостяк и зануда, громко сморкавшийся в несвежий платок. Сестра Галочкиной матери – старая дева, некрасивая до неприличия, громко и жалобно причитающая: «Как же так, девочки? Как мы без вас?» Две ее же подруги из поликлиники – явно брошенки или старые девы, какая разница? Картина примерно одинаковая. Печаль, беднота, душные объятия, бесконечные слезы, неловкие и бестолковые слова. Грустно, как же все это грустно… И стол прощальный был похож на поминальный – почему-то стояла бутылка кагора, церковного, старушечьего вина. И салатики бедные: свекла, капуста, морковка с плавленым сыром.

Галочка и ее мать были растеряны, встревожены и, кажется, подавлены происходящим – Галочка, правда, пыталась храбриться. А тетя Лена, Галочкина мать, нет, не пыталась. Всхлипывала вместе с тоскливой родней: «И правда! Как же мы будем без вас?»

Леля ворвалась, как поток свежего ветра, как яркое солнце – юная, красивая, модная, пахнущая сногсшибательными духами. Гости и провожающие смотрели на нее во все глаза: и откуда эта радостная заморская фея? Подруга Галочки? Какая красотка! Странно, что у нашей Галочки такая подруга!

Леля оглядела честную компанию, громко вздохнула и достала из пластикового пакета с кудрявой Пугачевой бутылку армянского коньяка и коробку шоколадных конфет:

– Ну и что все такие грустные? Не за упокой ведь пьем, а за обновление жизни!

«Бойкая какая!» – радостно удивилась родня и вправду слегка оживилась, с удовольствием перейдя на армянский.

Галочка раскраснелась и не отпускала Лелину руку:

– Как там все будет, Леличка? Вот, собрались, а теперь… Страшно мне очень! Я ведь трусиха, ты знаешь! Не то что ты! Да и мама… такая вся ненадежная, а? – Галочка нервно смеялась, глотала коньяк и уже еле держалась на тонких, изящных, кукольных ножках.

Леля уложила ее на диван и села рядом.

– Все будет хорошо, Галочка! Вот хуже точно не будет! – И она обвела глазами всю жуть, что их окружала.

Родня потихоньку рассасывалась – время позднее, плошки с салатами опустели, и куриные косточки были изгрызены в пыль. Тетушки и подруженции напяливали свои сиротские пальтишки и ботики, жались к двери, испуганно оглядываясь на проходящих мимо соседей, и тихо прощались. Навсегда.

– И в аэропорт не приедете? – удивилась тетя Лена.

Все дружно замотали головами и стали тихо, но горячо оправдываться:

– Опасно, Леночка! Ты нас пойми!

Тетя Лена покрылась нервным румянцем:

– А вам-то чего бояться, господи? Вы что, на военных заводах или, может, в почтовых ящиках трудитесь?

Гости просочились за дверь, неловко бормоча извинения.

Вот там, в коридоре своей коммуналки, опьяневшая тетя Лена и разрыдалась в голос – так что Леле пришлось увести ее в комнату и уложить на диван, где уже безмятежно спала и смешно похрапывала впервые в жизни пьяная Галочка.

Но с женихом своим Леля познакомить подругу успела за пару дней до отъезда. Встретились у метро и пошли в кафе.

В кафе, полутемном, прокуренном и шумном, заказали бутылку сухого и какой-то закуски. Леля видела, какими глазами Галочка смотрит на Виктора, при этом неловко взмахивает руками, смахивает на пол то вилку, то огурец. Галочка залпом глотала вино, неумело прикуривала, заходилась в кашле, краснела и испуганно смотрела на Лелю. Выбегала в туалет и возвращалась оттуда с припудренным белым носом и неумело накрашенными губами. Она неестественно громко смеялась, рассказывала несмешные анекдоты «с бородой» и снова с испугом смотрела на Лелю. А той было смешно.

На улице пьяненькая и смешная Галочка успела шепнуть:

– Господи! Какой же он у тебя!

– Какой? – улыбнулась Леля.

– Необыкновенный! – восторженно пропела Галочка. – А красивый какой! Таких больше нет!

– Да ладно тебе, – смутилась Леля. – Прямо-таки и необыкновенный! Скажешь тоже!

Галочка загрустила:

– А мне, Лель, таких не видать! Такие для лучших! Умных, красивых, богатых! Не для меня.

– Да брось ты, – ответила Леля и крепко обняла подругу. – И у тебя будет свой принц! Ты что, не веришь? Или завидуешь?

Галочка недоверчиво на нее посмотрела.

– Принцы не для таких, как я, Леля! Буду ждать своего пастуха! Я же не Золушка! Совсем не Золушка, Леля! А у посудомойки может быть только пастух! А насчет зависти… – Галочка задумалась. – Нет, не завидую! Потому что даже на это я не имею права. Вот так.

А через два дня Леля отвезла Галочку и ее маму в аэропорт на дедовской машине, за рулем был Димка. В аэропорту было совсем тяжело: Галочка и тетя Лена были окончательно растеряны и смотрели на Лелю глазами, полными страха. Казалось, они обе ждали, что она, такая сильная и решительная, их наконец остановит. Остановит и привезет обратно домой.

На обратном пути Димка пытался Лелю развеселить и рассказывал дурацкие армейские байки. Она недолго терпела и грубо его оборвала:

– Слушай, Дим! Ну может, хватит? Совсем ведь не смешно, или тебе так не кажется? Да и настроение у меня… Что, непонятно?

До самого Лелиного дома Димка молчал и хмуро смотрел на дорогу.

Вскоре Леля перестала грустить: институт, свидания с Виктором, подготовка к свадьбе – словом, ее увлекла и закрутила собственная жизнь.

Первое письмо от Галочки пришло через пару недель: все хорошо, мы уже в Бремене, живем в лагере для переселенцев. Кормят отлично: дают много разной колбасы и сосисок. Вкусно, проглотишь язык! Города мы не видели – нас и не выпускают. Но скоро все решится – и вот тогда заживем!

«Грустно, – подумала Леля. – «Много колбас и сосисок…» Дурочка Галочка! Колбасы и сосисок и здесь навалом. Правда, не в магазинах, а под прилавком, если честно. Но все можно достать!»

Переписывались они еще пару лет, а потом перестали, потерялись. Леля была дамой замужней и уже матерью, дед подарил пресловутую однушку в Орехове, сменился адрес, телефона сначала не было, а потом… Ну в общем, как оно часто бывает – разная жизнь, совсем разная жизнь…

Нашлись они спустя много лет, в соцсетях. Галочка написала, что слышала про Лелины успехи и все про нее знает из прессы и интернета. По ее словам, она ни капельки не удивилась: «Ты, Лелечка, всегда была необыкновенной! Всегда! Самой лучшей, самой красивой, самой душистой! Ах, как ты восхитительно пахла всегда! Просто неземной аромат! И джинсы твои я, кстати, еще о-о-очень долго носила, лет пять или шесть! Чудесные были штаны, сейчас таких и не делают!»

«Джинсы? Какие джинсы?» – пыталась вспомнить Леля. А потом поняла: джинсы, настоящие американские «Вранглер», густо-синего цвета, новогодний подарок деда. Привезла она их тогда в Шереметьево и благородно отдала подруге: носи и вспоминай!

Галочка писала, что замужем не была и детей не случилось. Маму она похоронила, умерла тетя Лена совсем нестарой и уходила тяжело, да… Работала Галочка в больнице операционной медсестрой – зарплаты хватало. Да! Самое главное – у нее своя квартира! Своя, собственная! Нет, конечно, в кредит – а как по-другому? Долго копили с мамочкой на первый взнос, долго откладывали. Во всем себе, если честно, отказывали. Но это же такое огромное счастье – квартира! Совсем небольшая: две комнатки, небольшая кухня. Но хороший и спокойный район. Очень зеленый! «У нас от этого и цена, понимаешь? Не шикарный, конечно. Ну и пусть! И пусть выплачивать еще много лет».

Леля, прочитав, усмехнулась: «У нас тоже от этого зависит цена! От района, Галочка! Как во всем, собственно, мире».

Леля рассматривала Галочкины фотографии. Маленькая собачка до старости щенок. Галочка по-прежнему была мелкой, худенькой, изящной. Женщина-девочка. Одета она была скромно. Впрочем, Европа всегда одевается скромно: курточка мышиного цвета, беретка. Сумочка-почтальон через плечо. Главный критерий – удобство, не форс. Подробности лица было не рассмотреть, как ни увеличивай фотографии, но было видно, что лицо у подруги не так чтобы гладкое и ухоженное. «А кто из нас молодеет?» – грустно подумала Леля, разглядывая собственные морщины.

Галочка писала, что ходит на музыкальные и поэтические вечера. Сама пописывает стишата, этим она грешила и в юности. Обожает вязать, вот только некому. Да! У нее замечательная коллекция пластинок классической музыки, и это огромное счастье! Питается она правильно, только полезное. Слава богу, она все это любит – мамочка так приучила.

«Простая еда – это всегда полезно», – вспомнила Леля и тут же представила свой холодильник.

Есть у нее и любимый кот – Рыжий. Красавец такой! «Умница – веришь? Умнее собаки! Живем мы с ним дружно».

«А как еще можно жить с котом? – удивилась Леля. – А что он умнее собаки, не верю! Да, Галочка всегда была фантазеркой».

Получалась типичная картина из жизни старой девы – небогатая и уютная квартирка, корзинка с вязаньем, старые пластинки с классической музыкой, счета на оплату в жестяной коробке из-под печенья. И та же самая еда: плошечки с полезной свеклой, тушеной морковкой…

Что изменилось? Что? Чем стало радостнее? Чем веселее?

Те же печаль и тоска, только в другом интерьере. И пейзаж за окном немного другой. Получается так.

А потом, когда все друг про друга узнали и утолили первое любопытство, переписка их постепенно заглохла: Леле, как всегда, было некогда. Писала в основном Галочка – все то же, все так же грустно и однообразно. Спрашивала, не собирается ли Леля в Германию.

Леля не собиралась. Просто в Германии не было дел. А позволить себе поездку «просто так» она не могла. «Просто так» она ездила только на море, в Италию. Любимую Италию, где ей всегда было спокойно, хорошо, комфортно и вкусно. А все остальное – поездки короткие, деловые. Галочку она к себе пригласила – не то чтобы сильно скучала, а так, из вежливости.

Галочка тут же откликнулась: «А что, было бы здорово! Правда, Леличка? Вместе побродим по Москве, походим по музеям, съездим в нашу школу, повспоминаем, а?»

Леля хмыкнула: «“Погуляем, побродим! Повспоминаем!” Да откуда у меня на это время? “Съездим в нашу школу!” Вот уж совсем смешно!» По школе Леля не тосковала совсем – век бы ее не вспоминать, эту школу. Галочка, Галочка… Как была, так и осталась глупенькой, наивной, восторженной. «А я тоже осталась самой собой – жесткой, несентиментальной и практичной Лелей. Точнее – Ларисой Александровной. Которая стала еще жестче и еще решительнее. И еще менее сентиментальной. Так распорядилась хозяюшка-жизнь. И так распорядилась я сама, Леля».

Скоро или не очень, разговоры о поездке «замылились» – так часто бывает. То Леля не смогла, то Галочке не дали отпуск.

Но теперь возникли Франкфурт и франкфуртская больница.

Муж, хоть и не знал точный и страшный диагноз, тут же впал в хандру и почти ничем не интересовался. Даже своей болезнью. И снова воительницей была объявлена она, Леля. Воительницей, ответчицей и решающей.

Тут и вспомнила про Галочку – не без корысти. Старая подруга ей пригодится. Нет, не потому, что нужен гид или переводчик – эти услуги входили в пакет. Просто хорошо знакомый человек, ориентирующийся в чужом пространстве, ей вовсе не повредит! К тому же Галочка была медиком, работала – вот чудеса! – в той же больнице, правда, в другом отделении, но это уже не так важно. Жила она во Франкфурте долго, все там знала, к тому же была человеком ответственным, близким и очень надежным.

Леля с списалась Галочкой, потом позвонила – вернее, первой позвонила отзывчивая Галочка. Охала и ахала чрезмерно, что слегка раздражало, но Леля моментальный отклик оценила – она умела замечать добро.

Галочка усиленно приглашала остановиться у нее. Все повторяла: «У меня же своя квартира, Леля! Двухкомнатная!» Она продолжала удивляться своему огромному счастью – Лелиному приезду.

Леля эту идею тут же твердо отвергла:

– Жить я буду в отеле, что при больнице. Точка. И мне так удобнее, и тебя напрягать не хочу.

Галочка слегка поспорила и, как всегда, уступила – помнила твердость характера старой подруги.

Закончив все оформительские дела, в начале октябре выехали. Виктор был слаб, почти ни на что не реагировал и казалось, что окончательно перепоручил свою жизнь жене. Взялась? Ну тогда и отвечай!

В аэропорту их встречали представитель больницы и переводчица. Первый – этнический немец из Прибалтики, молодой мужчина с мучнистым лицом и равнодушными глазами, в которых читалось: «Вы для нас материал, а не люди. Мы на вас зарабатываем». Переводчицей оказалась совсем молодая девочка. Питерская, вышедшая замуж за немца. Была она сильно простужена и не отнимала платок от красного носа.

Леля удивилась: раз представитель больницы оказался русскоговорящим, зачем им еще и переводчик? Срубить лишние деньги?

Переводчица растерянно переводила взгляд с коллеги на Лелю и громко сморкалась.

– Вы свободны! – жестко сказала Леля. – Идите домой и лечитесь! А то еще заразите нас, а нам это, простите, совсем ни к чему! Своих проблем, знаете ли! К тому же вам, милая, не объяснили, что у таких больных снижен иммунитет?

Переводчица мелко закивала, страшно смутилась и поспешила к выходу. Ее коллега скорчил недовольную физиономию: все ясно, дамочка та еще цаца! Все эти, из России, да еще и с деньгами, чувствуют себя королями. А мы для них – обслуга.

Леле было на их недовольство глубоко наплевать. Предстоял очередной и, скорее всего, самый долгий и сложный виток новой борьбы – за саму жизнь. А тут нужна твердость.

Она грустно подумала: «И здесь тоже деньги вытрясают. А проколы – пожалуйста, вот они! Да, везде люди, что говорить».

По счастью, в больнице их быстро оформили, проводили до палаты – большой и светлой, конечно, со всеми удобствами. Была она еще и уютной – никаких белых штор, никакой казенщины: теплые цвета, ковер на полу, картинки на стенах. Крошечная кухонька с микроволновкой, чайником и даже с нарядным сервизом. На тумбочке стояла минералка, в холодильнике – две пачки сока, и на журнальном столике – букет из розовых крокусов. Мило.

Приветливая медсестра кивнула:

– Отдыхайте! А завтра начнется работа.

Покормив мужа и уложив его отдыхать, Леля спустилась в кафе на первом этаже. Взяла апфельштрудель и большую чашку кофе. Села за столик у окна с видом на огромный, бесконечный парк. Деревья уже начинали краснеть и желтеть, но яркий зеленый преобладал и еще пытался отстаивать положение лидера. Возле парка притулилось и озерцо – совсем небольшое, правильной овальной формы. По нему медленно, с достоинством плыла пара прекрасных лебедей, белый и черный.

«Пара», – грустно подумала Леля, вспомнив о пресловутой лебединой верности.

Впрочем, грустить было не время. Она посмотрела на часы и заторопилась в палату. Муж еще спал, и лицо его было спокойно. Она села на стул у кровати и стала на него смотреть.

Родной. Именно это слово первым образовалось в голове: родной. Родной до боли. Сколько лет вместе, господи! Бедный! Что ему предстоит? Пока не знает никто.

Родной, бедный, любимый, самый близкий. Любимый и самый близкий? Так ли? Да какая разница! Вот же она дура! Да разве в эти минуты можно вспоминать старые обиды?

Прожита жизнь – ну или почти прожита. Ей, Леле, в следующем году, между прочим… Да, пятьдесят! Но хватит о грустном! С Виктором они вместе уже почти тридцать лет!

Да, всякое было: и взаимные обиды, и недовольство друг другом. И куча претензий. И эта их отдаленность в последние годы…

Но была и общая молодость, и кипящая страсть, и общий ребенок! Была же любовь! Да, конечно, была!

При чем тут обиды? Когда-то Леле очень хотелось, чтобы муж… Ну, соответствовал, в общем. Ей. Ее статусу, положению. Поддерживал ее и во всем с ней соглашался. Чтобы восторгался ею, гордился. Чтобы они были на равных – равным легче друг друга понять. Чтобы и у него было дело, ради которого он стал успешным – модное слово. Успешные люди становятся терпеливее и добрее друг к другу. И ценят чужие успехи. Именно так: не завидуют, ценят.

А Виктор… Он к этому совсем не стремился. Говорил, что ему хватает. Правда – ему всего и хватало, потому что Леля всю жизнь делала так, чтоб им хватало!

Он слегка разочаровывал ее, да. А иногда и совсем не слегка. И она, наверное, тоже разочаровывала его – не без этого.

Иногда Леля думала: «А ведь ему, наверное, тоже была нужна не такая женщина. Может, чуть мягче, чуть менее амбициозная».

Но она такая, как есть. И он таков, как получился. У них семья, дочь. Общий дом. Тридцать лет за спиной. Ничего себе, а? И прожили они эти тридцать лет совсем неплохо, ведь правда?

И секс у них был горячий и страстный. Так часто бывает? Вот именно – редко! А то, что с возрастом все поутихло – так это нормально, она понимает. Виктор никогда не давал повода усомниться в его верности. Чистоплотный человек, не гуляка. Никогда она его не ревновала. Не ходил налево от душевной и прочей лености?

Отцом, кстати, он был хорошим, к тому же не зануда и не нытик. Образованный, любил книги, классическую музыку. В начале их семейной жизни водил ее в Зал Чайковского. Она, конечно, ходила. Но ей было невообразимо скучно: под эту музыку она засыпала, прикрывалась ладонью, чтобы сдержать зевок. Он это понял и стал ходить на концерты один. Подтрунивая над ней:

– Ну что? Сегодня будешь спать дома?

Виктор никогда ей не был защитой – это чистая правда. Но ведь и не предавал? А его отстранение от всех ее дел… Нет, не предательство – это его отношение.

И еще – он ее никогда не пожалел, не прижал, не обнял, не погладил по голове: «Бедная ты моя девочка! Очень устала?»

Однажды, когда она его попрекнула, он обронил: «Жалеть тебя? Ну ты рассмешила! Ты же у нас танкер «Дербент»! Ледокол «Ленин»! Как можно тебя жалеть, Лель! Просто смешно!»

А вот ей смешно не было. Совсем не было смешно тогда, в очередную черную полосу.

Ладно, и это проехали.

Близкий, родной, любимый, несчастный.

Сердце рвалось от жалости. И что – разбираться и пытаться понять, где любовь, где привычка? Какая разница, когда все вот так получилось? Жизнь почти прожита, изменений она не ждет и не хочет. А то, что человек этот ей дорог, – об этом нечего говорить! Он ей и муж, и сын, и брат. Вот так. А своих не сдают и не бросают, вспомнила дедово: «С Дона выдачи нет!» Вот именно, нет!

И она будет биться – до последнего, победного конца, до долгожданной белой полосы! Она так привыкла. И к тому, что жизнь полосатая, привыкла. И знает точно: за черной придет белая. И это не наивность. Она большая девочка, все понимает. Трудно быть бойцом и борцом? Трудно, да. Но свою непростую жизнь она бы не променяла ни на какую другую – не по ее характеру другая жизнь.

А кто кого, мы еще посмотрим. Полосатая, мать твою… Все про тебя знаю, ага.

– Прорвемся, Витенька! – прошептала она. – Я тебе обещаю!

К вечеру безумно захотелось спать, но в гостиницу она не пошла – не хотела оставлять мужа. Простились почти к девяти, когда вежливая и сухая медсестра попросила Лелю покинуть палату.

Она поцеловала мужа и подержала его руку в своей. Он кашлянул, чтобы скрыть срывающийся голос, и отвернулся. А она почувствовала, как мелко дрожат его руки.

Номер в отельчике при больнице, где обычно останавливались родственники и сопровождающие, был небольшой и очень казенный. Конечно, со всеми удобствами. И даже с российским телевизионным каналом.

Леля сделала себе крепкого чаю, положила в него три куска сахару, вспомнив, что за весь день только выпила кофе и съела кусок пирога. В сумке оказалась помятая шоколадная конфета «А ну-ка, отними!». Откуда, она не вспомнила, но съела с удовольствием, как и слегка подсохший мандарин, брошенный в сумку примерно неделю назад. Дел в Москве собралось так много, что поесть было некогда – так и перебивалась мандаринами и бананами, в спешке прихваченными из дома.

Леля включила телевизор, но довольно быстро уснула под какие-то пустые разговоры, под чьи-то споры, под чужие вскрики – обычную телевизионную чепуху. Проснувшись среди ночи, она почувствовала боль в груди. Скорее даже не боль, а тревогу и беспокойство. Сердце билось пугающе сильно.

Она встала и подошла к окну. Двор освещал слабый свет фонаря, и стояла абсолютная, больничная тишина. Покой был во всем.

Она долго стояла у окна и думала о том, что совсем близко, всего минут пять ходьбы, в соседнем корпусе, в больничной палате, спит ее муж. Наверняка тоже тревожно и беспокойно – назавтра ему предстоял тяжелый и длинный день. И, как они надеялись, окончательный приговор. Дай только бог, чтобы он оказался обнадеживающим. Дай бог, чтобы немецкие врачи оставили им надежду! Дай бог им все это пережить. Дай бог им сил и веры в хорошее. И она стала молиться своими словами, шептать горячо и сбивчиво, путаясь в словах и не замечая текущих по щекам слез:

– Господи, помоги! Ну пожалуйста, что тебе стоит? Ты же такой… Всемогущий, Господи! Ну чем он провинился перед тобой? Я, может быть, да. Я многое делала не так чтобы правильно. Бизнес, знаешь ли… там все непросто. А он… он абсолютно чист перед тобой! Он приличный человек, ты же знаешь! Разве ты не видишь этого? За что же его? Он-то совсем ни при чем.

Она не замечала, что замерзла и что от слез промокла ее ночнушка. Она просто говорила с ним, упрашивала его, даже умоляла. Клялась и обещала, что впредь…

А потом словно очнулась, пришла в себя, оттерла слезы, умылась холодной водой и приказала себе держаться. Кто, если не я, а? Вот именно! А значит – никакой душевной слабости, всё! И физической, кстати: надо нормально есть, нормально спать и быть в форме. Иначе нам всем труба. «Кто, если не я», – все повторяла она, пока не уснула.

Встала Леля легко, словно и не было этой кошмарной ночи, быстро собралась, глотнула отвратительного растворимого кофе, любезно предоставленного отелем, и – рванула в очередной бой. Кажется, теперь самый главный. Бой за человеческую жизнь. За дорогую ей жизнь.

Она успела – через пару минут возникли и лечащий врач, и палатная медсестра. И все завертелось мгновенно: анализы, обследования, суета.

Она оставалась в палате – здесь вам не тут, здесь можно постоянно находиться при близких, не совать деньги врачу в карман халата, не упрашивать, не шептать на ушко, обещая «не обидеть».

В какой-то момент она задремала прямо в кресле, в тревожном ожидании. И тут дверь осторожно приоткрылась, и она увидела Галочку! Та бросилась к Леле, они горячо обнялись, даже всплакнули: ох, сколько же лет, сколько зим! Да, повод… ужасный. Что говорить!

– Слава богу, есть деньги, Леля! – обнимая ее, причитала Галочка. – И есть надежда! Здесь чудесные врачи, да и вообще медицина! И слава богу, что вовремя, да? Ведь обещают, Леличка! А это ведь самое главное!

Она говорила торопливо, словно боялась не успеть высказать все, что хотела. Шептала, обнимала ее, гладила по голове, и Лелю вправду отпустило, стало чуть легче. Она утерла слезы, улыбнулась:

– Да что мы все о нас? Что у тебя, Галочка? Как ты? Ну давай рассказывай! Выглядишь, кстати, прекрасно! Совсем не изменилась, совсем! Такая же девочка, господи!

Галочка махала крошечной ладошкой, тоже утирала слезы, в волнении отчаянно терла щеки, отмахивалась от комплиментов, даже возмущалась ими:

– Что ты, господи! Что говоришь? Посмотри, как скукожилась! Сморщилась, как чернослив. Вон сколько морщин! Просто маленькая собачка… Ты же знаешь! А так… Все хорошо, правда, ей-богу! Своя квартира, приличная зарплата. Пенсию заработала, а это, знаешь ли, ужасно важно! Страховка отличная – здесь же, в больнице, как для сотрудника. Ну, и мы с тобой встретились, божечки! Радость какая! Ой, ты прости, что я несу! Но я вправду очень рада тебе! Рада, что у тебя все сложилось, Леличка! Хотя кто сомневался? Ты ведь всегда была, а? Лучшая, Леличка! Самая-самая! Красавица, умница! Как я гордилась тобой! Тобой и нашей прекрасной дружбой! А с Виктором – вот я уверена! – все будет нормально. И даже отлично, Леличка! Ты меня слышишь?

Леля растерянно кивала:

– Да, да, конечно! Разумеется, я тебя слышу. Конечно, я верю, все будет отлично. А как без надежды? – Но уже поглядывала на дверь: как долго их нет, что там, что?

Галочка тоже глянула на часы.

– Леличка, мне пора, извини! Работа! Здесь с этим ужасно строго. Я отпросилась на полчаса, объяснила, что приехала подруга из России, как вы теперь называетесь! – Она засмеялась.

Леля кивнула:

– Да о чем ты? Разумеется, все понимаю! Спасибо, что нашла возможность заскочить. Мне уже легче. Свой человек и совсем рядом. О чем говорить?

Галочка порывисто обняла ее, улыбнулась и скороговоркой проговорила, что непременно зайдет после работы – не-пре-мен-но, Леличка! И еще – поговорит с коллегами, да! Все узнает, все уточнит. «Хотя здесь ничего не скрывают и все говорят Ну, ты это знаешь! У вас, кажется – я где-то слышала, – тоже сейчас все говорят, правда, да?»

Леля кивнула.

Галочка выпорхнула из палаты, и Леля подумала: «Легкая, как птичка-синичка. Так и осталась – на легких ногах, так и осталась птичкой. Щебечет, щебечет… Курлычит».

А вскоре привезли мужа – на каталке, в казенной пижаме, или даже в костюме, небесно-голубого цвета, как бы нарядном и вполне жизнеутверждающем.

Он был растерян, но, кажется, спокоен. И даже с удовольствием пообедал: протертый овощной суп из зеленого горошка, паровая индейка с морковным пюре и даже десерт – пирожное со свежими фруктами и чашка отличного кофе.

Он быстро уснул – устал, такой напряженный день, а Леля осталась ждать доктора и переводчика. Села в кресле с абсолютно прямой спиной и скрещенными ногами – поза, показывающая ее сильное волнение, напряженность и ожидание. В общем, ее частая поза, привычная… Примерно через полчаса появились и врач, и переводчица – та же, сопливая, которую Леля прогнала в аэропорту. Она смотрела на нее со страхом, но Леля сделала вид, что ее не узнала.

Врач, мужчина средних лет и весьма приятной наружности, господин Штольц, как было написано на бейджике, говорил негромко и спокойно:

– Да, мы беремся. Шансы хорошие. Будем готовить к операции. Анализы неплохие – можно было ждать и чего похуже. В общем, фрау Незнамова, не волнуйтесь и побольше отдыхайте – операция назначена на послезавтра, набирайтесь сил! По любым вопросам я готов дать ответ, обращайтесь! И думаю, что все будет отлично.

Леля изо всех сил держала себя в руках, но слезы все равно полились, покатились…

– Доктор, – прошептала она.

Он мягко улыбнулся, дотронулся до ее руки и попрощался. Вслед за ним просочилась и переводчица, кажется по-прежнему остерегавшаяся строгой жены пациента.

Муж спал, а она решила пойти в кафе. Доктор прав: нужно спать, есть, необходим режим. Нужны силы.

В кафе она пообедала – все вкусно и относительно недорого – и вспомнила про Галочку. Та наверняка заходила, вот ведь. Ну что поделать – сейчас она должна думать только о деле, только о муже и о себе. Все остальное не важно. Плевать на все остальное. Силы и переживания нужны на главное, на основное.

До вечера она была в палате – вместе с Виктором пили чай, разговаривали, смотрели какой-то старый английский фильм. А потом она пошла к себе – поняла, что он хочет остаться один. Нет, совсем не обидно! И все очень и очень понятно.

На следующий день все завертелось. Леля успевала только отмечать, как все четко и грамотно. На послезавтра была назначена операция.

Вечером накануне появилась Галочка, тихонько поскреблась в дверь, не решаясь зайти. Муж дремал, и Леля предложила ей пойти в кафе. Выпили кофе и вышли на улицу. Погода стояла прекрасная, солнечная и теплая. Сели на лавочке в парке у озера, и Галочка прикрыла глаза.

– Хорошо как, а, Леличка? Я люблю погулять в этом парке. И просто посидеть после работы у озера на скамейке.

Поговорили немного о прошлом, вспомнили школу, двор и подруг. Леля удивилась: Галочка знала про многих, искала и находила всех в соцсетях. Странно. Леле это даже не приходило и в голову – вытаскивать на свет божий старые связи.

– Ну, ты даешь! – удивилась она. – И где ты их всех откопала?

А Галочка смеялась и продолжала перечислять:

– Кущенко вышла замуж аж в тридцать пять! И родила! Представляешь? Смирнов погиб, увы, в катастрофе. Божина многодетная мать, правда, без мужа. А Филоненкова во Франции! Уродка и дура, ты ее помнишь?

Леля плохо помнила и представляла и дуру Филоненкову, и многодетную мать Божину. А Смирнова и не помнила вовсе.

Галочка снова смеялась и приговаривала:

– Леличка! Мне же совсем нечего делать, ну, после работы! Вот и сижу там, копаюсь. Отыскиваю всех наших. А тебе, понимаю, не до этого. Ты же такой занятой человек. Да и к тому же семейный.

Леля кивала и соглашалась – все так. Но не сказала, что если бы даже и было время, если бы его было навалом, то все равно – вряд ли. Вряд ли бы стала искать и интересоваться судьбой бывших одноклассников, ей-богу. Подумала: «Вот оно, одиночество!»

Живо представила Галочкину жизнь: и крошечную квартирку, и постный овощной супчик в кастрюльке. Тихо шуршит пластинка с классической музыкой. Галочка, как и Виктор, в ней понимает, не то что Леля. Корзинка с вязаньем, старый компьютер, к которому Галочка спешит по вечерам.

Слегка подмерзли и распрощались. Леля торопилась в палату, к мужу. Галочка спешила домой, к коту.

Назавтра был трудный день. Наверное, самый трудный.

Хотя кто знает, что ждет впереди?

Галочка проводила ее до корпуса, обняла и назавтра обещалась зайти.

На том и расстались.

Операцию муж перенес хорошо. Леля, конечно, все эти три часа была сама не своя – бродила по парку, наматывая круги. Время, казалось, вытекало по каплям.

День в реанимации – Леля целый день маялась и валялась на кровати в гостинице, к мужу ее не пускали.

А на следующий день все потекло спокойной и размеренной рекой. Все опять было четко, разумно и очень понятно, что главное.

Она вообще терпеть не могла неясности. В такие минуты ей казалось, что она может не справиться. А вот когда все понятно – нет растерянности и рассеянности, – тогда она снова сильная, упрямая и жесткая Леля. Леля-боец.

Муж приходил в себя, начал понемногу есть и даже пару раз пошутил. Она радовалась, как дитя, и его спокойным глазам, и мимолетной улыбке, и приличному аппетиту.

У нее тоже прибавилось сил – она легко носилась по коридорам больницы, улыбаясь уже знакомым и незнакомым, удивляясь спокойным и доброжелательным лицам и человеческому отношению – к больным и родственникам больных.

В свой номер она приходила к вечеру. Тут же ложилась и мгновенно засыпала. А в кафе при больнице посидеть любила. Пара красавцев лебедей по-прежнему, с тем же упорством и нежностью исполняли свой ежедневный танец любви. И она, не отрывая глаз, любовалась на их плавное, почти незаметное и завораживающее скольжение.

Парк постепенно терял осеннюю прелесть – листья осыпались, опадали, ветер усиливал их прощальный и печальный танец. Иногда моросил мелкий дождь, и выходить на улицу совсем не хотелось.

Каждый день заходила Галочка. Точнее, аккуратно стучала в палату, и Леля выходила к ней навстречу. Иногда шли в кафе и пили кофе, иногда – если на улице было сухо – сидели у озера.

Леля думала, глядя на старинную подругу: «А что бы я без нее тут делала? Да спятила бы!»

Галочка ближе к вечеру начинала нервничать и смотреть на часы.

– Извини! – краснела она. – Рыжий заждался!

Леля усмехалась:

– Галочка! Кот не собака! С ним же не нужно гулять!

А Галочка смущалась еще больше и объясняла, что Рыжий скучает и ждет ее возле двери. Биологические часы у котов работают исправно, и он четко знает, когда хозяйка придет.

– Ну а если задержишься? – не унималась Леля. – Что с ним случится?

Галочка удивлялась непониманию подруги:

– Да ничего не случится! Вода есть, еда есть! Но он будет скучать! Тосковать и нервничать. Разве этого мало?

Леля вздыхала:

– Да нет, конечно. Конечно, иди! – И с раздражением добавляла: – Я ведь тебя не держу.

И глядя ей вслед, качала головой: «Бедная Галочка! Совсем чокнулась. Кот будет нервничать, господи! Скучать – вот ведь проклятое одиночество. Страшная штука для баб».

И тут же чувствовала себя счастливой, необходимой, нужной – для всех. Что там говорить – и вправду счастливица! Все у нее есть – дочь, муж, деньги, работа. А потом будут внуки! Конечно же будут! А в подробности мы вдаваться не станем – под каждой крышей свои мыши, знаете ли…

Через восемь дней муж, держа Лелю под руку с одной стороны и медсестру Клаудию – с другой, уже медленно шагал по коридору. Это была их первая победа.

Галочка звала ее в гости – много раз. Уговаривала посмотреть город и пройтись по магазинам: «Тебе же интересно, правда? И это тебя наверняка отвлечет».

Леля смеялась: «Галочка, милая! Тебе, наверное, трудно представить, но у нас нынче есть все! Все, понимаешь? И тряпки, и обувь. И те же самые магазины, что и у вас! И шляться по ним я, честно говоря, ненавижу. Для меня это тяжкий труд, а не удовольствие – вот как бывает».

Галочка смотрела на нее во все глаза и никак не могла поверить: «Да, Леличка! Ты права – трудно представить! Чтобы все было? Нет, невозможно!»

Но погулять все же решили. И посмотреть Галочкину квартиру. «Господи! – с досадой думала Леля. – Ну что, я не видела квартир? А деваться-то некуда. Галочка мечтает похвастаться. В конце концов, это я переживу. А Галочке будет приятно».

Все это время старая подруга поддерживала Лелю как могла, это чистая правда. И она чувствовала себя не одинокой – что тоже было не лишнее, – как не уважить?

Словом, собрались. Муж отпустил легко, Леля даже удивилась.

– Конечно, пойди погуляй! Ты тут, поди, совсем закисла.

Какое благородство, с иронией подумала Леля и тут же устыдилась: с него сейчас взятки гладки, а вот она… Стерва она, везде ищет подвох.

День, выделенный под это дело, оказался на редкость погожим – светлым, солнечным и очень теплым.

У Галочки был выходной, и она подъехала к зданию гостиницы встретить подругу.

Сели в автобус, доехали до центра города и пошли гулять.

Город Лелю ничем не удивил: обычный европейский, чистый и удобный. Никаких особых достопримечательностей. Во время войны его почти разрушили, а потом с немецкой тщательностью восстановили, и он стал даже вполне уютен и мил.

Погода прогулке способствовала. Прошлись, зашли в кафе выпить кофе, заглянули мимоходом в обувной магазинчик, где Леля без примерки быстро купила легкие и теплые угги – на следующей неделе обещали похолодание.

А потом поехали к Галочке. Добрались быстро – Леля устала и настояла на такси, хотя Галочка активно сопротивлялась. «Транспортная сеть у нас замечательная, метро, автобусы ходят исправно. Глупость какая – брать такси!» – долго не унималась она.

Но Леля сослалась на разболевшиеся ноги, Галочке пришлось согласиться.

Ехали и вправду минут пятнадцать. Наконец остановились у обычного многоэтажного дома, стоявшего на краю густого парка.

– Видишь, как зелено, – гордо сказала Галочка.

Было зелено, но совсем близко прогрохотала электричка – да так громко, что непугливая Леля вздрогнула.

Галочка слегка смутилась и быстро зашла в подъезд. Подъезд был, разумеется, чистым. И чистым был лифт, привезший их на двенадцатый этаж. Германия, да.

– У нас есть кладовка, – радостно сообщила Галочка, указав на дверь напротив квартиры. – Метров десять, не меньше! Храню там всякие воспоминания, – грустно вздохнула она. – В основном мамины вещи.

Наконец Галочка отперла входную дверь, и Леля шагнула внутрь.

Все выглядело ровно так, как она себе и представляла, даже подивилась своему дару предвидения. Узкая прихожая с вешалкой, коврик у порога. Слева маленькая кухонька, метров пять или шесть – совсем как в наших хрущевках.

Гостиная, как называла эту комнату Галочка, тоже была совсем небольшой, метров двенадцать.

– Бывшая мамина, – грустно вздохнула она. – Ну а эта моя! – И распахнула дверь во вторую комнатушку – метров девять или около того.

Узенькая девичья кровать под однотонным пледом, торшер на тонкой ноге. Тумбочка с книгами. На стене знакомый коврик – олени, лес и озерцо.

Неужели из того времени, из Москвы?

– Нет, – рассмеялась Галочка. – Купила здесь, на флимаркете, у какой-то польки. Как в нашем детстве, правда? Ностальгия!

В детстве Лели такого коврика не было – маме было все равно, интерьер ее не волновал, а у деда Семена был отменный вкус. Даже странно – в кого?

Ковры дед покупал настоящие, если не персидские, то узбекские или туркменские. А вот подобную «пошлость» – его слова – презирал.

Конечно, книжный шкаф. Простые шторы на окнах.

Ну и в гостиной слегка потертый диван, небольшой и довольно древний телевизор: «Покупали еще при маме, мне он и почти не нужен, я лучше почитаю, правда ведь? Или послушаю музыку».

Леля кивнула и чуть пожала плечом: наверное, да.

Телевизор и она не смотрела по простой причине – некогда было.

На журнальном столике стояла корзинка с мотками шерсти, из которых торчали блестящие спицы. «Вот ведь, ни в чем я не ошиблась, – подумала Леля, – провидица просто».

В мягком и глубоком кресле лениво потягивался кот, судя по всему только что пробудившийся от сладкого сна.

– И не нервничает совсем! – усмехнулась Леля. – Дрых себе и дрых! А ты волновалась!

Галочка взяла его на руки и что-то шепнула – кот широко зевнул и мягко прыгнул на пол.

Уселись на диване, и Леля почувствовала, как слипаются глаза – сказались многодневная усталость и нервозная обстановка. Галочка предложила прилечь и заботливо прикрыла ее одеялом.

Спалось хорошо. И довольно долго – проспала она часа два, не меньше. И когда открыла глаза, почувствовала, что здорово отдохнула. Наверное, сказалась домашняя обстановка: гостиница, как ни крути, была казенной, «прибольничной».

Потом пили чай с кексом, и на душе у Лели было тепло и спокойно, наверное, впервые за последние месяцы.

Тот вечер располагал к откровенности, и Леля спросила у Галочки про личную жизнь. Та смутилась, замахала руками:

– Что ты! Что ты, Леличка! Я так привыкла! Да не приведи господи, что ты! Мне этого не надо ка-те-го-ри-чес-ки, слышишь? Ну, ни по какому, уж ты прости! Да и представить страшно: здесь, в моем доме? И кто-то чужой? Какой-то мужик? Бр-р-р! Кошмар! Поверь, дорогая, мне прекрасно одной! Так тихо, спокойно. Да я и не одна. Со мной же мой Рыжий! И не смейся, он мне родной! Впрочем, тебе не понять, и слава богу! Но вот, честное слово, клянусь, мне хорошо! И жизнь так сложилась, что сделать? Да, одинока. Ни мужа, ни детей.

Но здесь не так страшно, не так, как у вас в России! Я про стакан воды, который некому подать. Здесь есть социальные службы и всякое прочее. Все принесут, все доставят. В конце концов, есть пансионаты. Можно отдать свою квартиру и жить королевой! Будут и еда, и медицина, и даже развлечения.

Здесь нет голодных и нищих, нет забытых и брошенных, ты понимаешь? Поэтому я не боюсь ни старости, ни дряхлости, ни болезней.

Леля молчала. Потом кивнула:

– Да, да! Ты права! А с мужчинами? Ну в молодости? Не сложилось?

Галочка досадливо махнула рукой:

– Да не о чем говорить! Когда это было? Был… один. Немец, да. Мой коллега. Почему не сложилось? Разные мы! Все видим по-разному, как ни крути. Да и мама болела. А зачем ему чужие проблемы? Они этого не любят. Его устраивало так: я приезжала в пятницу и оставалась у него до воскресенья. Готовила, прибиралась, гладила ему рубашки и брюки. А он за это меня водил в кино или в кафе. Такие вот отношения. Ни разу цветочка не подарил или коробки конфет! Расчетливые они страшно, ты мне поверь! Зовут в гости, а на столе орешки и кофе. И всё, понимаешь? Как вспомню про наши столы в России… И про женитьбу так и не заговорил. Ну и что? Мне это надо?

Леля кивнула:

– Да, ты права.

– А мне и вправду одной хорошо, – продолжала Галочка. – Точнее, не одной, а с моим Рыжим. И я ни о чем не жалею. Потому что глупо о чем-то жалеть, раз так сложилось. Значит, такая судьба. Полно же одиноких и счастливых женщин. Нет, правда, Леля! Это мой мир. Да и поверь, вот если бы сейчас в моей жизни – хотя и представить-то невозможно, – если бы сейчас появился мужчина, я бы отказалась от этого наверняка. Зачем мне все это? Чужие привычки, чей-то нелегкий характер? В наши-то годы! А, Лель? Это смолоду хорошо привыкать.

Леля снова кивнула:

– Да нет, это как раз я понимаю. Но все-таки как-то… против правил, нет? Против всех жизненных правил. Нам же нужно заботиться о ком-то, что-то отдавать? – Она замолчала, а потом вдруг добавила: – Может, ты, Галка, права! Все хорошо вовремя, всему свое время!

– А у тебя? Все сложилось? Ну с мужем? – поинтересовалась подруга.

– По большому счету, наверное, да. Вернее, точно – да. А если с подробностями и уточнениями… Знаешь, семейная жизнь – нелегкая штука. Мы не всегда понимаем друг друга, если по правде. Я все время чего-то ждала от него. Знаешь, когда прошли первая страсть и ослепление, я многое поняла. Не совсем он мой человек! Не совсем тот, кто мне бы был нужен, – по многим статьям. И я не совсем та, понимаешь? Не совсем та, кто нужен ему. Отношения у нас хорошие, но… братские, что ли? Добрые соседи, старые друзья. А все остальное куда-то ушло. Вот часто думаю: а было ли, а? Брак мой не то чтобы несчастливый… Просто неудачный, вот так. Не совпали мы, понимаешь? Слишком мы разные. Да что сейчас говорить, когда такая беда.

Леля замолчала, Галочка погладила ее по руке.

По дороге в гостиницу, уткнувшись лбом в холодное и влажное стекло машины, подумала о Галочкиных словах. Точнее – о степени искренности. Неужели ей и вправду так хорошо одной? Конечно, кота мы в расчет не берем, все это глупости – по поводу понимания и взаимопонимания зверей и людей. Ладно бы еще собака! Но кот… Леля к животным была равнодушна.

То, что Галочка не хотела или боялась гипотетических отношений с гипотетическим мужчиной, это понятно. Годы. Хотя и в пятьдесят тетки страстно желают замуж. Сколько таких! А вот то, что она не боялась старости и одиночества, – здесь, в этом пункте, не верю! И на душе у Лели было как-то не очень. Как все тоскливо, печально и грустно: Галочкина квартира, Галочкина жизнь, Галочкины рассуждения. «Слава богу, – подумала она, – что у меня есть Катька. Пусть далеко, за тридевять земель, но есть! И есть Виктор. И пусть сложилось все не так, как мечталось: долгий брак и сложная семейная жизнь. И все-таки спасибо, что все именно так, а не как иначе. Не так, как у Галочки, старой подруги. Пусть все остается как есть, – повторяла она про себя. – Только не хуже! Пожалуйста!

Странно, мысленно усмехнулась она. Когда нам совсем плохо, мы понимаем, как прежде, еще совсем недавно, все было прекрасно. Что же мы не ценили? Что скулили и ожидали чего-то еще? А когда подходит беда, мы просим одного – все вернуть».

Такси остановилось у здания гостиницы, и Леля пошла в номер, сожалея, что не может подняться в отделение и посмотреть на мужа. Да, да, прямо сейчас. Просто чуть приоткрыть дверь и заглянуть на минуту. Только глянуть – и все!

Но нельзя – отделение закрыто, распорядок строжайший. Все правильно – режим. Сон – это покой и здоровье. А ты, милая, обожди. Соскучилась? Хорошо! Завтра утром и обнимешь, и скажешь ему все, что нужно сказать. Необходимо просто – чтобы его поддержать.

Эмоции в кулак – и отдыхать! Тебе это тоже необходимо.

Леля улеглась в постель, укуталась в одеяло и прошептала, уже проваливаясь в сон, еще раз:

– Спасибо тебе, господи!

* * *

Близилось время выписки. Уже мысленно собирались домой, обсуждали отъезд, и она искала билеты – нужен был удобный рейс, бизнес-класс, чтобы муж смог прилечь в широком кресле. Нервничала по поводу обратной дороги – он еще был очень слаб. Пройтись по больничному коридору – одна история, а вот долететь до Москвы… От мыслей о предстоящей выписке и дороге он тоже впал в уныние:

– Не долечу, Лелька! Я же чувствую – не долечу. Хотя как же хочется домой! Как я устал от больницы! – Ну и заплакал. Все понятно, нервы сдают. Сколько ему досталось – господи не приведи!

Решили так: остаемся. Вернее, решила, как обычно, Леля. Останемся на какое-то время, скорее всего, на пару недель. Дай-то бог! Лечащий врач ее поддержал:

– Конечно, фрау Незнамова, так будет лучше! Да и повторное обследование через месяц, а вам это сложно: снова лететь к нам. И погода установилась. У нас бывает прекрасный ноябрь: тихий, сухой. Будете прогуливаться по парку, кормить лебедей, дышать свежим воздухом. В парке, кстати, полно белок, зайцев. Есть прелестные косули и даже олени!

Олени, зайцы… Господи, доктор! А кроме изящных оленей и резвых зайцев есть еще такая примитивная, скучная и донельзя банальная субстанция, как деньги. В данном случае европейская валюта под названием евро. А это снова гостиница, такси, питание и все прочее. Но мужа так тревожила дорога домой, у него настолько расстроились нервы, что он перестал спать по ночам. Конечно, она его утешала. И еще – ломала голову, что же придумать.

Возникла мысль – вызвать Катьку.

Зачем? Да затем, что все, как всегда, происходит «вовремя» – именно тогда ей позвонил ее заместитель, и тут же обнаружилось, что в Москве она просто необходима: очередные проблемы, хорошо знакомые неприятности, ничего сверхъестественного, как тараторил заместитель Вова (потом выяснится, что все наврал, боялся сказать всю горькую правду). В общем, без вариантов: она должна быть дома. Конечно, можно было бы махнуть рукой, пропустить мимо ушей, устроить скандал: «А зачем я держу тебя, Вова? Зачем плачу тебе, милый, зарплату? Да еще такую зарплату? Припомнить тебе, озвучить неслабые цифирьки, если ты вдруг позабыл? Зачем содержу вас, бездельников и, получается, полных ничтожеств? Нет, ты мне ответь! Зачем я держу этот штат? Юротдел, бухгалтерию? Менеджеров, заместителей? Вот сейчас, когда мне совсем не до вас? Вернее, ни до чего – ни до вас, ни до неприятностей и проблем. Хватает своих, личных, внутрисемейных! Когда у меня абсолютно нет сил? И сейчас, в этот самый момент, ты мне говоришь, что вы без меня не справляетесь? Зная, где я и по какому поводу? А ты продолжаешь так тихо и почти нежно настаивать, как умеешь только ты, Вова! За что я тебя держу? Да за то, что ты, Вова, умеешь все кишки вытянуть. Из души три души, как говорила моя бабка Дуся. И все это мягко и почти ненавязчиво – по крайней мере, тебе так кажется.

А ты снова повторяешь как заведенный: «Лариса Александровна! Дорогая! Мы не справляемся! Мы все понимаем, где вы и что… Но вы уж простите нас, неразумных. Мы ж так привыкли – за вашей спиной. Вы ж нам как мамка родная».

В общем, Леля оценила масштаб катастрофы и поняла: не приедет – эти ослы все завалят. Нет, мир, конечно, не рухнет, но неприятности будут, и с последствиями. И она понимает это отлично. Бизнес, конечно, не потеряет, а вот потери, увы, неизбежны. А при ее нынешнем положении это смерти подобно! Чеки за лечение, оплата Катькиной учебы, кризис, кредиты, конкуренция, курс рубля…

Все понятно – нужно лететь. Срочно вызывать дочь и поторопиться оплатить отель при больнице.

Но Катька испугалась и принялась что-то бормотать про страшную занятость, срочные экзамены и вообще «дикий грипп».

– Все понятно! – резко перебила дочь Леля и бросила трубку.

Вот они, детки. Впервые в жизни и в таких обстоятельствах она обратилась к единственной дочери! Была уверена – Катька перезвонит. Сразу, через минуту, через пять. Через полчаса. Нет. Не перезвонила, ни через пять, ни вообще.

Дочь была из обидчивых. И у Лели разболелось сердце. Ну а потом она вдруг подумала: а вдруг и вправду у девочки грипп? Валяется там одна, ни попить, ни поесть, ни принести лекарство?

Первая мысль – рвануть в Париж! Что тут лететь? Ерунда, около часа, какие-то жалкие четыреста километров. Можно взять машину. И она обнимет дочь, прижмет к сердцу, сварит клюквенный морс. Интересно, а есть там у них клюква? Да наверняка! Теплый морс, картофельное пюре, куриные котлетки.

Что обижаться? Она мать, мы всегда должны своим детям!

Тут же забылась обида. Бедная моя девочка, бедная! Одна-одинешенька! И некому тебе подать стакан воды, и некому… В общем, понятно – материнские сопли. Тут же набрала Катькин номер и услышала музыку. Очень громкую. И очень громкие крики. Громкие и радостные.

– Мам! Чего? – кричала Катька. – Чего ты молчишь? Что-нибудь с папой?

– С тобой, – ответила Леля и бросила трубку.

Катька перезвонила, правда, всего один раз. Но Леля не ответила.

Билет в Москву она заказала. А что делать дальше, не понимала. Нанять сиделку! Правильно, нанять специалиста. За неделю она со всем справится и вернется обратно.

Позвонила Галочке. А кому еще? При этом подумала: «Вот и Галочка пригодилась».

И услышала то, что ее совсем успокоило:

– Леличка, милая! А зачем искать? Зачем тратить деньги? Здесь все это стоит совершенно бешеных денег! Я же тоже медсестра, столько лет ухаживала за мамой, все навыки сохранены. Буду за твоим Виктором ухаживать, как за малым ребенком! Ты не волнуйся! Я со всем справлюсь. Ты же знаешь меня, – Галочка засмеялась, – мою ответственность и обязательность! Сдам его тебе как новенького!

Обескураженная и почти счастливая, Леля что-то пыталась возражать:

– Галочка, что ты! Нет, мне, ей-богу, неловко так тебя утруждать! Нет, он, конечно, прилично окреп и все делает сам, но… Нет, дорогая, спасибо тебе! Так злоупотреблять твоим благородством… Я не могу!

Обе еще долго рассыпались в реверансах, извинениях, уговорах и благодарностях. Наконец Леля согласилась оставить Виктора на подругу. И тут Галочка неожиданно предложила поселить Виктора у нее дома.

– Жить в отеле при больнице? А есть ли смысл? – И она принялась перечислять: – Во-первых, деньги. И деньги немалые, за два-то номера. Во-вторых, снова казенная еда. А в-третьих – близость больницы. Вот это самое главное! Пока человек живет при больнице, у него вряд ли возникнет ощущение, что он выздоравливает.

– В твоей квартире? – закричала Леля. – Да ты что! Никогда! Это, знаешь ли, уже запредельная наглость! Воспользоваться твоим великодушием? Нет, об этом забудь!

Тут же вступила негромкая Галочка:

– Мне там удобнее. Рыжий при мне, я в своем пространстве.

Разговор шел по кругу: Леля отказывалась, Галочка настаивала. Обе устали, как после генеральной уборки. Первой сдалась, как ни странно, сильная и громкая Леля.

Решили, Виктора к Галочке перевозят назавтра, а послезавтра Леля вылетает в Москву.

Ворочаясь в постели, Леля продумывала разговор с мужем. Как он среагирует на эти новости? Как? Не дай бог, расстроится! «Уговорю, – подумала она. – Ведь, в конце концов, он же разумный человек! Да и с Галочкой они знакомы с далекой юности, и он должен помнить ее восторженные глаза, когда она смотрела на него. Она человек ненавязчивый и тактичный, к тому же медицинский работник. Плюс отсутствие языкового барьера, домашняя еда (а уж денег я оставлю, не сомневайтесь!), куча старых и добрых книг плюс приличный балкон с удобным креслом – вот вам и воздух! Разумные аргументы? Конечно же, да!

И еще можно же и меня понять, наконец! – пыталась она себя оправдать. – Почти месяц я была тут же, при нем. А сейчас позвали дела. Срочные, неотложные. Что поделаешь? Приходится с чем-то мириться и приноравливаться – такая вот жизнь».

Проговорив своей монолог тысячу раз, она наконец уснула. Сон в ту ночь был тревожным, некрепким и рваным.

Виктор, как ни странно, новость эту воспринял не то чтобы спокойно, но скандал устраивать не стал: так, поворчал. Ну и кто бы на его месте не поворчал, интересно? Поселиться у почти незнакомого человека, к тому же у женщины? И отдаться ей, так сказать, на полную милость?

Леля, разумеется, убеждала его что все будет нормально, квартирка уютная и удобная, можно «гулять» на балконе. Диетическое и домашнее питание обеспечено, и вообще – она едет в Москву на пару дней, так что придется перетерпеть, куда деваться.

Муж вяло кивнул, но добавил:

– А может, все же сиделку? И номер в отеле? Мне так будет комфортнее.

Леля, конечно, внутренне вскипела: ну все как всегда! Думает только о своем комфорте! Ни минуты о деньгах, о ее проблемах, о том, как она устала за эти безумные дни. О том, что эти самые деньги, к которым он всегда относился с легким презрением и большим пренебрежением, еще и зарабатываются, а не валятся с небес.

И где бы он был сейчас, если бы не ее бизнес? Ага, тот самый, «мутный», «а другого у нас и не бывает».

Обидно. Она посмотрела на себя в зеркало. За время его болезни она постарела на недобрый десяток лет: лицо серое, волосы тусклые, а под глазами… Лучше не рассматривать себя и не думать об этом вообще.

Черт с ними, с морщинами! В конце концов, приедет домой, вызовет на дом косметолога, массажиста, сделает маски – словом, придет немного в себя. А как хочется домой, господи! Как хочется в свою ванную, в свою кровать, на свою кухню!

Виктор – эгоист. Всегда таким был и таким остался. Но тут же устыдилась своих мыслей, устыдилась себя: «Что я такое несу? За что его осуждаю? Конечно, у него совсем еще мало сил и столько еще всего впереди, что он в состоянии думать только о себе и о своих удобствах – это понятно.

И вообще – человек в состоянии болезни обязан думать только о себе! И не тратить остаток сил на другое, иначе не выздороветь».

Упрекнув себя в черствости, она принялась его успокаивать и утешать, без конца повторяя, что речь идет о каких-нибудь трех или четырех днях. «Витя! Ну уж как-нибудь, а?»

Врала. Конечно, врала, ложь во спасение. Прекрасно понимала: какие там три или четыре? Недели две, и это в лучшем случае! А то и… Уже понимала: дела в Москве складывались очень серьезные.

В общем, начали собираться. Такси должно было приехать после обеда.

Леля поговорила с врачом, распрощалась с медсестрами и санитарками, сверили чеки по оплатам.

Из беседы с лечащим врачом поняла: консультации раз в неделю, а там, скорее всего, еще один курс… Еще раз придется ложиться, и не менее чем на две недели.

Вышла расстроенная – снова деньги, проклятые деньги!

И утвердилась в правильности решения: в Москву надо ехать незамедлительно. Точка.

На пороге палаты неожиданно возникла Галочка, хотя договаривались, что ждать их она будет дома.

«Приехала помочь», – объяснила она и действительно принялась помогать. Леля смотрела, как быстро мелькают Галочкины ловкие и умелые руки: поправила повязку, помогла надеть свитер и брюки, уточнила, все ли лекарства есть с собой, Леля вообще про это забыла.

В квартире – Леля снова удивилась – было все подготовлено. Спальня хозяйки отдана в распоряжение гостя, кровать застелена свежим бельем, на тумбочке минералка и чашка, торшер подвинут ровно настолько, чтобы было удобно читать. Воздух свежий, форточка была приоткрыта.

– Ну? И как тебе? – с улыбкой спросила Леля у мужа. – Галочка наша – просто находка! Везение и неоценимая помощь! Ну правда ведь, а?

Виктор скупо кивнул и попросил перекусить.

Тут же были разогреты и поданы куриный суп и мясное суфле.

Съел он все это с большим удовольствием, удивившись, что «такое откровенно диетическое» может быть вкусным.

Леля и Галочка переглянулись и выдохнули.

Виктор лег, блаженно прикрыл глаза, проговорив:

– Нет запаха больницы! Как это здорово!

Леля тихо вышла из комнаты, прикрыла дверь и подумала: «Все я сделала правильно. Галочка умница! Ох как же нам повезло!»

Теперь с совершенно спокойным сердцем можно ехать в Москву, чтобы решать все дела. Разруливать. Приводить в порядок. Зарабатывать деньги для дочери и для мужа, своих самых любимых и самых родных. Может быть, это и есть пресловутое женское счастье?

Самой стало смешно.

Улетала Леля тем же вечером, совсем поздно, почти в ночь.

В самолете почувствовала такую усталость, что тут же закрыла глаза, предварительно объяснив стюардессе, что будить ее не надо – ни на перекус, ни на что прочее. Только по прилете, строго за десять минут.

Так все и вышло, правда, проснулась сама, как только услышала призыв пристегнуть ремни.

В Москве уже вовсю лежал снег – огромные сугробы вдоль шоссе были похожи на уснувших белых медведей. Помощник Вова, встретивший ее, без остановки, с каким-то садистским упоением вещал про «дикие, страшные, Лариса Александровна, проблемы» и наконец выдал всю горькую правду.

Нервы сдали, и она потребовала, чтобы он замолчал.

Вова обиженно хмыкнул и еще крепче вцепился в руль.

Так и доехали молча. У дома она сухо кивнула и отказалась от предложения донести чемодан.

Вова пробовал возражать:

– Как это вы, Лариса Александровна, сами?

– Я всегда сама! – ответила она. – А ты не заметил? – И быстро зашла в подъезд, не дожидаясь ответа.

Дома было хорошо. Нет, дома было замечательно! Леля включила все люстры, все торшеры и бра и долго ходила по комнатам, любуясь любимой квартирой.

Ах, как же было уютно, красиво, тепло и душевно! Свой дом!

Потом она пила чай на кухне, найдя в шкафчике немолодое, почти каменное овсяное печенье, намазав его сверху земляничным вареньем – спасибо домработнице Соне, как пригодилось! После чая отправилась в душ и долго стояла под сильной струей горячей воды – тоже счастье, да какое! В собственной ванной!

Легла, когда на часах уже было почти семь утра и за окном чуть – чуть, почти неслышно, стал пробиваться пока еще мутный и слабый рассвет. До настоящего было еще далеко – что делать, ноябрь!

Проснулась в десять, бодрая, полная сил. Выпив кофе с остатками печенья, накрасилась, быстро оделась в рабочий костюм: юбка, пиджак, светлая блузка. От «цивильного» она отвыкла – брюки, джинсы, свитера и кроссовки были одеждой последних тяжелых месяцев. Главный девиз – удобство, не до красоты.

Соне решила не звонить: как-нибудь сама разберется, обед ей не нужен, продукты купит по дороге с работы.

Спустилась в гараж, завела машину – и рванула. Вперед! Через полтора часа была на работе: строгая, собранная, подтянутая. «Невозможно деловая», – усмехнулась Леля, поймав свое отражение в стеклянной двери. Невозможно деловая и готовая ко всему – к любым трудностям, проблемам, поворотам судьбы.

«Сильная женщина плачет у окна», – вспомнила слова песни.

А ни фига! Ни фига не плачет! Сильная женщина встает и идет! Потому что, кроме нее, это никто не сделает.

Проблемы, конечно, оказались огромными, как она и предполагала. Сначала навалились страх, ужас: «А вдруг не разрулю?» Но никаких «вдруг». Уже к вечеру, выпив чашки три крепкого кофе – спасибо заботливой помощнице Юлечке, – стала потихоньку соображать, что да как. И все постепенно вставало на свои места. Вернее, не то чтобы, конечно, вставало, до этого было ох как далеко! Просто появилась стратегия. А это означало, что потихоньку Леля стала понимать, как и куда ей нужно двигаться. Вот это главное, это определяющее: сначала стратегия, а уж потом – тактика! С тактикой всегда проще – инструментов устранения проблем не так уж много, и все они знакомы.

Вызвала Вову, томящегося в своей конурке. Тот был похож на красноглазого и испуганного кролика. В который раз пришла мысль Вову заменить. Но у этого самого красноглазого Вовы имелось одно ценнейшее качество – он был честным. А когда первый испуг у него прошел, он стал предлагать кое-что вполне разумное и даже мудрое, и это значительно упрощало ее многоступенчатые ходы. Вова умел еще и нестандартно мыслить.

Потом позвали бухгалтера Раису Семеновну. Та тоже маялась у себя в бухгалтерии – тетка немолодая, старше Лели лет на восемь, но опытная и ответственная. К тому же тоже человек кристальной честности. Где такую найдешь в наше-то подлое время? Вот и терпела Раису со всеми ее капризами, подскоками давления, тремя внуками. (Олька, Колька и Полька, надо же так назвать, а?) Про эту троицу Раиса могла говорить без устали и все собиралась на пенсию. Пугала? Да нет, просто устала, и это было понятно. Сидеть бы толстой и уютной Раисе с внуками и варить густые борщи. Ан нет, приходилось работать: муж – пенсионер, зять зарабатывает мало, дочка торчит дома – трое детей. Раиса была предана Леле, как Савельич Петруше Гриневу или как библейский Елеазар, слуга праотца Авраама.

Приходилось терпеть. Многое приходилось терпеть, что поделать. Ради чего? Ради Катьки, своей ненадежной и неласковой дочки. Ради мужа Виктора. Да и сама Леля, Лариса Александровна, сидеть без дела не умела. И без денег уже не умела – привычки, знаете ли.

Глянула на часы и обомлела – одиннадцать! Звонить Галочке поздно! Кошмар. Но набралась наглости и позвонила, приготовившись к оправданиям и извинениям.

Галочка трубку взяла тут же, на первом звонке. Говорила шепотом:

– Виктор спит, все нормально, ты не волнуйся. Ел прилично, попросил картошки на ужин. Жарить отказалась – вредно, по-моему, убедила его. Съел отварной. Перевязку сделали, шов отличный, сухой. Полчаса гулял на балконе. Погода прекрасная, сухо и солнечно. Уснул он довольно поздно – смотрел российский канал. Что? Да что-то там политическое, я не прислушивалась – была у себя. Как у тебя? – наконец, отчитавшись, выдохнула Галочка. – Что-то проясняется или пока не очень?

Леля горячо поблагодарила подругу, попыталась еще раз извиниться.

– Проблемы приличные, но, кажется, вполне решаемы. Словом, спасибо тебе невозможное, ты мой спаситель и друг! И дай тебе бог, и прости, если что… – И по новому кругу, с новыми причитаниями и благодарностью.

– Звони в любое время, – резюмировала Галочка. – Я все понимаю! Завтра попробую вытащить его на улицу. Он пока боится, но, думаю, начинать надо. И перестань волноваться, у нас все хорошо!

Распрощались, и Леля выдохнула: «Все, кажется, слава богу! Правильное решение я приняла». Потом отпустила Раису – та смотрела на хозяйку и на часы тоскливыми глазами.

– А вас, Штирлиц, – это уже к Вове, – я попрошу остаться!

«Штирлиц», жалкий и красноглазый, удрученно кивнул. Борьба с трудностями была в самом разгаре.

Ночью рухнула как подкошенная, успев только подумать: «Ну и денек! А что будет завтра… Лучше не представлять». На завтра была намечена встреча в банке.

Уснула. А перед этим подумала: «Первое, что сделаю утром, позвоню Виктору. А то совсем ты сбрендила, матушка, с бизнесом своим! Расставляй приоритеты!»

Совесть скребла.

Утром Галочка долго не подходила к телефону. Леля запсиховала. Наконец та ответила – торопливо объяснила, что варила овсянку и не слышала телефонный звонок.

– Как прошла ночь?

– Да нормально. Сейчас будет завтракать – каша, яйцо и – как думаешь? – может, парочку бутербродов, а? С сыром, конечно! Колбасу в доме не держу.

«Надо же, какое рвение! – усмехнулась про себя Леля. – И какая ей разница – сыр, колбаса? Ну вредно, понятно. Но иногда нужно съесть то, что хочется, позабыв про пользу и вред. Захотелось человеку колбасы – да пожалуйста! Что ему будет с пары кусочков? Главное здесь – удовольствие. Он давно не ел с удовольствием. А тут захотелось. Ладно, что я цепляюсь? – разозлилась она на себя. – Подруга честно выполняет свой долг. А я придираюсь. Она такая, моя Галочка, куда деваться? Честная, исполнительная и правильная. И надежная. Лучшие человеческие качества, надо сказать. В конце концов, что мне важнее? Кусок колбасы или спокойствие и уверенность, что все хорошо и как надо?»

Потом трубку взял муж, и голос его был вполне нормальным, но слегка отстраненным – он был в себе. Говорил коротко и сухо: тоже понятно. Сказать то, что он, возможно, хочет, не совсем ловко. Вдруг хозяйка услышит? Да и бог с ним – меньше претензий, недовольств и обид. «Мне они сейчас ни к чему, – решила Леля. – Главное – дело! Вернее, два дела: спокойствие за него, а главное – проблемы здесь, в Москве. А капризы его – пустяки, наплевать. Так даже легче – не слушать».

– Витя, все замечательно! – Она говорила с Виктором бодрым и даже спокойным голосом. А вот на душе было тревожно: «Ох, если не сложится в банке, вот где будет большая авария, просто катастрофа…» – Какое счастье, что есть наша Галочка, правда? Какое же счастье, что ты в надежных руках! Какая удача, что я могу быть спокойна за тебя, мой родной! И ты за меня не волнуйся! Все самое страшное позади, ты сам это знаешь! Все самое ужасное, самое тяжелое, самое кошмарное. Сейчас только терпение, выдержка и снова терпение! А за меня не волнуйся, я со всем справлюсь, во всем разберусь, чай, не впервой! Сам говоришь – бизнес в России! Ха-ха! Катька? Да, конечно, звонит! Почти каждый день: как там папа? Да, молодец – а ты сомневался? Обещала вырваться к тебе на пару деньков. Вот разберется с какими-то очередными экзаменами – и прилетит. Или на поезде, это же близко. Обнимаю тебя, дорогой! Целую и обнимаю! Ты только слушайся Галочку!

Трубку положила, выдохнула и подумала про дочь: «Стерва. Стерва, конечно. Даже не позвонила узнать, как долетела родная мать. Как там отец? Что ж, сама виновата. Во всем виновата сама! Всю жизнь им подстилала – мягкий коврик, теплый пледик, пушистое полотенце. Так что же ты хочешь, Лариса? Чтобы вот сейчас, не в самые легкие дни, они изменились? Подумали, как тебе сложно? Да нет, дорогая, так не будет уже никогда. Потому что сама виновата. Нечего было всегда вперед забегать!» Впрочем, это она не про мужа – ему сейчас ох как непросто! Это скорее, про дочь. В такие минуты – и только о себе!

Но тут же стала успокаивать и одергивать себя: «Не трави, Леля, душу. В конце концов, девочка в чужой стране и в чужом городе. Ей тоже непросто. Да еще этот грипп. Ну, если он и вправду имеется».

Она набрала дочкин номер, но Катька на звонок не ответила, ограничилась эсэмэской: «Все в порядке, на лекции, чувствую себя хорошо».

Ну и что еще матери надо? Вот именно. И с почти легким сердцем Леля отправилась на работу.

Кое-что удалось. Большой заказчик обещал предоплату. Ну не совсем так, как хотелось бы, но нечего бога гневить!

Подумала, что все-таки человек она благодарный. И это, надо сказать, очень упрощает ее нелегкую жизнь. Умела, умела, за совсем небольшое, даже совсем малое, сказать спасибо, и про себя, и вслух. Не стеснялась. Так учил премудрый дед: «Скажи спасибо. От тебя не отвалится, а людям приятно. И там, наверху, услышат!»

«Странно, – подумала Леля. – Дед Семен казался мне богохульником. А надо же, думал, оказывается, про «там» и «услышат»!» Почему богохульником? «Да все просто, Лелька, – часто говорил он. – Все они нечистые на руку! Все эти попы, раввины и ксендзы. Ты мне поверь, я на них насмотрелся!» «Нет, есть, конечно, и приличные люди», – добавлял он в ответ на ее жаркие возражения.

Анекдоты любил про господа бога. Да и потом, «грешки» его, как он сам называл свои заработки, ну никак не вязались с верой добропорядочного и благочестивого человека.

А мама… Мама вообще верила в светлое будущее, наивной была. Ждала коммунизма. Дед смеялся над ней. «Ох, Ирка! Какая ж ты все-таки дура! Нет, и вправду – веришь в победу социализма? Да ты понимаешь, что так не бывает? Чтоб все равны и все поровну? Да, мозгами ты в Дусю пошла, – разочарованно кряхтел дед. – Не повезло… Ты еще в партию вступи! Я в твою сторону тогда вообще не посмотрю!»

Мать всерьез обижалась, краснела от обиды и злости и махала на деда рукой: «Да хватит уже! – И тихо добавляла: – Сам ты… старый дурак!»

Ладно, хватит воспоминаний. Леля умела себя остановить. А то станешь себя жалеть, лучше точно не будет.

Так. С первым пунктом почти разобрались. Нет, не так: начали разбираться. И появилась надежда.

На работе она провела весь оставшийся день, до позднего вечера. Садясь в машину, подумала, как голодна, и о том, что дома нет ни крошки, совсем! Даже деревянное овсяное печенье догрызла с утра. Значит, в магазин. А может, зайти поужинать? Глянула на часы: нет, поздновато. Доехать, сесть за столик, сделать заказ и ожидать. Нет, не пойдет! Устала. Значит, в магазин и домой.

Но у метро увидела веселую, кривоватую желтую букву «М» и припарковалась. Макдоналдс. Вредно – аж жуть. И вообще, смешно: взрослая тетенька, такая деловая, хорошо одетая и явно небедная и – в эту шарашку! Да и черт с ним! В конце концов, быстро, вкусно и горячо – вот это главное. И, с упоением жуя многоступенчатый бутерброд с котлетой и сыром, вспомнила Галочку: вот кто бы ее осудил!

Усмехнулась и запихнула в рот пучок жареной картошки. Боже, как вкусно! Нет, определенно, добавляют туда какой-то наркотик, точно! Подсадили ведь мир на эту иглу!

Дома, сбросив пальто и сапоги, плюхнулась в кресло – набрать своих?

Слово это выскочило само собой, сама удивилась! Конечно, свои! Галочка тоже попала в это число. Потому что на ней… Ну, все понятно – сейчас держится мир! Их с мужем мир и спокойствие. Галочка – это стабильность. Порядочность и доверие. Спасибо.

Позвонила. Галочка отчитывалась ровным и бесстрастным голосом, хвалилась успехами:

– Гуляли! Целый час были в парке. Ты ж помнишь, парк прямо под окнами! Представляешь, все листья ковром под ногами! Желтые, красные, красота! Немного ходили, сидели на лавочке. Да, конечно, устал, не без того. Но сам, своими ногами! А как у тебя? Что-то проясняется? Ой, слава богу! Ты ведь такая умница, Лелька!

На сердце было почти спокойно. Легла, приговаривая: «Главное – выспаться! Главное – силы! Вот их-то мне и не хватает».

Ждала звонка от Катьки – не дождалась. «Ха! Чему удивляться? Что выросло, то выросло. Сама виновата. Была бы только здорова и счастлива… дурочка эта… моя. Все бы были здоровы. А счастье – это вам я обеспечу».

«Много на себя берешь», – мелькнуло в голове.

Много. Да. Так получается, уж извините.

«Много брала» всегда. А однажды, когда попыталась пожаловаться деду, услышала:

– Ну, во-первы́х, – дед говорил именно так, – сама виновата! Выбрала себе такого…

– Какого? – тут же взорвалась она.

– Какого? – переспросил дед и на секунду задумался. – Да кислого, вот! Точнее – подкисшего. А во-вторых, – дед снова замолчал и тяжело вздохнул, – Лелька, таким бабам, таким вот, как ты, красивым и сильным, всегда не везет с мужиками! И как так выходит? Сам не пойму!

Леля не на шутку вскипела:

– Ну так! Почему «кислый» – это во-первы́х? То, что не шебутной и не «деловой» – не такой шустрый, как ты? Во-вторых, почему это «таким не везет»? Лично мне повезло! И ты не старайся! – Она повысила голос. – Не старайся меня убедить в обратном! – И продолжала ворчать: – Кислый? А какой должен быть? Сладенький, что ли?

– Неее! – улыбнулся дед. – Должен быть… ну, чуть с горчинкой! С перчиком, с чесночком! Чтоб сила чувствовалась и дух пробивался! И имя твоему благоверному неправильно подобрали – какой он Виктор? Какой победитель? Так, кролик! Всю жизнь просидит за твоей неширокой спиной! Если ты, Лелька, его, конечно, не бросишь! – И дед засмеялся.

Она разозлилась:

– Весь огород и скотный двор перебрал? Перец, чеснок, кролик?

Дед крякнул с досады и махнул рукой:

– Жизнь твоя, Лелька! Твоя – не моя.

И спор тот, обычный и очень привычный, она тогда прервала – дед в ту пору был уже слаб и плоховат.

Нет, в глубине души – в самой-самой глубине – все понимала и с дедом была почти согласна. Но признаться себе в этом боялась! «Еще чего! У меня все хорошо», – повторяла она.

И кажется, так усиленно себя убеждала всю жизнь, что почти убедила. Спала как убитая. Утром, почти в девять (боже, какой кошмар!), еле разлепила глаза – вот ведь уснула! Подивилась почти несмятой простыне и подушке – обычно обе эти «дамы» были скручены почти что в узлы. Выходит, спала крепко и почти не вертелась.

Тут же вскочила, всполошенно забегала по квартире, на ходу выпила кофе, сделала несколько звонков. Потом ругалась с вялым Вовой, одной рукой красила глаз, второй листала новости в интернете. Глянула на часы и набрала Германию.

Галочка говорила четко, по делу, не утомительно, ровно так, как и следовало отчитываться перед… работодателем или шефом. Леля даже смутилась:

– Галь, я же не проверяю тебя! Я же просто… должна быть в курсе всего. Мне и так страшно неловко, бросила все на тебя и вот звоню, беспокою!

Галочка фыркнула, возмутилась такой постановке вопроса и передала трубку Виктору.

Голос мужа Леле не понравился. Она занервничала, попыталась его успокоить и пообещала приехать быстрее.

– Как только смогу, Витя! Как только смогу! Ты только не обижайся и не сердись – ехать в Москву мне было необходимо, поверь!

Но, судя по кислому голосу, поняла: «поверить» он не старается, нет. И понять ее тоже.

Трубку положила с тяжелым сердцем. А потом принялась себя успокаивать: «Ну нездоров человек! И как нездоров! И психика, и все остальное. Чему удивляться и что расстраиваться? Все объяснимо вполне. А уж обижаться… Совсем глупо и даже смешно».

И еще сейчас главное – дело! Эмоции в сторону! Нужно сосредоточится на главном, на основном. А там все в порядке – Галочка медик, специалист. Если что – не дай бог! – клиника рядом, в получасе езды. Нет, все правильно – везти его сюда было бы полной глупостью! Искать здесь сиделку, связываться с врачами. Там, в Германии, все уже схвачено. «У меня всегда все схвачено и за все уплачено», – горько усмехнулась она. Все и всегда.

Только… Конечно, правильнее сейчас быть рядом с ним. Обнять его и успокоить.

И на сердце такая тоска – тоска, перемешанная с беспокойством, тревогой и немного – с обидой. И Катька эта… Какая же стерва, ей-богу! Подъезжая к офису, она подобралась, выпрямила спину, глянула на себя в зеркало – и снова была готова к борьбе.

Такая натура. Да и кваситься некогда. Вперед! Нас ждут великие дела!

В офис зашла подтянутая, серьезная и хмурая, со сдвинутыми бровями. Ага, пусть знают! Не цирк приехал – хозяйка пришла, не фунт изюма!

И день был снова безумным, сумасшедшим, шумным и суетливым. Казалось, что довольно бестолковым. Но часам к шести, когда она рухнула в свое директорское кресло стоимостью полторы тысячи долларов и сделала пару глотков горячего кофе, поняла – сегодня чуть-чуть получилось. Так, совсем немного, но все же…

Шажки по «устранению» проблем и проблемок были мизерные, крохотные и робкие. Но – это все же были шажки, а не топтание на месте, на пороге, который боишься переступить.

С работы уехала в девять. По дороге – магазин, никаких забегаловок, только полезная еда.

Но в магазине так захотелось сладкого и печеного, что аж пошла слюна при виде пышных булочек и пирожных, ох…

Ну и взяла – организм требовал углеводов. Черт с ней, с фигурой! Объявлено военное положение, а значит, сейчас можно все.

И дома, едва войдя в квартиру, сразу принялась стягивать сапоги и деловой костюм. Как же я их ненавижу, эти костюмы с бортами! Эти узкие юбки, строгие блузки и модельную обувь! Как я люблю спортивные брюки из мягкой фланели, безразмерные свитера и старые, застиранные футболки. Разношенные кроссовки, а не шпильки и прочие каблуки. Байковые пижамки и ночнушки без кружев и прочих украшательств! Как я люблю уютную постель, свою дорогую постельку! Книжечку на прикроватной тумбочке, яблоко, мандарин и конфету. Даже две или три. И остывший чай в любимой чашке. И сладость от того, что завтра не надо вставать. Вставать и бежать. Снова на поле брани. Ах, встать бы назавтра позже! Неспешно выпить кофе, неспешно жевать бутерброд. Почитывать журнальчик про всякую ерунду, А потом… потом постоять у окна. Просто так постоять и поглазеть, что там да как. А дальше – порезать морковку и лук, натереть свеклу и помидоры, нашинковать капусту и сварить борщ. Просто сварить борщ – как обычная русская баба. Попробовать его на вкус, покачать головой, прислушиваясь к ощущениям. Добавить в него сахарку и лимона, приговаривая: «Вот сейчас хорошо! Ах, как сейчас хорошо!» Громко причмокнуть и аккуратно положить на кастрюлечку крышечку – с чувством выполненного долга. А что, это и есть наш главный долг – варить борщ и предвкушать, как нальешь полные, до самых краев, тарелки, бухнешь туда сметанки и мелко нарезанный чесночок – красиво, да? Вот-вот. И сядешь напротив – напротив родных и любимых, подперев рукой щеку! И будешь смотреть, как они сладко едят! И это будет самый счастливый момент в твоей жизни. В твоей нормальной, обычной, счастливой бабской жизни, ведь так?

«Может, я слабая женщина? – подумала она. – А борщ-то варить некому. Ни мужа, ни дочки. Эх, жизнь…»

Да и времени, кстати, нет! Вот схомячишь сейчас свою булку с корицей – и на боковую, Лариса! Спать, спать и спать. Потому что завтра… А когда все соберутся… Ну, или не все, тогда борщ сварит домработница Соня. Это ее обязанность. «Все будет так же, поверь! Как вчера и сегодня. И тысячи женщин – нет, многие тысячи! – тебе позавидуют, да! Именно так – тебе позавидуют, Леля!»

Она доела булку, стряхнула с пальцев крошки и пошла в ванную. А после душа облачилась в любимую пижаму и легла в кровать. Полежав минут двадцать с закрытыми глазами, включила ночник и, секунду подумав, набрала телефон дочери.

Настроена была довольно решительно – сейчас эта засранка точно получит! Совсем обнаглела – если вот честно. Но заспанный голос дочки ее отрезвил – наезжать расхотелось.

Катька что-то бормотала про «остаточные явления»:

– Жуткий кашель, особенно по ночам. Сопли не проходят. И вообще, мам! Я так устала! Просто сил никаких!

– Так возвращайся, доченька! – дрогнувшим голосом сказала она. – Вместе нам не так будет страшно! Мне ведь тоже сейчас… не сладко совсем!

На слове «возвращайся» Катька раскашлялась – скорее всего, от волнения. И тут же заверещала:

– Куда, мам? Опять в эту серую вашу Москву? Где без конца то дождь, то слякоть? В ваши пробки и хамство? Извини – отвыкла! У вас там небось уже снег! А у нас на улицах фиалки продают!

– Можно подумать – ты в Африке! Снег у нас, слякоть! А у вас? И пробки тоже в порядке – ваши, парижские! Я же не про слякоть и снег, Катя! Я про то, как мне сейчас тяжело, – выдохнула она.

– А кому легко, мам? – выкрикнула дочь. – Вот именно – никому! Нет, давай уж как было! Зря я, что ли, привыкала так долго? Обживалась, въезжала во всю эту новую жизнь? Я ведь многого тогда тебе не рассказывала, чтобы не огорчать! А ты меня сейчас обратно зовешь? Туда, откуда сама и выпихивала? Ты же говорила – здесь нестабильно, здесь ненадежно! А сейчас, мам? Когда я почти привыкла! Здесь у меня друзья, универ! Язык, наконец! Я даже думаю уже на французском!

– Ладно, забыли, – коротко ответила Леля. – Лучше лечись и поправляйся! Слышишь?

И на дурацкий вопрос дочери: «Мам, а когда ты приедешь?» – ответила жестко:

– Не знаю. Катя, ты что, совсем не понимаешь, что происходит?

Та вздохнула и тут же спросила:

– Мам, а деньги? Ты сможешь выслать?

«Смогу. Я все смогу, – подумала Леля. – Деньги, деньги, будь они прокляты! В Германию – деньги. Во Францию – тоже. Здесь, дома, тоже вон лежат счета по квартплате. Зарплата Соне, домработнице, – через два дня. Барахлит машина – Вова сказал, что нужно ехать на станцию. Нет, поедет, конечно, он, Вова. Или Илья – еще один зам. Или Сережа, охранник. Не откажут, куда денутся. Но платить-то мне. А все остальное? Взятки? Очередной откат? Благодарности в виде денег? Кстати! Галочке тоже надо будет заплатить – обязательно! Не дурацкие подарки везти в виде кофточки, сумочки или украшений – это ей ни к чему. А именно деньги! Просто завести на нее счет и положить. Без разговоров. На черный день, на путешествия, на удовольствия. Впрочем, какие там у нее удовольствия… Но – это уже не мое дело. Положить небольшую, но приличную сумму – и все! И совесть будет спокойна. Потому что если просто предложить, вынуть из сумки и положить на стол, будут скандал и кошмар. Это понятно. Галочка не возьмет никогда! Галочка вообще никогда не возьмет чужого, а эти деньги для нее чужие. Да и неловко ей предлагать – обидится наверняка. Предложить за это деньги и вправду неловко. А вот сделать подарок, сюрприз… Дескать, это тебе на поездку, Галочка! Ты же так хотела увидеть море и горы! Вот и езжай на Канары или Мальдивы – наберись впечатлений и сил. Ты, как никто, этого заслужила!»

После разговора с дочкой не полегчало. А подумать – если так, без обид, на трезвую голову, – Катя права! В молодости человек эгоистичен, думает о себе и не понимает, что такое болезни. О здоровье задумываются гораздо позже, и слава богу! И пусть у Катьки это будет как можно позднее!

Тьфу-тьфу! И обижаться на нее нечего – все правильно, она ее сама уговорила, сама купила билет. Хотелось дочке жизни полегче и повеселей. Пусть живет и радуется. А мать поможет, чем сможет. Куда деваться? Вот только про отца она так и не спросила… Дрянь. Конечно, дрянь! Но – это Леля выскажет ей позже, когда та оклемается. Ей сейчас и так не сладко – болеет.

И тут она снова вспомнила деда Семена:

– Лелька! Знаешь, в чем наша главная проблема? Ну, наша с тобой?

Леля мотнула головой.

– А в том, что мы всех жалеем! Всех, кроме себя!

«Ах, дед! Ты был прав – как всегда. Только что это изменило? То, что ты, мой мудрец, все понимал? Про Дусю, свою любимую Дусю. Про своего бестолкового сына, про мою бедную мать?

А ничего не изменило – ты по-прежнему холил, лелеял и пестовал свою прекрасную Дусю. Исполнял все ее желания, потакал ее прихотям, баловал и задаривал. Чем окончилась твоя борьба с неудачным сыночком? А ведь ты бился, шел против Дуси. Вытаскивал его из дерьма. А кончилось все бедой, катастрофой. Ничего у тебя, выходит, не получилось. А твоя дочь, моя мать? Разве ты сумел вложить в ее голову основы и истины? Разве сумел уберечь ее от страшных ошибок? Только кричал, что они профукали жизнь. Неудачные дети – что на свете ужасней?

Так же и я, так же и у меня, дед! Как и ты, я забочусь о них и решаю все их проблемы. Стараюсь облегчить их жизнь. И при всем этом я понимаю – отлично, поверь, понимаю! – что я не права. И Катьку свою я упустила, потому что выросла из нее страшная эгоистка. И что зря я ей потакаю, не настаивая на ее поездке к больному отцу. К очень больному отцу. И что мой муж, мой Витя…

Ну все. Хорош. Хватит. А про себя, любимую, я подумаю после. Когда все разрешится. И всем станет немного легче.

В смысле, про себя, нелюбимую… Странно – в чем-то я сильная, а в чем-то – слабая. Да, прогибаюсь! Под них, под своих, – прогнулась давно».

А дальше – да просто настроение сделалось такое, плаксивое, Леля стала припоминать: а кто, кроме деда, вообще думал о ней? Мама? Да ладно! У бедной мамы на уме всегда были романы с ее вечно несчастными мужиками. Бабка Дуся? Да та вообще, кроме своего бестолкового сына, никого не любила. Муж Витя? Ну да, любил. Как мог, так и любил. А дочь Катя…

А много ли вы видели детей, заботящихся о родителях? Я имею в виду детей молодых, даже юных. Когда родители еще не стары и вполне себе в силах? Когда еще родители кажутся сильными? Вот именно – и я о том.

Леля легла в кровать, открыла ноутбук и стала прикидывать план последующих действий.

И что получилось? Ну если все по плану и четко, то дней за пять – максимум! – она разберется. Так что можно брать билет во Франкфурт на следующую неделю. И кстати, заказать гостиницу – ну не прыгать же на шею Галочке еще и ей! Наверняка Галочка замучилась и сильно устала. И гостиницу заказать на пару дней – и желательно не ту, что при клинике: там, в неуютном казенном номере, слишком много страшных воспоминаний.

Виктор уже будет покрепче, в больницу нужно будет прийти всего раз или два – на консультацию и получить рекомендации. А там и – домой! «Господи, – подумала она. – Как же он хочет домой – можно представить! Сначала больница, потом крошечная чужая квартира. Бедный мой Витя!»

Нет, скорее домой! И представила его лицо, когда он зайдет в их квартиру.

И еще – надо позвонить Соне, чтобы была готова к их приезду. Все как Витя любит: стерильная чистота. Аккуратист он ужасный!

Не забыть сказать, чтобы Соня приготовила его любимое – селедку под шубой, кислые щи и сладкий пирог. Она мастерица, их чудная Соня! Да, что еще? Обязательно позвонить Сан Санычу, коменданту дачного поселка, чтобы он почистил от снега дорожки, проверил отопление, заготовил дрова для камина – березовые, сухие. И спустя пару дней после приезда, когда муж придет немного в себя, уехать с ним в загородный дом – на природу, в тепло и уют.

Леля закрыла глаза и представила – они отпирают дверь в дом, скидывают сапоги и куртки, затапливают камин, и в нем начинают потрескивать сухие полешки, отбрасывая мелкие, яркие и колючие искры – синие, красные, белые. А они рядом сидят в любимых креслах напротив камина и не спеша – не спеша! – потягивают любимое белое винцо.

Ключевое, главное слово – не спеша! Потому что тогда уже некуда будет спешить. Дела свои она непременно поправит, муж выздоровеет и будет в полном порядке. И спать они улягутся поздно, часа в два ночи или в три. И назавтра – вот где счастье! – они будут спать сколько влезет. Нет! Не спать – они будут дрыхнуть, счастливо и спокойно, как говорится, без задних ног.

Проснувшись – не раньше двенадцати, ни-ни! – примутся долго и тщательно завтракать – подробно так завтракать, с обильным горячим, например картошкой с селедкой. А после – пару чашек кофе, пренепременно! Густого, ароматного, с кружевной пенкой.

А уж потом, надев валенки, старые дубленки и теплые варежки, – под ручку, вдвоем, по узкой, недавно протоптанной тропке в лес. И острый, желтый солнечный луч пронзит красные стволы высоченных сосен и осветит полянку, на которой они присядут – всего-то на пару минут! – на поваленную елку, просто чтоб отдохнуть.

А она зажмурит глаза и положит голову в смешной вязаной шапке с помпоном ему на плечо. И они будут просто молчать… Потому что и говорить ничего не нужно: они понимают друг друга без слов – столько лет за спиной, целая жизнь.

Именно – целая жизнь! И сколько было там, за спиной, испытаний! И все вместе прошли. Вместе. И последняя беда их не развела, а снова соединила.

Скрипнет снег под ногами, и упадет рыхлая белая горсть с ветки – проскачет белка. И громко, сварливо каркнет ворона.

А они медленно побредут к дому, где ждут их тепло и уют, а еще тяжеленная кастрюля борща, малинового, густого и вкусного – спасибо Сонечке, верному другу!

А под борщец она мелко порежет чеснок и тонко-тонко сальце! Ах какое сальце привезла Сонечка им в гостинец из-под Полтавы – розоватое на просвет, мраморное просто! И сальце это на бородинский хлебушек, а? И по сто граммов водочки! Не возбраняется, правда, после прогулки и морозца! А после – снова спать, спать… Отсыпаться. Приходить в себя. От всего, что на них навалилось.

Имеют право? Имеют! А вечером снова камин и вино.

Все, хватит, хорош! Так все и будет! Правда, пока – пока до этого далековато и ее ждут дела. И она к ним готова.

А что, у нее есть выбор? Смешно…

* * *

Утром опять позвонила Галочке. Трубку взял Виктор. Голос звучал вполне прилично и даже оптимистично:

– Завтракали, собираемся на прогулку. Погода? Прекрасная! А у вас? Как всегда? Да, климат у нас… Что говорить? А здесь – европейская зима! Но – говорят, что очень удачная – тепло и сухо. Хотим даже в магазинчик зайти – мне кое-что нужно. Так, ерунда – пара сменных трусов, пустяки. Дойду, не волнуйся! А куда я денусь? Дойду! Нет, думаю, что вполне осилю – ну, надо же когда-нибудь начинать! Тебе нравится мое настроение? Да, все нормально! Домой? Конечно, хочу! А ты сомневалась? Нет, шов не болит, со швом все в порядке, чисто и сухо, как говорит твоя подруга. И с аппетитом все нормально, я же тебе говорю! Есть хочется, да. Вот захотел вчера блинчиков, так Галочка твоя мне их напекла! Съел штук пять или шесть, ты представляешь? Вот именно – прогресс, ты права! Смотрю телевизор, пытаюсь копаться в айпаде. А ты? Когда собираешься? Конечно, скучаю, что за дурацкий вопрос! А что там у Кати? Поправилась, да? Ну и слава богу, что все хорошо. Когда позвонишь? Вечером? Окей. Дать трубку Галине? Ну раз все узнала… Целую! Привет! И до вечера, да!

Леля медленно положила трубку и почему-то задумалась. И даже – что уж таить греха? – как-то раскисла. Расстроилась? Да нет, слово не то! Именно так – раскисла. Почему? Вот ведь дура! Голос мужа был бодр и даже весел, дела шли, кажется, вполне неплохо – прогулки, аппетит, блинчики на ужин. Сухой шов. Что еще надо? Да только твердить «спасибо» небесам и Галочке. Конечно, Галочке! А кому же еще? Это надо признать. Но почему так кольнуло ее глупое сердце? Почему стало не по себе? Ревность? Да глупость какая! К кому ревновать? К Галочке? Ну просто смешно! И кого? Тяжелобольного человека? Только-только отползшего от края могилы? Нет, она точно дура! И еще – плохая жена. Не оставила лишнюю пару трусов! И кольнуло ее оттого, что стало стыдно, неловко и неудобно. И ревность тут ни при чем! Только получается, что Виктор без жены обходился! Совершенно запросто обходился – вот в чем, собственно, дело.

Да! И еще кое-что. Муж снова не задал ни одного вопроса. Ни слова, как у нее да что. Нет, конечно, обижаться грех – она давно к этому привыкла. От ее дел он всегда подчеркнуто отстранялся, всегда. Но почему же именно сейчас так стало обидно? Почему она все не может привыкнуть? Ведь все понимает, а клинит опять.

Ну а потом Леля начала собираться – дела, увы, не ждали.

Перед уходом глянула билеты – туда и обратно. Туда – один, обратно – два. Ей и мужу. Вечером надо будет хоть эту тему закрыть. И еще – позвонить Галочке. Свинья она, Леля, неблагодарная. Крутит чего-то в больной голове, а там практически чужой человек вытаскивает ее мужа. Кладет на него здоровье и жизнь, войдя в ее «тяжелое положение».

Дед Семен учил: главный и самый отвратительный недостаток у человека – черная неблагодарность. И вот сейчас она попала в число презираемых дедом людей.

Первые полдня все было неплохо – по крайней мере, так казалось. А вот часам к пяти поняла – тот, кто обещал помощь, крутит. В смысле – врет. Ничего у него не получается, судя по всему, а озвучить это не может. Не хватает силенок. Или ей так стало со страху казаться?

Закрылась в кабинете и стала думать. Сопоставлять. И все поняла окончательно – нет, не помогут! Скорее всего, не смогли. Подвели. Да нет, ничего особенного – так часто бывало. Ко всему, надо сказать, она давно привыкла, как ей казалось. Сколько раз подводили, не сдерживали данных слов и обещаний, сколько раз просто банально обманывали, ничтожно врали, подставляли. И даже кидали. А сейчас что на выходе? Да кошмар, вот что! Ничего не связывалось, не складывалось, не выходило. Вот что на выходе! И это означало только одно – у нее, Лели, Ларисы Александровны, очень большие потери и огромные неприятности! И вся ее «сладкая жизнь» и сладкая фабрика по-прежнему под угрозой.

А ведь Виктор прав: бизнес в России – это, знаете ли, не для слабонервных! Слабонервной она не была – это точно. И приняла правила игры – раз и навсегда. Приняла скрепя сердце, отвергая душой – но понимая умом: Расея-матушка! Здесь все именно так, и никак не иначе. И что остается? Или – вали, или мучайся дальше в родных пенатах. Валить не хотелось. Россию она любила. Можно было и по-другому, например работать на «дядю». Она бы и здесь – наверняка! – быстро сделала приличную карьеру и зарабатывала хорошие деньги. На жизнь бы точно хватало. Но! Она-то всегда стремилась к другому – если и не к большим деньгам, то к самостоятельности, росту, своему делу, где она полноправная хозяйка. Ну а к этому прилагались и все прочие хлопоты, проблемы и проблемки и, разумеется, потери. Леля четко понимала: это ее путь. И другого не будет.

Правда, каждый раз, когда прикладывали мордой об асфальт, было непросто. Пару раз приходили в голову мысли – а не послать бы все это, а? Далеко и надолго. Сил-то уже поубавилось!

А потом вспоминала, как пробивалась в этом жестоком и беспощадном мире наравне с сильными и могучими мужиками. И никто ей скидок не делал, пощады не давал как женщине. Все – на равных. А самое главное – ее имя. Ее честное имя, которое она сама заработала. И добилась, чтобы ее уважали, чтобы ее, Ларису Александровну Незнамову, считали ее приличным человеком.

Сейчас тоже подступило именно это – а не послать бы все? Денег, конечно, почти совсем нет – все вложено, много кредитов и даже долгов. Но у нее есть помещения – свои площади, между прочим! И как они выросли в цене – всем понятно. И пусть даже кризис, чтоб его – второй за последнее десятилетие, – все равно цена этой приличной кубатуре есть, и приличная. Этого хватит, чтобы покрыть все долги. И чуть-чуть останется, чтобы спокойно дожить. Спокойно! Правда, к этому слову надо еще добавить слово «скромно». Хватит на кусок хлеба, на колготки, на скромный турецкий курорт.

А как же все остальное? То, ради чего она, собственно, все эти годы жила? Производство, цеха, доброе имя, фирменный знак? Вспомнила, с чего начинала: на импортное оборудование денег не было, на фабрике стояли российские узлы, а с ними были проблемы. Только спустя лет пять или семь закупили немецкие и итальянские. А пока вышла на нормальных поставщиков! Сколько ее обманывали, боже! Сырье закупалось в России и Бельгии. Для тех, кто не знает, цена какао-массы, самого дорогого компонента шоколада, колеблется, как цена на нефть, в зависимости от количества выращенных деревьев и мировых потребностей.

В ее продукции не было заменителей, и покупателя своего она не обманывала: только какао-масса из перетертых бобов – вот из чего состоит настоящий шоколад.

Поставщики молока, сухофруктов, орехов собирались годами кропотливой и сложной работы.

А как разогнать тех, кто столько лет служил верой и правдой? Кто поддерживал ее в самые-самые тяжелые дни? Она не про офисных, нет. Она про технологов, про мастеров, про начальников цехов. И потом, вывезти оборудование, распотрошить офис? Ну ладно. Допустим. А дальше? Чем вообще заниматься? Ну, окей, день, два, неделю – это понятно. И даже месяц – тоже понятно. И даже два или три. А что потом? Потом, когда наконец она отдохнет и когда к ней придет осознание, что никуда не надо идти. Никуда и никогда – ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Она – домашняя хозяйка! Варить обеды, тыкать в углы пылесосом, смотреть сериалы, и все?

Да! И еще кое-что! Вот про это-то мы и забыли! А Катькин Париж? «Парижик», как она его называет. Ее учеба и дальнейшие планы? А планы были купить там дочери квартирку. Конечно, самую скромную и самую крошечную. Но в приличном районе! На квартирку в Парижике было кое-что и отложено. Правда, с болезнью мужа в заначку пришлось нырнуть – и не раз. Но Леля от своих планов отказываться не привыкла – и квартирку в Парижике надлежало приобрести.

А дальше всплывало одно за другим – одна картинка сменяла другую. Квартира и ее содержание. Загородный дом и его содержание. Услуги садовника и домработницы. Машины – две. Содержание Катькиной квартиры в Парижике. Плата за ее учебу. Лечение мужа. Ну, и все остальное, к чему она давно успела привыкнуть и с чем расставаться было как-то не с руки, если честно. Так что было за что побороться.

Остаток дня она еще пыталась вести какие-то разговоры, взывать, что называется, к совести обещавших, но уже прекрасно понимала, что все это бесполезно – ей отказали. Правда, все еще звучали фразы типа «Лариса Александровна, дорогая! Конечно, мы постараемся!». И все-таки это был отказ – вежливый и корректный. Красивая мина при плохой игре – вот как это все называлось.

Получилось все как всегда – в кредитовании было отказано, те, кому она была должна, ждать отказывались, сорвались старые, надежные и крупные клиенты – кризис, а другие, обещавшие предоплату, тоже сиганули в кусты. «Времена такие, Лариса Александровна! Ну, вы же сами знаете! У всех все хреново».

Ее пребывание в Москве явно затягивалось. Так, в суматохе и невеселых раздумьях, незаметно пролетели недели.

Однажды вечером она сидела в своем кабинете, не зажигая света, и смотрела в окно. Город накрывали густые и плотные сумерки. Такая же чернота заползала и в сердце – надежды почти не было. А если по правде, не было вовсе. Ничего не получалось. Совсем ничего.

В дверь постучали, и Леля вздрогнула, словно очнулась. На пороге стояла помощница Юлечка и жалобно хлопала длинными ресницами.

– Может, кофе? – робко спросила она. – Ну, или что-нибудь съесть?

Юлечка была заботливой и слегка бестолковой. Но Леля, становясь старше и опытней, понимала, что честность и преданность важнее, чем сообразительность или хитрость. Юлечка заботилась о ней как о сестре или матери, и это было куда ценнее, чем быстрый и сметливый ум второй секретарши – Оли. Вот той было совершенно по барабану – поела ли хозяйка, попила и в каком она настроении. Оля знала себе цену: «Не нравится? Да ерунда! Тут же найду другое место – два языка и высшее образование. А сижу тут у вас в приемной…» Оля работала так, что Леля считала себя ей обязанной.

Леля чуть улыбнулась:

– А правда, Юль! Я ведь с утра не ела. Давай что-нибудь пожуем! Ты права! В конце концов, что нам теперь? Помирать? От расстройства или от голода? Впрочем, Юлечка, разница небольшая.

Ну и перекусили – как извинительно сказала Юлечка, чем бог послал, – Юлечка поделилась домашними бутербродами, нарезанными заботливой маминой рукой. Бутерброды и вправду были «мамины» – тонкие куски хлеба, аккуратный слой сливочного масла и домашняя буженина с чесночком. Вкусно – ох! К этому роскошеству прилагалась и чашка хорошего, крепкого и сладкого кофе – совсем красота! Кофе они пили вдвоем, с Юлечкой. Та робела и опускала глаза. Леля знала – за работу девочка очень держится, живет вдвоем с мамой, и та женщина нездоровая. Отец ее был человеком прекрасным, самым заботливым мужем и отцом, при нем жили как в раю – просто вообще бед не знали. А после его скоропостижной и неожиданной смерти все развалилось – Юлечка не успела закончить институт, и ей пришлось выходить на работу. Мама, увы, работать уже не могла. Но жили они так дружно, в такой огромной любви и взаимной поддержке, что ни на что не сетовали – только в их доме навечно поселилась печаль по любимому и дорогому человеку. Девочка говорила о матери так трогательно и тепло, что у Лели выступили слезы. Ну и, конечно, подумала о себе и Катьке. Нет, Катька была неплохой, но… Да никаких «но»! Сама виновата – посадила всех в инкубатор под лампу, вот и отвечай!

Наконец кофе был выпит, бутерброды съедены, и Юлечка осторожно привстала со стула.

– Ну, я пойду, Лариса Александровна?

– Конечно, иди! И мамочке передавай огромный привет! Пожелай ей здоровья!

Юлечка кивнула и тихо спросила:

– Вы уж меня извините! А что, у нас все так плохо, Лариса Александровна?

Леля вздохнула.

– Пока да, девочка. Если честно. Но будет все хорошо. Ты же мне веришь? И сплетни по углам не собирай – выкарабкаемся, Юль! Нам не впервой, ты же знаешь! И вообще – ни о чем не беспокойся. Все будет окей, ты меня поняла?

Юлечка закивала и выдавила слабую улыбку:

– Да волнуются все! И за вас, и за себя! У кого ребенок, у кого ипотека или кредит за машину. А времена – сами знаете, с работой-то плохо! – Она осторожно прикрыла за собой дверь.

«Вот так, Лариса Александровна! – сказала себе Леля. – И какое ты, милая, имеешь право на сопли и нюни? У всех же ипотеки, кредиты, малые дети и больные родители! И кстати, у тебя, дорогая, тоже сплошные долги! Так что в бой, моя прелесть! Вперед и с песней! Подумаешь – еще одна черная полоса. Делов-то – с копейку! Думала, испугаешь, зебра хвостатая? Ан нет! Мы ж с тобой знаем, за черной придет белая, как, впрочем, всегда!» Она громко выдохнула, резко встала, одернула узкую юбку, вынула из сумочки помаду и пудру. Ничего, господа! Мы еще – о-го-го! Из зеркала на нее смотрела очень усталая и очень растерянная, прибитая женщина – с нездоровым, почти лихорадочным блеском в глазах. В больных и несчастных глазах.

С работы она тут же уехала. Было необходимо сменить обстановку, переключиться и набраться – вот знать бы откуда! – душевных и прочих необходимых сил, чтобы снова включить голову и все перебрать. Все-все, по мелочам. Может быть, что-то придет в голову?

Так говорил дед Семен: «Думай, детка, голова-то на месте! Она и подскажет тебе, что нужно делать!»

* * *

Леля не села в машину, а спустилась в метро. Доехала до «Охотного Ряда», вышла на Тверской и просто пошла вверх – не спеша, глазея по сторонам. Она и забыла, когда так гуляла – одна-одинешенька, без всяких целей и забот, спокойно, не спеша, размеренно и праздно, словно не деловая, вечно спешащая женщина, бизнес-леди, а обычная тетка, которых тут целые толпы. Тетки никуда не торопились – разглядывали яркие витрины, охали от красоты и безумных цен, попутно разглядывали прохожих, отмечая крутые наряды. Леля отметила, что было много приезжих – новая Москва и вправду была приукрашена. Но она помнила совсем другой город – не такой нарядный, но близкий, родной, уютный, любимый.

Она дошла до книжного, долго бродила между стеллажей и наконец купила две книжки – детектив и женский роман. Оба обещали «неповторимую прелесть и нежность зрелой любви» и «острую, непредсказуемую интригу» – как раз то, что ей было необходимо.

Когда вышла на улицу, повалил густой и обильный снег – он смачно, со звуком, плюхался на плечи и платок и тут же стекал крупными каплями – по пальто и лицу.

Леля забежала в кафе и поймала испуганный взгляд гардеробщицы и охранника – снег, сбитый с одежды и обуви, тут же превратился в маленький и плотный сугроб – во дела!

Извинившись, она быстро прошла в полутемный и уютный зал – надо было непременно согреться и обязательно что-нибудь выпить и съесть. И только когда она с удовольствием ела густой и вкуснейший крем-суп из грибов, стало понятно, что только сейчас начало отпускать. Совсем чуть-чуть, слегка, совсем немного. Свинцовая плита, не дававшая вздохнуть глубоко, полной грудью, словно начала подтаивать – как сброшенный снег со снятого пальто.

Леля отогрелась, отдышалась, чуть пришла в себя. Она давно съела суп и просто сидела, уставившись в окно. Тихо играла музыка, и сладко пахло фруктовым кальяном. Выбираться на улицу, где по-прежнему, даже с удвоенной силой, валил снег, было совсем неохота. Но глянула на часы и вздохнула: пора вызывать такси и двигаться к дому. Что ж, и на этом спасибо! Короткая передышка – уже хорошо.

Она достала телефон и увидела пропущенные звонки – целых три, и, конечно, от мужа! Но решила позвонить из дома. Сейчас не хотелось – уж простите. Сейчас просто необходимо, обязательно нужно было побыть одной.

Снежная улица была желтоватой и розовой от света фонарей и реклам. Было светло, печально и очень красиво. Леля подумала, что совсем скоро приедет домой и откроет дверь в свою квартиру, где будет совсем тихо и грустно. Так грустно и одиноко, что ей снова захочется плакать. Пустой дом… Как это страшно – пустой дом и одиночество. Она тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Глупость какая! Глупость и бабья истерика! Разве она одинока? Да чушь! У нее есть дочь и муж! Да, пока все далеко. Но это пока! Временные обстоятельства. У нее есть семья – это главное! Семья!

У нее есть семья? Почему она в этом сомневается? Все. Закрыли тему. Настанет день – непременно настанет! – когда все вернется на круги своя. Будет здоров Виктор, приедет домой Катька! И все сядут за круглый обеденный стол.

Убеждала себя, а вот верилось ли? Нет, с мужем – понятно – все будет именно так, она и не и сомневалась. А вот дочка… Сама виновата! Хотела ей жизни полегче и поспокойнее – вот, получи! Родитель всегда виноват. Хочешь благо для дитяти – отпусти и плати одиночеством. Или – пришпиль к своей юбке и казнись пожизненно, что судьбу его, родного дитятки, сломал своим эгоизмом.

Нет, она все сделала правильно. Катька с раннего детства бредила Францией – учила язык, интересовалась культурой, рисовала Эйфелеву башню. В Париж она привезла ее лет в восемь. И там маленькая Катька спустя пару дней заявила:

– Мамочка! Как бы я хотела здесь жить!

В конце концов, что может быть важнее для родителя, чем счастье ребенка? Исполнилась Катькина заветная мечта – она жила и училась в Париже. Есть возможность видеться – уже спасибо! Есть возможность обеспечить ребенку приличное существование – дочь не думает о куске хлеба, ей не пришлось там мыть чужие квартиры. А дело родителя – заботиться о своем ребенке. «Впрягаться» и «рубиться», как говорит молодежь. Вот она и рубится за свою дочь – подумаешь, героиня!

И у мужа все будет отлично – теперь она в этом уверена! Слава богу, все обнаружилось на раннем сроке и они все успели. И как замечательно, что была возможность попасть в Германию, к прекрасным врачам! Ну и что же она разнылась?

Она всхлипнула и испуганно оглянулась – никто не заметил? Но по-прежнему тихо играла музыка, свет был приглушен, и публика была занята своими делами – до нее никому не было дела.

Эх, дед! Если бы он был сейчас рядом! Если бы Леля могла поехать к нему! Он бы выслушал, не перебивая ни разу, только покрякивая и слегка постукивая ладонью по столу. А потом громко вздохнул бы, погладил ее по голове и улыбнулся. «Лелька! Да справимся мы! Ты что сопли развесила, а? Конечно, прорвемся! И не такое бывало! Сколько мы проходили, а, Лель? Ну вспомни! Что там было написано на кольце у одного, ну очень неглупого человека? К тому же царя? «И это пройдет»! А, Лель? Конечно, пройдет! Все проходит, моя хорошая!» – И дед снова вздохнул бы, теперь, правда, немного печальней. А потом налил бы ей тарелку фасолевого супа – он отлично варил супы.

И она бы ела густой и горячий суп, всхлипывая и глотая слезы, и чувствовала, как ей становится легче, как отпускает.

«Прости, дед! Прости, что раздражалась на тебя. Прости, что часто стеснялась. Прости, что не всегда слушала тебя – далеко не всегда. Что часто посмеивалась над тобой – да, бывало! Отмахивалась от твоих советов – дескать, что ты понимаешь!

А вот теперь поняла – так сильно меня никто не любил. И так, как тебе, никому я была не нужна».

И еще вспомнила, как дед напевал: «Ты одна мне помощь и отрада, ты одна мой несказанный свет».

Это ей, Леле. Слуха у деда совсем не было, и она смущалась и раздражалась:

– Дед! Прекрати!

Какая же дура.

Звякнула эсэмэска – пришла машина. Леля расплатилась, сделала последний глоток кофе и встала из-за стола.

«Давно не была у деда, – подумала она, – на все время есть, а вот съездить на кладбище… А еще наезжаю на Катьку».

Снежная, освещенная Москва была торжественна и прекрасна.

«Ничего у вас не получится! – подумала она. – Творите черт-те что, изобретаете велосипед, портите изо всех сил мой город, а фиг! Он по-прежнему прекрасен и величав!»

Дома, переведя дух, набрала Галочкин номер.

Та отчиталась – по пунктам. Леля снова смутилась.

– Галь! Ну я ж не с проверкой, ей-богу, мне даже неловко!

А вот муж был явно расстроен. С сарказмом переспросил:

– Настроение? А какое может быть настроение, Леля? Сижу тут, – он заговорил приглушенно, – в чужом городе, в чужой квартире! Ем какую-то фигню – готовить она совсем не умеет! Какие-то старушечьи супчики и запеканки, совсем как в больнице! И без конца пристает – меряй давление, принимай таблетки, ложись отдыхать! Достала, ей-богу! И вообще – хочу домой, в свою кровать! Надоело все, Леля. Вся эта жизнь. – Муж был раздражен и последнюю фразу произнес громко, с напором, совершенно не стесняясь, что его услышит хозяйка квартиры.

– Тише, Витенька, тише! Ну, успокойся! Галочка может услышать! Нет, я все понимаю, конечно. Но разве есть выход? Правильно – нет! Придется потерпеть, мой хороший! Я понимаю, как тебе тяжело! Но, Вить, мне тоже непросто! Ты уж поверь! И Галочке тоже. Она нас просто спасает! И ты это отлично знаешь и понимаешь! Низкий ей поклон и благодарность, да, Вить? И наплюй ты на ее супчики, милый! Разве это главное – супчики? Конечно, старая дева – где ей было учиться готовить? Но главное, что человек она свой, ответственный и порядочный! А кому я бы смогла доверить тебя? В нашем-то положении? К тому же – язык! Подумай, как бы ты смог общаться с местной сиделкой? Про деньги я вообще не говорю! Витя, это единственный выход! И скажем Богу спасибо за то, что этот выход нашелся. И перестань капризничать, очень тебя прошу! Все самое страшное уже позади!

Чувствовала, как муж разозлился. Ждала фразы «Тебе-то хорошо, ты дома и ты в порядке».

Фраза и прозвучала – почти точь-в-точь. Все-таки почти тридцать лет совместной жизни – это не шутка. Постаралась не обидеться. Попыталась снова уговорить, увещевать.

Это ведь чистая правда – ему там значительно хуже, чем ей! Она здорова и дома – все так.

Только муж снова не спросил про ее дела – ни звука, ни слова. Вот так.

Спать легла расстроенная. Хотя чему удивляться? Его всегда интересовал только он сам, все понятно.

Заснуть не могла долго, ворочалась, вставала и бродила по квартире, и оказалось – не зря! Часам к трем осенило. Поняла, где выход и к кому нужно обратиться за помощью. После этого стало чуть легче – была почти уверена, что этот человек, М., ей поможет. Обращалась она к нему всего один раз и очень давно – крутой был человек, просто так не обратишься. Всегда был большим, а уж сейчас и вовсе стал исполином! Лишь бы только взял трубку!

Номер у Лели был – тот ей его дал на какой-то встрече сто лет назад. Тогда на этой встрече, презентации оборудования для кондитерских фабрик – кажется, презентовали шведы или норвежцы, – М. был мил и даже пытался за ней ухаживать. Но она, кокетка по природе, махнувшая пару бокалов «Дом Периньон» и построив глазки, шепнула:

– А ничего у нас не получится. Я верная жена, уж простите! Самой противно! – И глупо хихикнула.

Он мягко улыбнулся:

– Почему же противно? Мне, например, приятно, что остались на этом свете верные жены!

И именно тогда дал свой телефон.

И пришло время, когда она позвонила. Тогда снова случились большие неприятности. Они встретились в ресторане – пафосном и страшно дорогом, было время обеда. Он ел красиво и спокойно, а она совсем ничего не могла проглотить, кусок в горло не лез, и, постепенно пьянея от голода, стыда и страха, торопливо рассказывала о своих проблемах.

М. выслушал молча, вытер салфеткой рот и кивнул:

– Хорошо! Я тебе помогу.

Они вышли из ресторана, он предложил прогуляться. Был март, и на улице было довольно холодно. Они быстро замерзли, и он предложил ей поехать к нему выпить кофе. Леля растерялась, но согласилась – отказываться было неловко и глупо.

Там все и произошло – быстро, буднично, прозаично и как-то слишком по-деловому. После этих коротких минут Леле было неловко смотреть на своего случайного любовника, и она, быстро встав с кровати, начала одеваться. Руки дрожали, ее била мелкая дрожь, молния на юбке не застегивалась, колготки брызнули стрелкой, и отлетела пуговица на блузке.

Тут зазвонил телефон, и М. долго говорил по телефону, неспешно застегивая перед зеркалом рубашку.

Они вышли из дома, и она краем глаза увидела, что его машина с шофером стоит возле подъезда. Значит, ситуация обычная, рядовая – босс ненадолго уединяется, водитель ждет. Глядя в сторону, она сказала, что поймает такси.

Он кивнул, торопливо поцеловал ей руку и коротко бросил:

– Ну, до звонка!

А она медленно пошла по бульвару, растирая мокрое от слез лицо. Было противно, стыдно и мерзко. Ее первое и единственное грехопадение. Для чего? Для того, чтобы спокойно принять его помощь? Не чувствовать себя обязанной? Постеснялась ему отказать? Господи, глупость какая! Просто не надо было столько пить на голодный желудок!

Она шла и ревела от унижения, стыда, от вины. От огромной, как ей казалось тогда, непростительной лжи и огромного горя.

Тогда ей казалось, что она потеряла что-то очень важное, значимое для нее самой. Как укоротила себя.

Он помог ей тогда. Помог. Но она долго, очень долго приходила в себя… Верная жена!

А потом все забылось. Сколько воспоминаний припорошено снегом прошедших лет? Вот именно! Ну и это в далеком прошлом.

Она, Леля, умела себе запретить. Запретить вспоминать. Иначе не выжить.

А он, между прочим, был хорош: высок, строен, голубоглаз. Да и слухи ходили о нем весьма лестные. Репутация была безупречной – Финансовая академия, профессорская семья. Один брак – еще со студенческих времен, – трое детей. Словом, человек западного стиля – спортивен, ухожен, успешен и верен семье. Правда, с последним, скорее всего, были проблемы. Но слухов и сплетен про него не ходило. Сон все равно не шел – боялась. Вдруг телефон давно изменился? Или он сделает вид, что не узнал. Ну или совсем просто – сразу откажет. Кто она ему? Да и зачем? Ну и снова про мужа – перебирала в голове свои обиды, злилась на него. Потом на себя. Потом приплела дочку – та так и не позвонила. Ну и про работу… Опять про работу! Как, что, куда… Ничего не понятно. Да! И что делать с Германией? Надо лететь. Надо лететь, а лететь она сейчас не может. Нужно слегка сдвинуть камень, чтобы появилась хотя бы призрачная надежда!

А как объяснить это мужу? Он ведь слышит только себя. С тем и уснула в полшестого утра – тревожно, конечно.

* * *

Утром, после двух чашек крепчайшего кофе – голова была как пивной котел, – навернула пару кругов по квартире, была у нее такая нервная привычка в момент сильного душевного волнения, наконец решилась набрать номер М. Трубку он взял не сразу, и Леля чувствовала, как с каждым гудком из нее вытекают надежда и бодрость. А услышав его голос – по-прежнему приятный бархатный баритон, – совсем растерялась. Затряслась, как девочка-третьеклассница. Голос стал тонким, противным, дрожащим.

– Лариса! – фальцетом повторила она. – Лариса Незнамова. Ты меня помнишь? Георгий, ты тогда сказал: будет трудно – звони! Вот я и звоню. Потому что так трудно мне еще не было.

Он рассмеялся тихо и мягко.

– Ну и правильно сделала, раз край! – И тут же посуровел. – Та-а-ак. Ну смотри, что у нас получается. Завтра утром лечу в Лондон. На полтора дня. А через три в Женеву. И выходит, – он замолчал, прикидывая, – что увидиться нам надо именно в этот промежуток, то есть вечером во вторник. Ну как тебе? Подходит? – Услышав ее жалкое лепетание, тут же прервал: – Вот и хорошо. Жду тебя в восемь у меня в офисе. Да, на Покровке. Нет, без контрольного созвона, раз обещал! А если что, я тебе дам знать. Ну, до встречи, пока. И не грусти! Что-то ты, мать, кажется, в полном миноре!

Она нажала отбой и села на стул. Господи! Как все непросто, господи! И почему? Леля почувствовала, что силы совсем покинули ее – ну просто со стула не встать.

Все. Сегодня она дома! Тем более что в офисе делать нечего – до вторника ей вообще нечего делать! А если милейший господин М. ей откажет, то в офисе и дальше будет нечего делать – такие дела. А почему он, собственно, ей должен помочь? Отношения и даже романы сейчас забывают легко. А что было у них? Необременительный и короткий секс? Скорее случка. Это для нее было падением. А для него делом привычным. Что она знает о нем, об этом М.? Да ничего! Случайное знакомство – да и то сто лет назад. «Онегин! Я тогда моложе, я лучше, кажется, была».

Она подошла к зеркалу. На нее смотрела женщина с грустными и печальными глазами побитой собаки, как говорил дед Семен. «Глаз должен гореть, – тоже его слова. – Тогда все тебе поверят и все поверят в тебя! А если у тебя на физии скисшая простокваша… Знаешь, Лелька! Хватит нам кисломолочных продуктов! Дусенька и мама твоя, моя незабвенная дочь. Муженек твой… веселый! Мы с тобой, Лелька, должны быть в порядке! Бодряком и весельчаком, как говорится! На оптимистах земля держится».

Ох, откуда тут оптимизм? Когда все и сразу. Одним скопом и кучей – накрыло так уж накрыло!

Походила по комнате, чуть успокоилась. Так, разберем все варианты! Первое: если М. поможет, то все ясно – есть шанс выкарабкаться на поверхность. А там еще подышать, побултыхаться. Продержаться какое-то время. А если нет? А если нет, то все, кранты. Производство закрывать, цеха конопатить. Оборудование продавать за копейки, и то если повезет и кто-то возьмет. Офис, естественно, тоже. Мебель, оргтехнику – все за гроши. Может, кто и возьмет. Ну а дальше? А дальше – продавать дом. Это первое. Ну и какое-то время еще попускать пузыри. А дальше – ждать пенсию, Леля! Хорошую, крепкую пенсию в размере четырнадцати тыщ российских рублей. До этого, правда, еще далеко – шесть лет, дорогая. Можно, конечно, пойти поработать. Кем? Да няней к ребенку – как вариант. В магазин продавцом – если возьмут. Что вы умеете, дорогая Лариса Александровна? Да ничего! Ни стричь, ни печь, ни убирать. Языков не знаете – так, объясниться в магазине, не более того. Ремесла у вас нет, да и поздно учиться. Рисовать не умеете и шить тоже. Только руководить. Да и то, видно, не очень… Талантов у вас нет – так получается? Просто ни одного таланта.

Можно, конечно, обзвонить знакомых и попросить работу. Но так неловко и так противно! Пойдут слухи и разговоры – Незнамова осталась нищей! Сплетни пойдут. Нет, конечно, в активе есть и квартира – хорошая, большая, в приличном месте. Можно продать свои хоромы и перебраться, например, подальше от центра, куда-нибудь в глушь. На выселки, в спальный район. А что тут такого? Живут люди и там. А можно продать квартиру и переехать жить в дом – тоже вариант! Только как содержать этот дом? Да и вообще, уехать за город – значит похоронить себя там навсегда. А если нужно работать, ежедневно ездить в Москву? А все остальное? Лучше не начинать. Лечение мужа – наверняка это еще не конец. Нет, разумеется, лечатся и здесь, в Москве. Конечно же, лечатся. И Катька вернется домой. И может, так будет даже лучше – все вместе, все рядом? Ну в конце концов, не деньги же главное! Ко всему человек привыкает. Да и положение у нее – у них – ничуть не хуже, а даже лучше, чем у многих других! Все так. Но пока у нее еще есть последний шанс – пусть самый малюсенький, хлипкий и ненадежный, – она все же еще постоит за себя. Не сложит лапки – такая натура, что тут поделать. Такое вот воспитание. «Дед, я все поняла! И ты бы меня поддержал! Правда, дед?»

Заревела. Заревела, как первоклассница, получившая первую двойку. Как младшая сестра, получившая от старшего брата обидную и несправедливую затрещину. Как маленькая девочка, сломавшая любимую куклу. Как взрослая дура, короче!

Ревела в голос, смачно, со вкусом, не отказывая себе.

«Сильная женщина плачет у окна», – пела певица.

А через полчаса вытерла слезы, пошла в ванную, умылась и посмотрела на себя в зеркало. «Что, Леля? Совсем расквасилась? Ну все, хорош! Приходи в себя, дорогая! Тебе не положено, знаешь ли! Каждый должен соответствовать положенному имиджу. Значится, так! Парикмахер и косметолог – первым долгом. Вторым – крепкий сон. Здесь – выбирай: или пару рюмок хорошего коньяка, или снотворное. Первое, разумеется, лучше. Дальше – хватит, милая, жрать! Все эти бургеры, кексы, пирожные и макароны. Нахваталась углеводов, а не помогло! Настроение не улучшилось – только морда раздулась. Переходим на овощи и морепродукты – креветки, например, или кальмары.

Ну и берем себя в руки – крепко берем и крепко держим.

И еще – надеемся на хорошее!»

После этого она снова выпила кофе – последняя чашка сегодня, честное слово! – и позвонила парикмахеру и косметологу. Записалась на завтра. А чуть подумав, набрала номер приятельницы Ксюши, у той свое риелторское агентство. Так, на всякий случай – просто поговорить. Ксюша не из болтливых – сплетни не пойдут. Та, как всегда, была деловита и, кажется, озабочена:

– Дом? В смысле – твой? Ох, Леля! Забудь! Стои́т все! Все, что стоять не должно. – Ксюша усмехнулась. – Город – еще кое-как. Хотя тоже жесть. А уж про загородку я вообще молчу! Ни-че-го! Понимаешь, совсем ничего! За полцены не отдашь! А что, все так хреново, да, Лель? – участливо спросила она и добавила: – Как я тебя понимаю…

Дом. Как Леля любила свой дом! Как долго выбирала участок! Как тщательно продумывала проект и ремонт, меняла архитекторов и рабочих. Как по ночам часами просиживала в интернете и листала журналы – мечтала, что этот дом будет настоящим семейным гнездом: муж, дочь, а потом зять и внуки. Продумала комнаты для внуков – детские комнаты. Мальчику – в бежевых тонах, девочке – в светло-сиреневых. Никакого розового и голубого! Мебель, правда, не покупала – всему свое время. Не советские дефицитные времена – все есть, еще успеется. Но муж дом не полюбил – почему? Непонятно. Может, опять потому, что снова ОНА? Снова сама? Ездил туда неохотно – после долгих уговоров: «Я, Леля, человек городской. Урбанист. Все эти твои лютики-цветочки, камины и комары меня не прельщают, уж не обессудь!»

Обидно было все это слышать. Обидно было каждый раз его уговаривать. Обидно было строить из себя дурочку: «Ах, какая бабочка, Вить! А какая розочка распустилась!»

Он всегда делал ей одолжение. Всегда и во всем, и это было самое обидное и противное.

И дочери этот дом уже тоже не нужен. Где Катька и где он, их дом? Вот как сложилось.

А она сама? Как она этим домом гордилась – сама подняла! Обожала выйти из машины, глубоко вздохнуть и задержать дыхание: «Какой же здесь воздух!»

Обожала обвести взглядом участок – зелень изумрудной травы успокаивала глаза и душу почти моментально. От запахов свежести и цветов кружилась голова. Она трогала цветки жасмина и сирени, подносила их к лицу и закрывала глаза от блаженства и счастья. А босыми ногами по влажной траве? Только постриженной, еще колкой. А ночью, когда в открытом настежь окне все эти немыслимые запахи жизни, перемешанные со звуками леса? Гулкое оханье и кряхтенье совы, однотонный, размеренный и глухой зов кукушки? И яркие, переливчатые, звонкие песни рассветных пичуг. А еще звук дождя по крыше и подоконнику – вот сейчас отложу книжку и закрою глаза, и будет мне счастье! Точно будет! Здесь, в моем собственном доме, построенном моими руками!

И утренняя, ранняя, самая первая чашка кофе на веранде, где снова перед глазами вся эта свежесть и красота. И чувствуешь, совершенно явственно ощущаешь, как спадают оковы – нет, честно, спадают! Осыпается колючая, шершавая штукатурка внутри, и расправляются легкие, раскрывается, как тугой цветок, сердце, и начинаешь дышать полной грудью, без задержки, неторопливо, размеренно, равномерно – словом, приходишь в себя.

Два дня – всего два дня там, в доме, и она явственно чувствовала приток свежих сил и бодрящей радости.

Вот поэтому и было обидно. А ведь старалась! И все «мимо сада» – выражение деда.

А потом решила – ну, это же я сама захотела! Это же была идея моя! И рванула я туда, в это дело, со всей своей страстностью и усердием! А они меня и вправду не просили! Так почему они должны со мной разделять радость и умиление? Вот именно – не должны!

Вот наша главная ошибка – ждать от других то, на что они не способны, не рассчитывали и просто не обязаны тебе отвечать.

Это ты так хотела. Это ты так решила! Ты нафантазировала себе эту историю. А когда не совпало, тогда ты и расстроилась.

И еще тебе показалось, что тебя обманули! Тебе показалось!

Ах, как жалко было бы дом. Так, все, хватит. А об этом я подумаю завтра, как говорила Скарлетт О’Хара, мудрая и сильная!

Леля спала целый день. Когда не спала, то просто валялась, листала журналы. Позвонила в офис и что-то там велела сделать – поддержала боевой дух.

Вечером скрепя сердце (ох как не хотелось, кто бы знал) набрала Галочкин номер. Никто не ответил – может, гуляют? Ну и ладно – перезванивать больше не стала. В конце концов, могут и сами позвонить! Я тут тоже, знаете ли, не цветы собираю! Но не выдержала и отправила короткую эсэмэску – все ли в порядке?

Ответили – да. Все хорошо. Настроение и состояние стабильное. Шов в порядке. Аппетит вполне. Гуляли недолго – погодка шалит.

Ну и славно! Пожелала спокойной ночи.

Ничего, все нормально. Все так, как и должно быть.

А назавтра жизнь закипела – стрижка, краска, маникюр и все прочее: маски, массаж – словом, делали из нее «человека». Столько усилий и столько труда! Но выхлоп был. Глянула на себя в зеркало и осталась довольна. Потом, правда, усмехнулась: не соблазнять же она собралась этого Георгия.

Да и он-то, красавец, может выбрать себе помоложе, чем она, лет эдак на тридцать. И ему все будут рады. Так что рассчитывать приходится на его память, гуманизм и человеколюбие. И еще – на жалость, увы. Правда, такие, как он, вряд ли из жалостливых! Тут она мысленно поставила смайлик – с хитрой мордочкой, высунутым языком и со слезинкой из глаз.

До визита на Покровку оставалось два дня. Как их провести? Снова валяться дома совсем не хотелось. Шляться по улицам – нет, погодка «шептала» – ветер, снег вперемежку с дождем. Бррр! А какое лекарство от хандры и поздней осени? Правильно – шопинг!

«Черт с ними, с деньгами, – решила Леля. – Пройдусь по торговому центру, пошляюсь по магазинчикам. Посижу в кафе, поглазею по сторонам. Нервы должны быть в порядке. А то, не приведи бог, разревусь во вторник при нем. Вот будет ужас!

Лицо надо держать – я женщина умная, сильная и успешная, вот. Просто временные трудности, больше ничего! Вот, к вам и пришла… Обратилась в надежде. Вы же всесильный! Ведь так?»

Знала, комплименты любят все – даже такие, как он.

А дед, как всегда, был прав – сильные притягивают слабых и наоборот. А если бы рядом с ней был другой человек? С амбициями, рвущийся к карьере и деньгам? Увлеченный, наконец, – и не важно чем, пусть наукой! Наверное, они бы лучше понимали друг друга. Сочувствовали бы друг другу и друг друга поддерживали. И меньше бы было обид и претензий.

Вспомнила и еще, как дед говорил:

– Лелька! Ты вот пойми! Ни сын у меня не получился, ни дочь! Никто в меня не пошел. Только ты! Я еще с твоего малолетства понял – моя девка! Моя! Ловкая получилась, умная, четкая. Эта будет стремиться! Просто… – Тут дед загрустил. – Просто я не хотел, чтобы, ну… в личном плане ты повторила меня! Чтобы не «приседала» всю жизнь перед мужем, как я перед Дусей. Я ведь всю жизнь отплясывал то гопака, то мазурку, то вальс. А все равно! – Дед горестно махнул рукой. – Да ты и сама все знаешь!

Эти его слова тогда ее поразили.

– Дед, получается, ты всю жизнь был несчастен?

Он рассмеялся.

– Бог с тобой! Совсем не так, совсем! Да, не ценила меня моя Дуся! Не благодарила. Принимала все скупо, словно одалживала. – Дед помолчал. – Только не это главное! Главное – то, что я ее очень любил. Сильно любил, Лелька! В этом и было… Ну, мое, так сказать, личное счастье… Всегда удивить ее хотелось, обрадовать. Сделать ее жизнь еще нарядней! Чтобы ни в чем не нуждалась, вот так. Только знаешь, в чем разница между тобой и мной?

Леля мотнула головой.

– Я, Леля, мужик! Мне по рождению положено заботиться, оберегать, вперед забегать. А ты женчина! – Дед рассмеялся. – Поняла? И предназначение у тебя немного другое!

– Хочешь из меня бабку Дусю сделать? – улыбнулась она. – Нет, дед! Не выйдет!

– Бабку Дусю не хочу, – вздохнул он. – Этого точно не хочу!

– Дед! А что деньги – это так важно? – спросила однажды она. – Важнее всего другого?

И дед ответил:

– Лель! Ведь она такая красавица была, наша Дуся! Да подойти было страшно! Лучшие хлопцы возле ворот ошивались. А тут я – мелкий, кривоногий. Нос и зубы торчком! Тогда уже лысоватый. В общем – красаве́ц еще тот! – Дед улыбнулся. – Да, неглупый! Веселый, байки рассказывал – все девки валялись. Руки ловкие, ум сметливый. Но для молодой женщины это, увы, не главное. В молодости ценят другое. И что я ей мог обещать? Смешливой Дуся не была – на байки мои губки поджимала и взгляд отводила. Называла шутом. Сметливость моя тоже, знаешь ли, была ей до фени! Ну и стал я ее обхаживать разговорами – в Москву тебя увезу, устрою красивую жизнь. В мехах будешь ходить – как царица. Вот она и поддалась. Не хотела в селе оставаться и жить жизнью крестьянской. Очень хотела в столицу.

Все, что обещал, я исполнил, ты это знаешь. Дуся жила как царица. Ни в чем ее не обманул! Только любви от этого у нее ко мне не прибавилось. И это ты знаешь. Хотя думаю, что она вообще была человеком прохладным – из всех своих близких яростно любила только сына. Да и того погубила – любовью своей сумасшедшей. – Дед замолчал.

Дед, дед… Ох, дед! На полчаса бы тебя, хотя бы на полчаса! Прижаться к тебе, вдохнуть запах твоего «Беломора» и тут же успокоиться, прийти в себя. Перестать бояться, раз ты рядом. Услышать твой дребезжащий, скрипучий смех, увидеть слезинку, катящуюся из старческих, слезящихся глаз, и выслушать то, что ты скажешь. Внимательно выслушать, ни разу не перебив. Потому что скажешь ты именно то, чего я так жду. Что я так хочу услышать. Что мне просто необходимо услышать! Чтобы просто… продолжить жить.

И еще – рассмеяться: «А я ведь тоже мужик, дед! Случилось именно то, чего ты боялся! Не смотри на мою внешнюю хрупкость. Так получилось – мужик!»

День Леля провела замечательно: шлялась по торговому центру, как праздная жена богатого человека, а не замороченная проблемами хозяйка большого бизнеса.

Даже позволила себе кое-что – так, пустяки, но пустяки довольно приятные: пару чудесных вязаных тапочек, новую теплую пижамку с Санта-Клаусом (совсем одурела, если по правде). Кое-что из косметики и какое-то глупое и дешевое украшение на Новый год – серебряный конек-салазка с камешками Сваровски. «Ладно, – решила, – конька отдам Юлечке, пусть порадуется».

Ну и кофе выпила, разумеется, и слово не сдержала. Съела большой кусок сладкого пирога – вишни, орехи и взбитые сливки. Стыдно, но вкусно!

Зато из магазина вышла не просто довольная и отдохнувшая, а очень довольная и отдохнувшая! Хотя ноги, конечно, горели – прямо в машине хотелось скинуть модные узкие итальянские ботиночки и влезть в новые теплые тапки.

Вечером дома поняла – ждать звонка бесполезно. Вздохнула и позвонила сама.

Галочка, как всегда, отчиталась и передала трубку Виктору. Голос у него был вялым и недовольным.

– Да, все нормально, если все это можно вообще считать нормальным! – раздраженно ответил он. – Погода испортилась, и мы не гуляли. Воздух и балкон? Да черт с ним, с воздухом и балконом! Ага, «необходим», – передразнил он ее. – Ем? Да нормально! Какая разница что? – Снова укор и раздражение. – И вообще, когда ты приедешь? Тебе не кажется, что все слегка затянулось?

И снова не помогали уговоры:

– Витенька, подожди! Все понимаю – тебе надоело. И мне надоело. И все-таки наберись терпения! Самое главное – покой и распорядок! А это, думаю, у тебя есть! Думай о хорошем – скоро Новый год, и мы будем вместе и дома!

Вот это разозлило его больше всего:

– Новый год? А где буду я? В этот твой Новый год? Здесь, у… – Он осекся. – Да и плевать мне на праздники и на Новый год в том числе! Я домой хочу, понимаешь? Ты-то дома, в Москве! В своей квартире! И похоже, сюда не торопишься!

Обидно? Конечно, обидно! Так обидно, что подступили слезы. Но Леля взяла себя в руки и снова принялась утешать, увещевать, уговаривать, как малого обиженного ребенка. Снова «потерпи», снова «все самое страшное уже позади, скоро мы будем дома, все вместе, семья!».

Говорила и… Нет, верила, конечно! Только запнулась при слове «семья». Не было уже семьи, не было. А вообще она была? Да, наверное, да!

Хотелось бы верить. Иначе грустно совсем.

– Господи! Да, конечно, я бы приехала, прибежала, прилетела в ту же минуту, как только смогла! Неужели ты сомневаешься? Витя, милый! Ты поверь – мне тоже непросто. И надо закончить дела. Важные очень. Иначе… Грузить тебя не буду, но ты уж поверь!

* * *

Во вторник ровно в восемь ее машина подъехала к офису на Покровке.

Это было здание старого купеческого особняка – двухэтажное, с флигелем, нарядным портиком, солидным входом. Перед входом – милый садик с голубыми елками, наверняка посаженными не так давно. Раньше – скорее всего, при прежнем хозяине – здесь стояли не елки, дерево бесполезное, хоть и красивое, а пышные яблони или вишни.

Будка охранника у кованого забора – документы проверил, сухо и молча кивнул.

Да, дом впечатлял! Нет, не роскошью – обычный, крепкий купеческий дом. Подумала про аренду. Точнее – про ее стоимость. А если в собственности? Ну тогда вообще! Хотя положение М. это вполне позволяло.

Вторая охрана в здании, в холле. Все солидно, без дураков – мебель, ковры, деревянные панели на стенах. Мраморная лестница, чугунные перила. Запах уверенности, мощи и денег – очень приличных денег.

Проводили на второй этаж: Георгий Валерьевич вас ожидает!

Перед личным кабинетом еще одна секретарская. Напротив друг друга стоят два стола, за ними сидят красны девицы – одна лучше другой. Все как положено: блондинка и брюнетка. Похожие, словно сестры разной окраски. Мягко улыбнулись, глянули на часы – моментально и автоматически, одновременно.

«Интересно, – подумала Леля, – а спит он с ними по очереди? Светлая, темная… Зебра! Белый шоколад, темный шоколад. Под настроение. Конечно же, спит! Жалко ведь пропускать такую вот красоту! Жалко и несправедливо».

Поднялась блондинка. Очаровательно улыбаясь, плавным жестом изящной руки (кстати, без длинных и хищных ногтей, что говорило о хорошем вкусе) пригласила войти в кабинет, услужливо, но с достоинством распахнув перед ней тяжелую деревянную старинную дверь.

– Георгий Валерьевич! К вам госпожа Незнамова!

Сам сидел за столом.

Первое, что пришло в голову: хорош! Да как – просто картинка из западного журнала. Такой американский сенатор из клана, допустим, Кеннеди – высок, строен, поджар. Легкий загар на красивом лице. Яркие голубые глаза смотрят внимательно и вполне доброжелательно. Небольшая седина на висках – не седина, так, благородное серебро. Руки. Конечно, руки! Женщина всегда смотрит на руки. Здесь тоже все было как надо – длинные пальцы, аккуратный маникюр, бесцветный лак. Узкое – почти незаметное – обручальное кольцо, белый металл, скорее всего, платина. Ну, и костюм – темно-синий, под глаза. И голубая, в мелкую, совсем мелкую полоску, сорочка. Все про себя знает – голубое к лицу.

Впрочем, при такой природе можно и не «украшаться» – хорош и так!

Его легко представить и в теннисном костюме, и в светлых шортах, и в джинсах – такую природу трудно испортить.

На столе – фотографии. Две. На одной – трое детей. Две девочки, мальчик. Хорошенькие, совершенно «картинные» и счастливые дети. На другой – женщина. Молодая, ухоженная, но – видно – за сорок. Гладкое, красивое лицо. Хорошая, добрая улыбка.

Толком не рассмотрела – неудобно. Понятно одно – красавица. И красавица милая. Не высокомерная, судя по взгляду. И еще – довольная жизнью! Это тоже читалось. А как по-другому? Наверняка сидит дома, командует обслугой, занимается детьми. И ни о чем думать не надо. Совсем ни о чем. В смысле – о хлебе насущном. Ну или какой-нибудь приятный бизнес – типа цветочного бутика или салона красоты – они это любят. Не производство, нет! Какое там производство? Одни напряги и головная боль.

«Завидую? – поймала Леля себя на мысли. – Ох, и не знаю… Ей-богу, не знаю! Наверное, да».

Хозяин кабинета тем временем встал.

– Лариса! Рад встрече! Прекрасно выглядишь! Все молодеешь? И как тебе удается? – Приглушенный смешок.

Она – дура! – тут же стала отмахиваться:

– Какое там, молодею! Скажешь тоже!

Дура. Какая же дура! Надо ведь было совсем не так! Истинные женщины не опровергают: «Конечно, молодею! Нашла молодильные яблоки! Где? Ха-ха! Да расскажу! Точнее – покажу! Ага, в густом лесу, за синими морями, за серыми горами! Ой, ну ладно! Хватит, ей-богу! Совсем в краску вогнали!»

И похихикать, похихикать. И глазки построить. И наплевать на блондинку и брюнетку там, за дверью! Что они? Девчонки-дурочки! А ты – ты женщина!

Ладно, хорош! Не научилась – учиться поздно.

Села напротив, глаза в глаза. Кликнул секретаршу – по кнопке кликнул. Попросил зеленый чай. Следит за здоровьем. Правильно, есть что терять.

Зашла брюнетка с подносом. Чай, в вазочке орехи, изюм, курага. Это вам не тортики и пирожные.

На брюнетку не глянул – подождал, пока та тихо прикроет дверь, и кивнул:

– Ну, что за проблемы? И вообще – как дела?

Чуть растерялась:

– Как? Да по-разному! – И принялась излагать свои проблемы. Старалась покороче, поконкретней, чтобы М. не устал и не увяз. Закончила, выдохнула и добавила: – Я не разжалобить тебя хочу, объясняю как есть. Просто все разом, ну, как обычно бывает. Скопом все навалилось. В общем – зебра. Белое – черное. Сейчас вот… совсем черное, просто бездна и мрак, – хрипло сказала она и с испугом посмотрела на него.

Все это время он молчал, опустив глаза. Крутил в руках золотой, дорогущий «монблан», изредка хмурил брови и кивал. Потом поднял на нее глаза.

– Да, Лариса! Сложно. Сейчас вообще все очень сложно – не кредитуют, долги не прощают, по выплатам ждать не хотят. Времена такие, Лариса! Сложные!

Он снова покрутил ручку:

– Ну и чем я могу помочь? По твоему разумению?

От волнения и растерянности она задохнулась:

– Ну… Я знаю твои возможности. Вернее – догадываюсь!

Сказала и испугалась – как он воспримет? Как наглость?

Он вскинул брови и рассмеялся – да? Вот интересно! Нет, правда! Просто сгораю от любопытства! Своего банка у меня, Лара, нет! И тебе это известно. Рычаги воздействия? Это ты называешь возможностями?

Она молчала, опустив голову и чувствуя, как дрожат руки.

– Возможности есть – спорить не буду. Только… и обещать ничего не могу. Ты ж понимаешь.

Не поднимая на него глаз, она кивнула.

– Ну и что получается? – вдруг сказал М. веселым и бодрым голосом. – Попытка не пытка, а, Лар?

Она вздрогнула и наконец подняла на него глаза.

– Ты… правда… поможешь?

Он встал, пожал плечом и улыбнулся:

– Я постараюсь. Точнее – попробую, Лара!

Она вскочила со стула и что-то быстро начала бормотать:

– Спасибо, Георгий! Нет, правда! Спасибо! Спасибо, что принял, что время нашел! Что выслушал и… ну, попытался!

Он досадливо махнул рукой.

– Хватит, Лариса! Я же сказал – постараюсь! – И снова глянул на часы. – Прости! У меня через сорок минут там, на Старой площади, встреча.

Она мелко закивала и схватила сумочку.

– Да, да! Извини! Знаешь, просить всегда… очень сложно! И как мой дед говорил, лучше мы, чем нам! А дед был мудрец… – грустно добавила она и попробовала улыбнуться.

Улыбка получилась жалкой, кривой.

М. уже был не здесь – надел пальто, взял портфель и хлопнул себя по карману – скорее всего, проверяя наличие мобильного.

Потом подошел к ней, неловко стоящей у двери, чуть приобнял и шепнул, наклонившись:

– Я попробую, Лариса! Обещаю!

Ощутила его запах неизвестного парфюма, наверняка не масс-маркет.

Она вздрогнула, смутилась, поникла, почувствовала, как густо краснеет, и первой вышла в приемную. Его задержал звонок. Леля обернулась, он коротко махнул ей рукой, и она, сняв с вешалки свою короткую шубку, стала спускаться по лестнице.

Девицы, блондинка и брюнетка, смотрели на нее не отрываясь. Поймав ее взгляд, вежливо улыбнулись и в ту же секунду уткнулись в компьютер.

Охранник молча кивнул и услужливо открыл дверь на улицу.

А на улице была красота! Короткий первый снег нежно лег на деревья с остатками последних листьев, тронутых осенью, – желтых, бордовых, зеленых. Снег лежал на козырьках подъездов, на крышах и тротуарах – только на проезжей части, под шинами машин, уже успел растаять и превратиться в лужи. Было влажно и очень тепло. Леля остановилась, чтобы глубоко и с удовольствием вдохнуть влажный воздух, и на сердце у нее сделалось спокойно и радостно – он обещал! А это означало, что еще не все потеряно, что появилась надежда и вообще – наверное, все совсем не так трагично, как казалось ей еще вчера и даже сегодня утром!

Ах как же на улице хорошо! Она дошла до машины, села за руль и улыбнулась – впервые за последние полгода, наверное. Ну, может быть, судьба наконец смилостивилась? Сменила гнев на милость? И черная, как мазут, как сажа, как уголь, полоса наконец отступила? И вот забрезжила белая? Такая… зыбкая, ненадежная, прекрасная и долгожданная? Да пора уже, да! Сколько ж можно?

Леля ехала по белому городу, ставшему в одно мгновение самым прекрасным, загадочным и светлым. Ехала и мурлыкала знакомую песенку.

В офис? Да! Пора, мой друг, пора! Хватит! Давай-ка работай, родная! А то, ишь, все небось распустились. Хозяйки нет – нет и порядка! И вообще – она там нужна для поддержания боевого духа. «Помирать нам рановато, – пелось в хорошей песне, – есть у нас еще дома дела!»

Так и доехала – с песнями и прибаутками. В офис вошла строгая, собранная, сосредоточенная – и очень уверенная в себе. Успешная женщина, хозяйка приличного бизнеса. Мать и жена. И все у нее хо-ро-шо!

И все встрепенулись, зашушукались, засуетились – началось движение, все всколыхнулись. И в глазах их читалась надежда – ну, раз она, наша Лариса, подобралась, значит, не пропадем!

К вечеру зашла Юлечка, принесла кофе и поделилась маминым бутербродом – на этот раз с домашним сыром. Долго и робко жалась у двери.

– Что, Юлечка? Что-то еще? – спросила Леля.

Юлечка совсем растерялась, покраснела и тихо спросила:

– Новый год, Лариса Александровна! Что будем делать? В смысле – елку там наряжать… Подарки… Собираться, конечно, не будем? – то ли спросила, то ли констатировала она и грустно добавила: – Не до сборов, конечно.

Леля пару минут молчала. Раздумывала, а потом улыбнулась и сказала:

– Так, Юль! А почему, собственно, нет? Что, закончилась жизнь? Премий и бонусов, конечно, не будет – это понятно. А вот легкий фуршет и подарки… Совсем просто, как ты сама понимаешь. Стол без излишеств, без всякой там рыбы, икры, французских пирожных. Скромно и вкусно – домашние пироги, салатики всякие. Может, сами, а? Как думаешь – справимся? Делали же когда-то! И было вкуснее, чем готовые деликатесы!

Юлечка обрадовалась, порозовела и закивала:

– Да, да! Конечно, Лариса Александровна! Вы правы! Так даже лучше – все домашнее, все свое! Я маму попрошу – вы же знаете, она с большой радостью! И пирогов напечет, и гуся с яблоками сделает! А салаты пусть девчонки нарежут. Подумаешь, сложность!

Леля кивала.

– А вот с подарками – что? Можно, я подумаю?

Леля милостиво разрешила.

Уходя, довольная Юлечка обернулась.

– И елку, да? Надо достать и нарядить?

– Ну, разумеется! Как же без елки? Все-таки главный праздник! Главный и самый любимый.

Жизнь продолжалась.

«Все-таки я неисправимая оптимистка, – с грустью подумала Леля, – или неисправимая дура».

А вечером позвонила Галочка и сказала, что Виктору стало хуже.

Леля забилась, словно пойманная птица:

– Хуже? Что, господи? Болит? Шов? Температура? Ослаб и отказывается от еды? Может, просто хандрит?

Галочка перебила ее:

– Не паникуй! Нет, не хандра – определенно! Хотя он, конечно, склонен к хандре. Да, температура небольшая, но ты же знаешь, что это опасно – субфебрильная, да. Аппетит пропал, глаза на мокром месте, боится – конечно, боится! А кто б на его месте, а? Думаю, ничего страшного – по крайней мере надеюсь! Но я не врач, только лишь медсестра. А здесь нужен врач. Да, позвонила, конечно! Да, господину Штольцу. Сказал, что завтра нужно приехать. В чем дело? Ну конечно же, точно сказать не может! Ты о чем, Леля? Да, так бывает, он успокоил меня. Хотя выводы делать рано. Но и панику разводить – тем более! Слава богу, что он, Виктор, здесь, что не уехал. Мы с тобой все решили правильно! Такси заказала, завтра повезу его прямо с утра. Тебе? В смысле – ехать? Ну, я не знаю! Это решать тебе, Леля. Ты же жена! Вот прямо сейчас – думаю, нет. День или два – и все будет ясно. Что тебя дергать сейчас? Думаю, что неразумно. В общем, так – завтра жди моего звонка! После обеда, не раньше. Пока анализы, исследования, пока не станет что-нибудь ясно. И не дергайся, слышишь? Я изо всех сил его убеждаю, что так бывает, что это нормально. Но ты же его знаешь! Конечно, впал в транс! Господи, да не благодари ты меня, ради бога! Это же был мой выбор и мое решение. Мы же подруги, Леля. О чем говорить? И успокойся, пожалуйста! И жди звонка.

Леля медленно нажала отбой и замерла. Вот тебе и белая полоса, долгожданная! Только, казалось, вздохнула, точнее, чуть выдохнула. Галочка, умница Галочка! Четкая, ровная и очень разумная Галочка. Как с ней спокойно! Правда, это ведь не с ее мужем плохо. Так. Надо взять себя в руки и слегка, чуть-чуть, обождать. Надо быть разумной, спокойной и хладнокровной.

Потому что если сорвется она, то совсем будет худо, совсем.

Все, договорились! Сама с собой договорилась. Да и Галочке обещала – никакой паники. Ждем результатов.

Может, все еще ничего? Все обойдется? Берем себя в руки и ждем! В конце концов, им там еще хуже. Бедная Галочка, моя дорогая подруга! Терпит капризы – делает то, что должна делать я! Бедный мой муж. Как же ему тяжело…

А сейчас таблетку снотворного – и спать. Спать, спать, спать.

Чтобы выдержать завтрашний день. Чтобы быть на ногах. Чтобы вообще – быть!

Быть и решать все проблемы.

И снова ждать ее, белую… Где же ты так задержалась?

Проснулась рано, но выспалась. Встала бодрой, готовой на новые «подвиги», эх. Посмотрела в интернете билет – билет был, но в декабре цены скакнули – да как! Понятно, народ собирается на зимние каникулы в Европу – гулять, веселиться, шататься по магазинам – пришло время новогодних скидок и прочих радостей. Снова вспомнила, как они любили уехать куда-нибудь перед любимым праздником – Франция, Италия, Германия. Как сказочно были украшены улицы и дома перед рождественскими каникулами – разноцветные елки, цветные фонарики, инсталляции с Санта-Клаусом, рождественские картинки с вертепом и новорожденным Христом. Европа сверкала, переливалась, звенела колокольчиками, одуряюще пахла корицей, ванилью и счастьем. В Риме с тринадцатилетней Катькой шатались по улицам днями напролет – Виктор терпеливо ждал их в отеле и выбирался в город нечасто. Магазины он ненавидел, сырая погода ему не нравилась, но он был терпелив и любезен – лежал в номере, смотрел телевизор или читал.

Леля, конечно, нервничала: «Как там папа?» А Катька злилась и тащила ее в очередной магазин или кафе. А потом они возвращались в отель, хвастались покупками, раскладывая их на кроватях, призывали его радоваться вместе с ними и шли ужинать.

Полюбился небольшой ресторанчик возле отеля – просто соседняя дверь. Там по вечерам зажигали камин, они усаживались возле него, слушая, как трещат и вспыхивают полешки.

Брали бутылку кьянти и заказывали кучу еды. Катька требовала и пиццу, и спагетти, и, конечно, десерт – боялась, что не наестся.

И Леля тогда сделала себе послабление – наплевать на фигуру, однова живем! – и тоже уплетала спагетти, особенно любимые, с вонголе, маленькими ракушками. Тихо играла музыка, камин горел теплым светом, а рядом были самые родные, самые близкие, любимые, самые-самые.

Она была счастлива тогда, очень счастлива! И думала: «Какая же я молодец! Ах какая же я умница, что сумела вот так украсить, расцветить их жизнь. Эх, прав был мой многомудрый дед: “Деньги, Лелька, страшная гадость! Сколько из-за них происходит дерьма! Но как они украшают нашу серую жизнь! Какое несут удовольствие!”»

Виктор по магазинам не ходил, а вот подарки принимал с радостью – конечно, они с Катей его не обижали – покупали ему и свитера, и брюки, и прочее. Хорошие тряпки он, между прочим, любил. Хотя угодить ему было непросто. И все эти подарки он принимал так, «между прочим». Что тоже было чуть-чуть обидно. И все же они были счастливы в том декабре… Счастливы, да.

Домой возвращались тридцатого под вечер – Новый год было решено отпраздновать дома, уже тогда стоял их дом, новый дом… И все это было радостно и символично – Новый год в новом доме. Они так и говорили: «Мы едем в дом, что у нас в доме?»

Из аэропорта поехали прямо туда. В доме было прохладно, но протопились быстро, и началась жизнь.

Первую ночь Леля не спала – прислушивалась. Прислушивалась к новым звукам – скрипу полов и дверей, шуму ветра за окном, тихому подвыванию метели. Новое место, новая кровать…

Заснула под утро, а когда открыла глаза, замерла от восторга – за окном чуть покачивалась высоченная ель – точнее, покачивались от ветра ее могучие, мохнатые ветки, щедро присыпанные сверкающим снегом.

Небо было отчаянно синим, и бледно светило прохладное зимнее солнце. Прямо из детства – яркий морозный денек. Она вскочила и босиком подбежала к окну – снег, серебристый, блестящий и яркий, переливался на утреннем солнце.

Припорошенные деревья стояли торжественно-нарядные, словно приодетые к Новому году. Ах, какая же красота! И какая чудесная, тихая радость! Сердце сладко и громко отсчитывало учащенные от восторга удары. Это и вправду был восторг – искренний, настоящий, глубокий и радостный. И снова: «Ах, какая же я молодец! А как они сопротивлялись! Как уговаривали меня это не делать! Как убеждали, что дом им не нужен! И вот оно, счастье! Тут, за окном! Тут, в доме! И вообще – везде и вокруг!»

Леля быстро оделась и спустилась на первый этаж. Было еще чуть нежило, не обжито. Она стала разбирать чемоданы и вытаскивать разные штучки, привезенные из поездки, – шары, гирлянды, прозрачного и светящегося Санту в красном кафтане. И через час дом был принаряжен и готов к празднику. Потом она села пить кофе – и любоваться.

«Счастье, счастье, – твердила она, – вот оно, счастье! Свой дом, свои елки за окном. Свой Санта-Клаус с лукавой улыбкой. – А потом вспомнила о своих обязанностях матери и жены. – Так, хватит! Хватит рассиживаться и вообще умиляться. Впереди трудный день – готовка, праздничный стол. Ох, да – завтрак! Скоро проснутся любимые и дорогие. Поторапливайся-ка, матушка! Хватит балдеть и нахваливать себя – прекрасную и замечательную. За работу, моя дорогая. А то, что ты – умница, это ты знаешь и так».

Вскоре выползла и сонная дочь, удивленно озираясь и широко позевывая:

– Мам! А ты что, уже? – удивилась она, обводя глазами гостиную – Ну, ты даешь!

Потом спустился и муж.

Они вышли на улицу. И замерли от восторга и удивления – это был настоящий морозный подмосковный предновогодний денек – как по заказу! И даже обнаружились два пузатых красногрудых снегиря на ветке – вот уж и вправду чудо! Из Москвы снегири давно улетели.

Они гуляли по лесу, пробовали кидаться снежками и лепить снежную бабу, но снег был рассыпчатым, сухим – бабы и снежки не лепились, однако настроения это не испортило и радости не убавило.

А потом Леля побежала в дом – дела ждать не собирались – и принялась за готовку. Ну, что успела – конечно же, любимое оливье – куда ж мы без него! И привезенные римские деликатесы – колбасы, ветчина, сыры. А на горячее – гусь! Своего часа он ждал в морозилке. И прекрасен был тот день и тот праздник. Прекрасно было то время – все были здоровы, все были вместе… все были счастливы. Время белой полосы – справедливой, щедрой и доброй.

Да, отвлеклась… Так что там с билетами? И что с Новым годом? Что, кстати, с билетами обратными? На какое число их заказывать? Вот уж дилемма. И сколько билетов? Два? Ей и мужу? А число? Ничего не было понятно. Совсем ничего – сумеют ли вернуться оба? Успеют ли к празднику? Или ей снова возвращаться одной? Эх, полосатая жизнь!

А деньги-то считаны – другие времена, другие обстоятельства… Так что же делать с билетами? Ломала голову долго – а потом решила: по поводу обратных будет ясно сегодня, когда она узнает, что там да как. А вот туда надо брать – и брать на завтра. Естественно. Хотя и с этим разумнее было бы подождать – Галочка, в общем, права! И еще – не психуем и ждем результата. А там уж принимаем решение.

Стало чуть легче, и она решала поехать в дом – воскресенье, на работу ехать не надо. А сидеть и ждать Галочкиного звонка невыносимо.

Да и нужно глянуть – как там и украсить его к Новому году, достать игрушки, гирлянды, фонарики. Украсить, да. Хотя есть сомнения, что праздник они встретят там, и большие сомнения, надо сказать. Но верить надо в хорошее. Потому что плохое подъедет – без нас, без нашего ведома.

Участок был расчищен – спасибо Ивану, охраннику и смотрителю. Кстати, не забыть отнести ему денег – за верную службу. Господи, снова деньги… Только теперь откуда их брать?

Леля вздохнула и открыла дверь в дом. Было немного прохладно: зимой дом подтапливали, а не топили – приезжали они туда редко. Прибавила отопления и вышла на улицу срезать у елки несколько веток – их и украсить. Пусть не целая елка, но все равно празднично и нарядно. И будет пахнуть хвоей и праздником. Потом принялась за работу – вытащила коробку с елочными игрушками, села на пол и стала их разбирать.

Вытащила того самого смешливого Санту, лукавца из Рима, и заревела белугой. Сидела на полу и ревела – вспоминала тот год, ту поездку, тот праздник… И те ощущения – покоя и полного, безграничного счастья.

Вот тогда-то, именно в ту минуту, раздался звонок. Схватила трубку, в уверенности, что это Галочка. Но это была не Галочка, дочь. Катька ревела и кричала – ревела и кричала так, что невозможно было разобрать слов.

– Что-что? Не поняла, Кать! – пыталась вклиниться в эту истерику Леля. – Повтори, ради бога! Да что случилось-то? Что? Ты что говоришь? Господи, при чем тут «не хочу жить и все надоело»?

Наконец услышала – дурочку ее любимую бросил Гвендаль, ее французский бойфренд. Сказал, что разлюбил, – как все просто! У них, молодых, все просто пока! Тот «просто разлюбил», а этой «просто не нужна эта жизнь»! «А зачем, мам?»

Еле остановила, еле перебила и принялась утешать, уговаривать и успокаивать:

– Дурочка моя маленькая! Девочка моя дорогая! Любимая моя самая! Самая лучшая, самая красивая, самая умная! Да наплевать на этого идиота! Он разлюбил! Ха-ха! Да пошел бы он к черту! Тоже мне – герой! Тоже мне – красавец! Хилый и дохлый твой Гвендаль! Гвендаль – Пендаль, ты поняла? И вообще – на бабу похож! Жидкий какой-то и женственный! Тощий, вертлявый, волосики редкие! Не редкие? Да и хрен с ним! Пусть и густые – все равно хрен! Значит, просто не мытые! Мытые? Хорошо, пусть будут мытые! И носатый, кстати! Очень носатый твой Пендаль! Все французы носатые? Тем хуже для них! И морда вечно недовольная! Что, тоже у всех французов? Ага, не у всех! Значит, тебе достался такой непромытый и такой недовольный! Хорошо, хорошо! Тогда – недовольный! Пусть будет промытый, окей! И все равно какой-то женоподобный! Бабообразный твой Пендаль, вот! Ничего мужского, честное слово! Как – что такое я говорю? Я тоже женщина, Кать! Нет, ты не ори! Ты мне просто поверь!

А дочь продолжала кричать, перебивала ее и снова захлебывалась в слезах.

– Мир не кончается на твоем Пендале, слышишь? – пыталась вразумить дочь Леля. – И жизнь не кончается тоже! Ах, какая беда – со своим парнем рассталась! Прямо рухнули небеса! Катя! Возьми себя в руки! Я не прошу – я просто требую! Да, первый мужчина – я понимаю! Если все это можно вообще назвать мужчиной! Что я «опять»? Да правду я говорю! А кто тебе ее скажет, кроме меня, матери? Не по чему там убиваться, слышишь? Не по чему и не по кому! И сколько их у тебя еще будет! – тут она демонически захохотала. – Папа? А что – папа? Тоже не айс? Да, папа – не айс! Но он хотя бы красавец! У папы фактура! И есть на что посмотреть! Хоть выйти было не стыдно! А с этим твоим… уж ты извини! Ты же у нас красавица, Кать!

И так по второму кругу, по третьему, по четвертому.

Пока Катька не заорала:

– Ты меня просто достала, мам! Ты так ничего и не поняла! Ничего! И все, что я тебе сказала, – чистая правда! Я жить не хочу! Мне это неинтересно!

Нажала отбой – все.

Леля еще минут десять сидела на полу, в той же позе. Рядом валялся Санта, со своей дурацкой, счастливой улыбкой. Дурак.

Зато теперь все стало ясно – в смысле, что надо делать. Поднялась с колен, отряхнулась, одернула свитер и пошла в прихожую надевать сапоги и пальто. Билеты в Париж решила заказать позже.

Была сосредоточенна и решительна. Так происходило всегда в самые ответственные моменты.

Ах черная полоса! Сволочь! Никак не сдаешь позиций, никак…

Билет обошелся во столько, что лучше просто забыть. Ничего не соображая, побросала в сумку какие-то вещи, выгребла оставшиеся деньги – ну, хоть что-нибудь! Хоть чем-то порадовать Катьку, если, конечно, удастся.

Эх, жизнь… Крутишь, вертишь, выжимаешь и отжимаешь – как мокрую тряпку. А все равно – будем карабкаться, стремиться и жить – как бы нас ни ломало!

В такси в аэропорт набрала номер Галочки. Подумала, что не бывает же, чтобы сразу в одну воронку? «Пожалуйста! Ну не железная я! Совсем не железная!»

С каждым гудком сердце билось сильнее. Конечно, уговаривала себя, что Галочка занята, отошла или вышла, уснула, наконец! Или присела поесть. А сердце билось так, что перехватило дыхание – вспомнила, как совсем маленькой просила у Бога: «Миленький дяденька Бог! Пожалуйста, помоги!»

Наконец на десятый гудок – Леля отсчитала – Галочка взяла трубку. Говорила коротко и тихо – наверное, Виктор был рядом. Хотя – какой «рядом»? Десятый час вечера, больница давно закрыта для посещений. Галочка давно должна быть дома.

– Ты спала? – перебила ее Леля, хоть как-то пытаясь разъяснить ситуацию.

– Спала? – удивилась Галочка. – Нет, что ты! Я только что его покормила. Да, так поздно совсем ни к чему, но весь день ничего не ел – волновался.

– Галочка! – закричала Леля. – Да что там у вас? Что с Виктором, господи!

Галочка пару секунд помолчала. Обиделась на Лелин крик? А потом ответила ровным и бесстрастным голосом:

– Леля! Все не так плохо и не так страшно! Да, есть кое-какие проблемы, вполне разрешаемые. Придется, конечно, полежать пару дней. Ты знаешь, здесь попусту держать не будут! Не беспокойся, он чуть пришел в себя, вот, видишь, поел. Настроение, конечно, не ах, но это ж понятно!

– Галочка! Спасибо тебе! – торопливо лепетала Леля. – Спасибо тебе! Да если б не ты! Если бы тебя не было там… Да я бы не справилась вовсе! Я бы совсем загнулась, поверь! Ты для меня, для нас с Витей просто ангел, посланный Богом! Я никогда не смогу ответить тебе и отблагодарить! За все, слышишь, Галочка! Просто потому, что нет всему этому цены!

Ну и все в таком духе, давясь слезами и хлюпая носом.

Шофер с удивлением смотрел на нее в зеркало. Да наплевать! Наплевать на полосатую! У мужа – дай бог – все образуется. Катьку она утешит и успокоит – она же мать, в конце концов! А М. … Он же обещал! И он же правда – всемогущий! «Справлюсь!» – твердила она про себя. А выйдя из машины, извинилась перед водителем:

– Простите, ради бога, мою… истерику!

Тот кивнул:

– Всякое в жизни бывает! Удачи вам! И все обойдется!

Странно и смешно, но почему-то эти простые, шаблонные слова придали ей сил. И она поверила в них – в подтверждение своих же мыслей.

* * *

В Париже, как и ожидалось, было холодно, промозгло и очень сыро. Из Де Голля она обычно добиралась на экспрессе – очень удобно, – но сегодня взяла такси. Не терпелось скорее добраться до Катькиной квартиры и схватить дочь в охапку. А если ее нет дома, просто подождать, приготовить что-нибудь вкусненькое, ее любимое – например, жареную картошку. Господи, а есть ли у дочери дома картошка? Большой вопрос! Да черт с ней, с картошкой! Просто будет ждать ее, и это главное!

На Курсель, у Катькиного дома, вышла из такси и глянула на окна. Свет был приглушенный, почти незаметный, но был! Значит, дочка дома – уже хорошо!

Выдохнула и вошла в подъезд.

Перед Катькиной дверью снова выдохнула: «Господи, дай мне сил! И еще – слов. Слов утешения». И наконец постучала. Дочь возникла на пороге не скоро – минуты через три. Эти минуты показались Леле вечностью, она уже искала в сумочке ключ.

Катька стояла как в ступоре и во все глаза изумленно смотрела на мать. Наконец произнесла:

– Это ты? – словно все еще не веря в происходящее.

Леля вздрогнула и попыталась улыбнуться:

– Ну и что стоим? Может, в дом пригласишь?

Сказала это легко, непринужденно и даже весело – словно не видела Катькину смертельную бледность, искаженный рот и совершенно больные, несчастные, «мертвые» глаза.

Дочь отступила и прижалась к стене.

В коридоре было темно. Леля нажала на выключатель, вспыхнул свет, Катя вздрогнула, и ее лицо исказилось словно от боли.

Леля неторопливо сняла ботинки, потом куртку, потерла как будто бы замерзшие руки и улыбнулась.

– Ну, дочь! Ты мне не рада?

Катька дернулась всем телом и тихим, свистящим, страшным шепотом медленно произнесла:

– Что, сопли мне вытирать приехала? По головке гладить? Сказать, что это фигня? Что таких, как он, у меня будет сто? И что он не стоит моего пальца? И что он вообще говно и подонок?

Сопли мне вытирать не надо – есть носовые платки! Уговаривать тоже – это наивно! И вообще, кто тебя звал? Ты. Меня. Раздражаешь! – медленно произнесла дочь. – Слышишь? Еще там, в Москве! Дурацкие твои уговоры и утешения – типа, у тебя еще будет таких миллион! Мама, – закричала она, – а мне нужен он! Ты понимаешь? И на весь миллион мне наплевать!

Леля в изнеможении опустилась на корточки.

– Катя! Столько вокруг горя, господи! Столько горя и слез! Столько болезней – ужасных, смертельных! Твой папа… Он снова в госпитале. Ему стало хуже. А ты… Ты рыдаешь из-за какого-то… – Леля запнулась.

– Он – не какой то! – выкрикнула дочь и быстро пошла в комнату.

«Что делать? Что делать-то? – подумала Леля. – Что мне делать со всем этим?»

Она поднялась и подошла к двери Катькиной комнаты.

– Катя! – закричала она. – Ты меня что, выгоняешь? – И заплакала: – Доченька, миленькая моя! Девочка моя дорогая! Что же ты сердишься на меня? Я же… Я волновалась! Мне так хотелось тебя обнять! Пожалеть, да! А что тут плохого? И чтобы ты пожалела меня! Мне это тоже необходимо! Я так устала, доченька! Мне так тяжело. Ну кто у нас есть, кроме друг друга?

Она плакала, что-то бормотала, и ей казалось, что говорила она сейчас не с Катькой – вернее, не с ней одной. Она говорила с собой и с кем-то еще – словно ее могли услышать и пожалеть.

Вот только – кто?

– Мам, уезжай! – услышала она тихий, но твердый голос дочери. – Пожалуйста, уезжай! Мне так будет легче, поверь! Я хочу быть одна!

Леля осела на пол и заревела. Катька дверь не открыла. Все слышала, а не открыла. «Такие дела», – подумала Леля и медленно, тяжело поднялась с пола, словно столетняя старуха. Пошла в коридор, надела ботинки и куртку, еще раз оглянулась на Катькину комнату и открыла входную дверь.

– Катя! – жалобно выкрикнула она хриплым голосом.

Дверь не открылась, и дочка не вышла.

Еле волоча ноги, Леля стала медленно спускаться по крутой чугунной лестнице. На улице завывал ветер, становилось холодно, промозгло.

Куда? – вяло подумала она. В отель? В какой? Где сейчас она найдет этот отель, в одиннадцать вечера? Где найдет машину? И даже если ей сказочно повезет и такси остановится, как, со своим несчастным и хилым французским, она объяснит, что ей нужно?

Она шла по улице, забыв накинуть капюшон и застегнуть куртку. Увидела неяркий свет – какое-то кафе? И вправду кафе – крошечная забегаловка восточного типа. Шаурма, что ли?

Толкнула дверь, и на нее пахнуло прогорклым маслом, острыми пряностями и теплом. За стойкой стоял смуглый молодой парень с красивым и жестким лицом. Она подошла к прилавку и попросила чай – горячий, обязательно горячий. И если можно – с лимоном и сахаром. Он молча кивнул, а она села за одинокий пластиковый стол.

Чай он принес моментально и ушел в подсобку. Леля глотала чай и смотрела в окно. Там, за окном, было совсем пусто – ни одного пешехода, ни одной машины – ничего и никого. Только по-прежнему ветер скручивал верхушки деревьев, трепал голые сиротские ветки и завывал, завывал…

Продавец занимался своими делами – протирал прилавок, что-то убирал, чистил, изредка поглядывая на странную позднюю посетительницу. Леля поняла – он хочет закрыть свое заведение. Она мешает ему. Она встала, подошла к стойке и достала кошелек.

– Сколько с меня?

Он задумался, махнул рукой и осторожно спросил:

– Мадам! Я могу вам… помочь?

– Можете! – вдруг оживилась она. – Мне нужен отель. Абсолютно любой отель – хорошо бы где-то поблизости! Отель на одну ночь, вы понимаете? Наверное, надо вызвать такси? Оно быстро приедет, как вы думаете? Так получилось – мне негде сегодня ночевать, понимаете?

Он кивнул:

– Да, я все понял. Я все понял, мадам! Такси… – он задумался. – Да я вас сам отвезу! На соседней улице есть отель – вполне нормальный отель – на одну ночь! – И он впервые улыбнулся. – Вот туда мы и поедем! Сейчас я все закончу, окей? Минут десять, не больше, и мы поедем в отель! – повторил он, вопросительно глядя на странную женщину с очень сильным акцентом.

А «странная женщина» слабо улыбнулась.

– Спасибо, спасибо! Вы так меня выручили! Просто… спасли.

Минут через десять они вышли на улицу, и парень подогнал машину – старенькое «Рено».

Леля села на сиденье и закрыла глаза – страха не было. Хотя на секунду подумала: «А вдруг? Вдруг он… Здесь сейчас совсем неспокойно! Хотя глупости, вряд ли. Что я придумала? Совсем рехнулась, ей-богу! На черта я нужна ему?»

Через минут десять машина остановилась.

– Приехали, мадам!

И вправду над подъездом слабо горела вывеска – Отель «Шоколад».

Она усмехнулась: «Господи! И здесь шоколад!»

Парень, ее благодетель и спаситель, зашел вместе в ней в маленький холл, где пахло обычными сладкими отдушками, которые так любят владельцы подобных мест. За стойкой ресепшн – метр на метр – стояла сонная девушка с глуповатым и красивым лицом. Парень кивнул ей, и она, казалось, ему обрадовалась.

Леля протянула свой паспорт, и оба, парень и девушка, с удивлением глянули на его красную обложку.

– О, Россия! – воскликнула девушка.

Леля устало подтвердила:

– Россия.

Тут же ей выдали ключ – массивный, металлический ключ из прошлого века.

Парень улыбнулся:

– Прощайте, мадам Незваноф! – смешно исковеркал он ее фамилию.

Леля протянула ему руку.

– Я. Никогда. Вас. Не забуду, – сказала она срывающимся голосом, очень боясь в очередной раз разреветься.

Он смутился.

– Все в порядке, мадам! Все мы – люди, окей? – Открыл входную дверь. И обернулся. – Все будет хорошо.

Красивая заспанная девушка-портье проводила ее на второй этаж – по очень узенькой лестнице, устланной потертым темно-синим ковром. Номер был крошечным, игрушечным – сразу, прямо с порога, можно было бросится на кровать. Собственно, так Леля и сделала, успев, правда, скинуть ботинки. Проснулась только к двенадцати, не понимая, где она. Села на кровати и отодвинула занавеску – за окном была сказка! Тихий, спокойный, светлый заснеженный город. «Когда выпал снег? – подумала она. – Наверное, ночью». Нашарила на полу свой мобильник – зарядки оставалось совсем чуть-чуть, на один звонок, не больше – и набрала номер дочки.

– Катя! – крикнула она. – Я еще здесь! Совсем недалеко, ты меня слышишь?

– Мама, – ответила дочь, – я тебя слышу. Ты меня извини. И еще – пожалуйста, уезжай! Мне так будет легче!

Леля откинулась на подушку и закрыла глаза.

Все будет окей, говорите?

И еще вспомнила: в детстве, когда Катька обижалась или у нее случались переживания, она всегда запиралась в комнате и объявляла, что хочет остаться одна.

Вот так получалось. Вот так. Пыталась припомнить себя молодую – а как было у нее? Ну, когда было особенно грустно, плохо, тоскливо. Страшно. Когда казалось, что это край, это – все. Конец жизни, конец мечтам, конец всему? Вспомнила – пока был жив дед, летела к нему: «Дед, как же так? Как это вообще может быть?»

Дед слушал молча. Ну а потом говорил, чуть покашливая от волнения: «Лелька! Да это жизнь! Как она есть – глупая, смешная, веселая. Кошмарная, беспощадная, жесткая и жестокая – а другой она не бывает, поверь! Зебра, вот! Полосатое такое животное – черная полоса, белая. Кончится одна, начнется другая! А сейчас поплачь, милая! Поплачь, если хочется! Со слезами выходят тоска и печаль. Вот вам, бабам, легко! Нарыдаетесь – и пожалуйста! Даже глаза светлеют. А нам, мужикам? Хочу зареветь – а не получается, нет. – И дед засмеялся – скрипуче, шершаво, родно. – А сейчас, милая, пойдем выпьем чайку! С мятой и смородиной, а?»

Шли на кухню, пили чай. И вправду – чуть отпускало. Совсем чуть-чуть, но уже было легче.

Всегда бежала к деду, всегда – за утешением, советом. За мудростью его простецкой и верной.

А когда его не стало, тогда разговаривала с ним с неживым. Просто про себя. И ей казалось, что дед все слышит и все понимает. И еще она слышала – явственно слышала – его кряхтение и тихий смех. Скажешь кому – засмеют.

Получалось, что дочери она не нужна. Но Леля уговорила себя, что чужое мнение надо уважить. Все же мы разные, правда? Хотя было так обидно, так горько. Хоть плачь. Ну и отревела свое, как положено, лежа в крошечной комнатке в странной маленькой гостиничке под названием «Шоколад». В прекрасном, но совершенно чужом городе Париже. Самый странный ночлег в ее жизни. Самый странный приют.

Отревела и «пошла в жизнь» – тоже выражение деда: «Пора в жизнь, Лелька! Она ждать не будет».

Умылась, оделась, заправила кровать и вышла из номера.

Девушка-портье разговаривала по телефону. Увидев Лелю, тут же разъединилась и улыбнулась. Была она гладко причесана, чуть подкрашена и свежа. На Лелин вопрос, где можно выпить поблизости кофе, тут же засуетилась и предложила кофе сварить – завтрака, мадам, у нас, к сожалению, нет. А вот кофе – пожалуйста! Присядьте, прошу! И через минут пять запахло кофе, и это был запах надежды и жизни.

Вынесла на маленьком подносике ароматно дымящуюся чашку, сливки в молочнике, сахар и крошечные печенья, пахнувшие шоколадом, – понятно, отель «Шоколад».

Снег за окном уже быстро таял, и торжественность момента таяла вместе с ним. Девушка заказала такси:

– До аэропорта? Окей! Удачи вам, мадам! И поверьте, все будет отлично!

Леля выдавила из себя улыбку, в носу защипало.

Подъехало такси, и она вышла на улицу, еще светлую от оставшегося снега.

Напротив, у магазина, стояла голубая елочка, которую украшала худенькая девушка в одном свитере и в красной высокой вязаной шапке с помпоном. Она вставала на цыпочки, пытаясь достать верхние ветки, и громко смеялась.

Леля вздохнула, улыбнулась и села в машину.

Новый год. У всех праздник. У всех, кроме Лели. Все думают о подарках близким, украшении дома, о праздничном столе – обычные хлопоты, обычная предновогодняя суета. Такая обычная и простая. И очень необходимая – все это она поняла только сейчас. По дороге набрала телефон всемогущего М. Тот не ответил – все понятно, занят. Мощный и серьезный человек, что удивляться или расстраиваться?

Билет до Франкфурта обнаружился только на через два дня! Господи, вот повезло! Умоляла посмотреть бронь – служащий, молодой и симпатичный, но с такой недовольной и неприветливой физиономией, ответил, что на бронь рассчитывать смешно – вряд ли, мадам. На сегодня – точно нет. И на завтра – думаю, тоже. Рождество – вы ж понимаете! Такое почти не бывает. Словом, звоните завтра и узнавайте – вдруг вам повезет!

Но на везение она не рассчитывала – черная полоса везения не предполагала, увы… Не предполагала и не предлагала – такая зараза. Что делать? Да ничего! Взять машину, поехать в центр, снять нормальный отель, если повезет, и – ждать. «Ну ничего, – уговаривала она себя. – Все даже неплохо! Пошляюсь по городу – сейчас, под Рождество, он особенно красив. Посижу в кафе. Пройдусь по магазинам. Покупать, конечно, ничего не буду – просто поглазею, и все, разве что порадую себя какой-нибудь мелочью – тоже лекарство! Когда не в твоих силах изменить обстоятельства, просто прими их, и все – старая мудрость.

На секунду подумала – взять в аренду машину? Рвануть туда на колесах? И тут же отмела – дороги под праздник очень загружены. И еще обещали дождь со снегом и плохую видимость. Нет, рисковать она не имеет права!

Главное, чтобы повезло с отелем – а перед праздниками и это довольно сложно… А возвращаться к милой девушке в отель «Шоколад» совсем не хотелось – там остались ее слезы и та страшная ночь.

И снова такси, и снова дорога в город. И снова деньги, чтоб их… А здесь повезло!

Номер нашелся, светлый, небольшой, как обычно бывает в Европе. Но с видом на Вандомскую площадь. Уже хорошо!

И Леля исполнила все, что задумала, – много гуляла, заходила в кафе и все время думала о Катьке. Дочь совсем рядом – вдруг позвонит? И вот тогда она примчится! Или позвонит Леля, а Катька скажет: «Мам! Я скучаю! Ты меня… прости!» И Леля примчится. Тут же примчится! «Всего полчаса – и я ее обниму, забыв все обиды и боль, – думала Леля. – Это же мой ребенок, и ему сейчас плохо. Наверное, хуже, чем мне. Дикость какая – я праздно шатаюсь, как медведь-шатун, по этому нарядному рождественскому городу, где повсюду спешат озабоченные и счастливые люди, занимаю себя всякой ерундой, пытаюсь убить время, а совсем рядом, в получасе езды, страдает моя дочь. Невыносимо страдает моя глупая, маленькая девочка. Ни обнять тебя, ни утешить. Ни поплакать вместе с тобой».

В Галери Лафайет она выбрала Катьке подарок. Все-таки Новый год, как ни крути. Пусть ребенок хоть чуть-чуть, да порадуется! Упаковала все – новый свитер, перчатки, серебряные сережки с голубой бирюзой – в красивую коробку. А еще пушистого маленького мишку в клетчатом костюмчике и коробку марципанов – дочь их любила. Ну и открытку: «Катька! Я очень тебя люблю!» И заказала доставку – с уточнением: если мадемуазель Незнамовой не будет дома, оставьте посылку консьержке.

Ну и конечно, купила подарки мужу и Галочке. Глянула на остаток на карточке и ужаснулась. А что делать? Ведь Новый год. Весь день набирала телефон М. – он по-прежнему не отзывался. И уже все это казалось странным.

А вот Галочка трубку тут же взяла.

– Как дела? Да все нормально. Все по-прежнему, да. Послезавтра выписывают. Совсем? Думаю, нет. Сказали, что через неделю снова уколы.

Про то, что приезжает, Леля не сказала – пусть будет сюрприз. На следующий день выходить было совсем неохота – провалялась целый день в кровати. Спала, смотрела телевизор и снова спала – набиралась сил. И все время, конечно же, набирала номер телефона М. Трубку снова не брали. К вечеру позвонила ему в приемную. Секретарша сразу ответила. Леля подумала – блондинка или брюнетка? Даже голоса у них были одинаковые.

Попросила представиться и ответила:

– Георгий Валерьевич уехал. Надолго? Надолго. Будет отсутствовать почти полтора месяца – командировки, а потом зимние каникулы, как понимаете.

На вопрос Лели, не передавал ли он для нее информацию, ответила жестко, с вызовом:

– Ничего для вас нет!

Леле показалось, что она ухмыльнулась.

Вот так – и она все, разумеется, поняла. Укрылась с головой одеялом – вот так. Выходит, у нее нет больше бизнеса. Нет как не было. Все зря. Все эти годы. Весь этот труд. Вся эта каторга – с кредитами, займами, потугами и усилиями. Все зря. Все для кого-то – для дочери, мужа, когда-то – для мамы… Жаль, что не успела додать ей многого – мама ушла еще до ее грандиозных успехов и приличных денег.

Как жить, а? Как жить дальше?

Зачем он обещал, зачем обнадежил? Допустим – не получилось. Хотя верилось в это с трудом – он всемогущ, этот М.! Звонок в банк, и ему не откажут – слишком крупная фигура, большой авторитет.

Не получилось? Или не захотел, чтобы получилось? Не захотел просить, обращаться? Ведь там как – сегодня ему, а завтра он, все понятно. Ради чего ему обязываться? Ради нее? Да кто она ему такая? Правильно – никто.

И все-таки можно было взять трубку и просто ответить: «Да, извини, не получилось». Или просто – «не получилось». Даже и не надо извиняться!

Пролежала до вечера, до темноты, укрывшись с головой одеялом. Как будто отгородилась от этого мира, не хотела видеть эту жизнь, «идти» в нее, нырять, чтобы…

От дочки пришла эсэмэска: «Спасибо, мам». Всего-то два слова.

Ну, хорошо хоть так.

Леля оделась и вышла на улицу. Снег окончательно растаял, словно и не было, – Европа. Долго бродила по улицам, наматывая круги – чтобы хоть чуть отпустило. Промерзла до костей – зябко, сыро, промозгло. Вернулась в отель. А на ночь приняла таблетку – поняла, что так не заснет.

Перед сном – вот вопрос, будет ли он? – позвонила мужу.

– Витя! Я завтра к тебе прилечу!

Муж молчал.

– Слышишь, Вить?

– Да? – с сарказмом ответил он. – А зачем?

Она растерялась:

– Как – зачем? Прости – не поняла!

В трубке молчали.

– Я не слышу тебя, Вить! И ничего не понимаю!

Муж хмыкнул.

– Вот это точно – не слышишь! А насчет не понимаешь – все верно, Леля! И я не понимаю тебя! И скорее всего, не понимал никогда!

В трубке раздались гудки.

Леля сидела на кровати и смотрела в одну точку. Поймала себя на мысли, что не может вздохнуть – словно в грудь вбили железный кол. Сколько так просидела – сама не заметила. Потом медленно встала и прошлась по мягкому ковру. Почувствовала, как дрожат колени и подгибаются ноги – ох, не упасть бы. Рухнула в кресло и наконец продышалась.

Да ерунда, уговаривала она себя. Человек расстроен, болен. Он вообще был обидчив, ее муж. Обижался легко, а вот выходил из обиды долго. Конечно, его можно понять – жены нет рядом. Рядом с ним чужая женщина, выполняющая ее, Лелины, функции. Обидно? Конечно! Она его понимает. Но ничего! Завтра она прилетит и обнимет его! И все встанет на свои места – муж ведь, а? И сколько совместных лет у них за спиной, как бы там ни было! И она опять постарается ему все объяснить – про бизнес, про дочь. И он – ну разумеется! – все наконец поймет, и обиды уйдут.

Она не замечала, что повторяет все это снова и снова вслух.

«А работа… Да ничего! Проживем! В конце концов, продадим дом. Поменяем машину «на попроще», как говорят. Квартиру – черт с ним, с центром, уедем в спальный район – например, в Крылатское. Или в Строгино – тоже неплохо. Воздух, между прочим, – не то что в центре. Живут же люди в Строгине и в Конькове! Живут и радуются. И с мужем все будет нормально. Я верю Галочке – к чему ей меня обманывать? И Катька придет в себя – кто не страдал от несчастной любви? И будет у нее новый Пендаль – наверняка лучше прежнего! А это совсем несложно. Заморыш чертов, чтоб его… И вообще – будет все хорошо. Все-таки я неисправимая оптимистка, – снова со вздохом подумала она. – Или неисправимая дура. Вот это – скорее всего».

* * *

Из аэропорта Франкфурта взяла такси – так будет быстрее. Торопилась обнять его поскорее. И тут же спросила себя: «Я соскучилась?» И честно ответила: «Нет, не так! Просто я хочу, чтоб и меня кто-нибудь обнял. Крепко прижал к себе и сказал простые слова: «Лелька, милая! Все будет хорошо! Мы же все проходили – вспомни, сколько было всего за нашу длинную жизнь! И теперь все наладится – непременно наладится! Ну не бывает же все время плохо! Вот проскочим эту черную полосу – и что вслед за ней? Вот именно – белая! Обязательно – белая! Куда она денется, а? Как твой шоколад – черный и белый, горький и сладкий!»

И она поплачет немного – совсем чуть-чуть, совсем слегка. Она все-таки женщина. Интересно, а слезы еще остались? Она ведь не из плаксивых. А сколько ревела в последнее время… Наверное, больше, чем за всю свою жизнь. Заплачет, потому что устала. Потому что так хочется тепла и поддержки – что ж тут непонятного? Баба ведь… Пусть сильная, а баба. И тут же ее отпустит – свалится тяжелый камень с груди, выдохнет она все свои горести, словно выплюнет – и станет ей легко и спокойно. И снова появятся силы жить дальше. Так было не раз – чистая правда.

Всхлипнула – стало жалко себя… «Что же вы все так со мной? А?»

Такси затормозило у ворот.

Она вошла в здание больницы. Наконец добралась! Быстро поднялась по ступенькам – второй этаж, лифт ждать не стала. Подошла к палате и затормозила – достала пудреницу, мазнула спонжем по лицу, механически поправила волосы, выдохнула – и открыла дверь.

Муж увидел ее, и выражение его лица стало скорбным – поджатые губы, сведенные брови.

– А, – усмехнулся он, – приехала все-таки! А мы уж… не ждали!

Леля вздрогнула – в его словах было столько сарказма, что она растерялась.

– Витя! Да что с тобой? – дрогнувшим голосом спросила она и повторила: – Что с тобой, Витя? Ты же все знаешь! Что же ты… так?

Муж покачал головой, недовольно хмыкнул и отвернулся:

– Ну, знаешь ли… Если тебе еще надо и объяснять!

«Стоп, Леля! – сказала она себе. – Это, наверное, депрессия. Вполне законная депрессия – после всего, что он пережил. Господин Штольц предупреждал – возможна депрессия! У таких больных это часто бывает. Обижаться на него я не должна – просто не имею права я на него обижаться! В конце концов, у меня – неприятности, только и всего! Но – я здорова! Я на ногах и здорова. А он – он болен, да. У него ужасный диагноз. В конце концов, сломался бы всякий. Еще неизвестно, как бы на его месте повела себя я! Так, взять себя в руки и сделать вид, что я не обиделась. И еще – странно – мне кажется, что я… опять виновата! Может, он прав? Надо было наплевать на этот дурацкий бизнес и остаться возле него? Ну, прав не прав, а доля истины в его словах есть. Он всегда был обидчив, а с болезнью… Все, беру себя в руки».

Короткий выдох – взяла. Леля выдавила из себя улыбку и сказала:

– А я привезла тебе сыр! Твои любимые канталь и ливаро! И еще ветчины! Тебе нравилась французская ветчина, помнишь?

Виктор повернул голову, внимательно посмотрел на нее и вздохнул. Ничего не ответил.

Она засуетилась:

– Вот сейчас, только вымою руки! Я же с дороги!

Зашла в ванную и долго мыла руки, смотря на себя в зеркало – замученная, усталая и несчастная. Ей всегда говорили, что она выглядит гораздо моложе своих лет. А тут… все ее сорок девять крупными буквами! Просто кричат: «Эй! Что-то ты, матушка, совсем распустилась!»

Тут же закипели слезы и подступила обида – я же с дороги! Он видит, как я устала. Ничего не спросил про Катьку – ни одного слова. Не предложил мне присесть, выпить чаю. Какой эгоизм, господи… Только свои проблемы и только свои обиды.

«А что ты так удивилась? Так было, кстати, всегда, не только сейчас – забыла?»

Леля вытерла руки и открыла дверь ванной.

В эту минуту палатная дверь распахнулась и на пороге появилась Галочка.

– Витя, родной! Ну вот, говорила с фрау Мюллер! Завтра мы едем домой! Домой, слава богу! Ты рад, мой родной?

Леля замерла на пороге ванной комнаты, переваривая услышанное. В голове гулко стучало, сердце билось как бешеное.

Теперь все стало на свои места. Ах как все просто! Как оказалось все просто, банально и пошло!

Она вышла из ванной и посмотрела на Галочку.

– Ну, здравствуй, подруга! И давно? Давно он – «родной» и «домой»? – Она рассматривала Галочку, словно видела ее впервые, и чувствовала, как стынет ее собственное сердце. – А ты, оказывается, воровка, моя тихая, милая, услужливая Галочка! Черна в тихом озере водица, как думаешь?

Галочка, бледная как полотно, не поднимая на Лелю глаз, тихо сказала:

– Ты… сама же сказала… что любви давно нет, а есть привычка. Чувство долга, и все. Ты сама говорила – вы давно стали соседями и живете параллельной жизнью. Что твой брак неудачный и это стало просто привычкой. Я ничего не придумала? Это твои слова, да?

Галочка подняла глаза и в упор посмотрела на Лелю. Леля молчала. Зато заговорил муж:

– Ты меня бросила в самую тяжелую минуту. Поехала по каким-то пустячным делам, оставила меня одного. Дальше у тебя нашлось еще важное дело – срочно лететь в Париж. Важное дело, важнее, чем я! А она, – он кивнул на Галочку, – а она ухаживала за мной, как за малым ребенком. Выводила меня на прогулку – ты бы никогда не делала всего этого. Варила мне кашу, стирала мое белье. И все остальное! – Он махнул рукой. – Да что говорить! И потом, Леля! Не в каше дело! И не в прогулках. Я, представь, впервые узнал, что значит забота! И какой может быть женщина – настоящая женщина, понимаешь? Тихая, добрая, с нежной душой. А ты, Леля, прости, просто танк! Тяжелая артиллерия. Я устал от твоего напора! От твоей энергии и вечных безумных планов. Ты не жена. Для меня не жена. И я давно понял, что мы не подходим друг другу. Разные у нас с тобой темпераменты, разные интересы. Мне никогда не было понятно то, что было так ясно тебе. – Он скорбно замолчал и глянул на Галочку, словно ища у нее поддержки. Та смотрела в окно.

Наконец Леля нарушила молчание:

– Я все поняла! Что я сейчас должна сделать? Просто уйти? А, нет! Конечно же, нет! Я должна – нет, просто обязана – пожелать молодым счастья и долгой семейной жизни – кажется, так? – Она рассмеялась. – Ну и желаю! От всего сердца. – Она посмотрела на Галочку. – Ловкая ты оказалась, подруга! Омут-то тихий, а… Ну, удачи вам, молодые! Быстро вы тут сговорились! Вот и к тебе пришло женское счастье, да, Галочка? Верно? А говорила – не нужно! Ты ведь его не ждала! Ну, что же мне делать? Скорее всего, побыстрее убраться! Чтобы не портить вам интерьер и не омрачать ваше счастье! – Она попыталась улыбнуться – получилось неважно.

Возле двери Леля остановилась.

– А ты, Галочка, молодец! Просто Железный Феликс! Я-то, дура, ни сном ни духом! Ничего не почувствовала, совсем ничего! А как отчитывалась – как первоклассная сиделка!

Галочка дернула плечиком.

– А при чем тут это? Я просто ответственный человек!

– Ага! И еще очень надежный – кажется, так? И ты, милый! Несчастный такой! А видишь, тоже не растерялся – нашел свое счастье, да, мой хороший?

Они молчали.

Леля резко схватила куртку и сумку и бросилась прочь.

Прочь, прочь, прочь! Прочь из этого госпиталя, из этого города! От предательства прочь!

А ведь он прав, ее муж, они давно стали соседями. Ни понимания, ни любви – ничего этого уже давно не было и в помине. И радости не было – совсем не было радости, чистая правда.

Будь честна перед собой, Лариса Александровна! Скажи себе правду – и, может, тебе станет легче? По сути – ты всегда и во всем была одна, Леля! Как говорил твой мудрый дед? Он тебе не опора и не поддержка. А может быть, хорошо, что это закончилось? Хватит врать себе, Леля!

Но почему же так больно? Все так правильно и так больно. И снова: «Зачем вы все так со мной? Разве я заслужила?»

Леля не заметила, как села на ступеньку у входа. Мимо проходили люди, смущенно бросая на нее удивленные взгляды. Впрочем, чему удивляться? Здесь – больница, здесь – горе. И почему плачет эта усталая и растрепанная женщина – да кто же его знает? Наверное, не без причин.

Возле нее остановилась женщина в монашеском одеянии.

– Фрау! – обратилась она, наклонившись к Леле. – Может быть, вам нужна помощь? Может быть, я могу быть полезна? И не сидите, пожалуйста, на ступеньках! Здесь очень холодно и очень опасно!

Леля подняла на сестру глаза – у той было мелкое, сухое и доброе лицо.

– Вызовите мне такси! – срывающимся голосом попросила она. – И побыстрее, если возможно!

Та кивнула и вынула из кармана мобильный телефон.

– Куда вам, фрау? Они спрашивают маршрут!

– В аэропорт, – одними губами ответила Леля. – Пожалуйста, в аэропорт!

Такси подошло быстро – ей так показалось, хотя времени она не понимала. Сестра взяла ее под руку, подняла со ступеньки, довела до машины. Усадила на заднее сиденье и мягко улыбнулась.

– Все будет хорошо, милая фрау! Уж вы мне поверьте!

– Когда? – спросила Леля и почувствовала, как слезы градом катятся по лицу.

Ну хоть в аэропорту повезло. Билет отыскался – из брони, конечно. Только в самолете чуть выдохнула: «Господи! Как же я устала! Как я устала от всех и всего! Как вы меня замучили, господи! Как мне надоели эти бесконечные перелеты. Эти аэропорты, эти такси… Столько я, кажется, никогда не моталась. Как я хочу домой, господи! А вы… Да подите вы к черту! И еще – будьте счастливы… плохого я никому не желаю».

Уже в самолете Леля поняла – заболела. Непрерывно текло из распухшего носа, першило в горле, и, кажется, поднялась температура. Все понятно – прогулки без шапки и в расстегнутой куртке зимой не проходят даром.

Молила об одном – поскорее добраться домой! Снять с себя эту походную одежду, встать под душ – если, конечно, найдутся силы. А нет – так просто рухнуть в постель, забыться. И хорошо бы – на несколько дней. А температура все поднималась – Леле стало совсем худо, и она начала засыпать. «Вот такие дела, – успела подумать она, – муж тебя бросил. Дочери ты не нужна. М. всемогущий кинул – именно так. Банально кинул, и все. Ты – везде лишняя, детка! И ты всем мешаешь».

Как странно получается в жизни – отчаяние наступает именно тогда, когда тебе совершенно искренне кажется, что все сложилось – муж, дочь, семья, работа и дом. Все то, что она строила по кирпичику, собирала по капелькам, по песчинкам. Дело всей ее жизни. Все, во что вкладывала сердце и за что рвала душу. То, что еще вчера казалось незыблемым, вечным, устойчивым, как скала. Все это оказалось пшиком, картонным домиком, песочным замком… Все рухнуло, рассыпалось, развалилось, как конструктор лего.

Вот, была успешная женщина. Мать и жена. А сейчас одинокая, всеми покинутая тетка.

Глупая Катька! У нее-то все впереди! Даже у Виктора и у этой… бывшей подруги – все впереди! Новая жизнь.

Только у нее, у Лели, все позади… Впереди – только одиночество.

– Дед! – всхлипнула она. – Как же мне жить дальше, дед?

Ответа, понятно, не было…

Ждала возле ленты чемодан и почти валилась с ног – только бы добраться до дома! Только бы не рухнуть здесь, посредине зала.

Еле стащила его с ленты и медленно пошла к выходу.

Вдруг ее окликнули:

– Лариса! Лариса Александровна!

Она обернулась – напротив нее стоял высокий и крепкий мужик с простоватым и улыбчивым лицом.

Она вгляделась в него.

– Дима, ты?

– А что, совсем не узнать?

Диму и вправду узнать было сложно – она помнила его курносым мальчишкой с длинными волосами, в вареных самопальных джинсах. Дед ругался – когда подстрижешься, балбес?

От того влюбленного, наивного пацана не осталось следа. Дима был прекрасно пострижен, хорошо одет и выглядел вполне цивильно и респектабельно.

«Господи, – подумала Леля. – Как неприятно в таком виде встретить старого поклонника! Хуже придумать сложно. Хотя какое мне дело? Какое мне дело до того, что он подумает? И вообще – какое мне дело до этого Димы? На общем фоне моих чудесных и радостных дел? Так, человек из прошлого».

– Таксуешь? – спросила она, шмыгнув носом.

Дима ответил не сразу:

– Ну да… таксую.

– Может, и меня подвезешь? Неохота с этими барыгами связываться. Противно! Сейчас начнут цены ломить.

Дима усмехнулся:

– А чего ж не подвезти хорошего клиента? Довезу, Лариса Александровна! В лучшем виде доставлю!

Они пошли к выходу.

На улице удивилась – машина у Димы была прекрасная, новенькая «Вольво» коричневого цвета. Ничего себе! На таких не очень таксуют!

А! Наверное, он личный водила какого-то босса. Отвез шефа и ищет халтуру.

В машине Леля молчала – говорить было совсем неохота: нос заложен, горло болит. К тому же начался сухой, резкий кашель. Да и температура давала о себе знать – лицо горело, тело ломило. Но молчать было неловко – все-таки старый знакомый. Да еще дедов водитель.

Разговор начал Дима:

– Заболели, Лариса Александровна?

– Да что ты со мной на «вы»? – удивилась она. – Мы с тобой, кажется, ровесники. И я давно не родственница твоего шефа. Оставь эти церемонии и реверансы! И если можно, не с таким пиететом! А то прямо чувствую себя старушонкой, ей-богу!

Дима улыбнулся.

– Договорились! Значит, будем на «ты»!

– Я с тобой давно на «ты», – напомнила Леля. – А для тебя я теперь… – Она задумалась: Леля – имя домашнее, так ее называли дед, мама. – Для тебя я теперь просто Лариса.

Спросила, скорее из вежливости, а не из интереса:

– Ну, как вообще? В смысле – жизнь? Семья, дети?

– Дети есть. Сыну шестнадцать. А вот с семьей не сложилось – была и не стало, так вышло.

– Ну, не грусти! – улыбнулась Леля. – Какие наши годы? Для мужика это вообще тьфу! Еще возьмешь молодую, родишь нового ребеночка. Вам, мужикам, все это можно! Вам никогда не поздно начать новую жизнь.

Он задумчиво посмотрел на нее и протянул:

– Ну, в принципе, да. С нами такое случается. – И усмехнулся. – Ну а как вы? – спросил он и тут же поправился: – В смысле, как ты, Лариса?

Теперь пришло время усмехаться ей.

– Я? – переспросила она. – Да хреново я, Дим! Так хреново, что… жить неохота. Если по-честному. Ничего у меня, Дима, не получилось! Ничего в этой жизни. Все обернулось в тлен, прах и пыль – семья, работа. Вот так. И мать я фиговая – как жизнь показала.

Он вскинул брови.

– У тебя не получилось? Ни за что не поверю! Ты же внучка Семена Яковлевича! У таких, как ты, все получается!

– Жизнь показала, что нет, – грустно возразила Леля.

– А может, временные трудности, а? Бывает? Когда кажется, что все рушится и обваливается? А потом все приходит в нормальное положение. Ну не бывает же плохо всегда! Жизнь, она же как…

– Как зебра, хочешь сказать? Черное – белое, да? – перебила его Леля.

– Можно и так.

– Знаешь, как-то зебра эта… Слишком сильно и больно копытом бьет по сердцу и под дых. Так, что неохота ждать белой полосы, понимаешь?

– Понимаю. И все же не узнаю вас. То есть тебя!

Леля махнула рукой.

– Да какая разница – узнаешь, не узнаешь… – Отвернулась к окну. Слезы потекли по щекам и подбородку. Хлюпала носом, всхлипывала, жалела себя.

Дима дотронулся до ее ладони. Она остановила его:

– Не надо, Дим! Вряд ли сейчас меня можно утешить.

Оставшийся путь ехали молча, и Леля была ему благодарна за это. Он проводил ее до подъезда, и она вспомнила про деньги. Замешкалась и смутилась, доставая из сумки кошелек.

Дима внимательно посмотрел на нее.

– Что ты, Лариса? Зачем – и вот так?

Покраснев, она пожала плечом:

– Извини, если обидела.

Дима ничего не ответил и приоткрыл дверь подъезда.

– Может, помощь какая-то? А, Лариса? Ты не смущайся! Скажи.

– Нет, Дим! Спасибо! Я как-нибудь сама. Так будет привычней. Спасибо, что довез и поддержал. – Махнула рукой и зашла в свой подъезд.

Коньсержка окинула ее внимательным взглядом.

– Уже вернулись, Лариса Александровна? А почему же одна? Без Виктора Сергеевича?

Лариса не ответила и зашла в лифт. Подумала: «Совсем я… того! Бабке не ответила – откровенное хамство. А с другой стороны – да пойдите вы все!»

Открыла дверь в квартиру, и на нее дохнуло знакомым теплом. Она прислонилась к косяку и прикрыла глаза: «Господи! Неужели я дома?»

Сбросила куртку, скинула ботинки – все на пол, черт с ним со всем. Поставила чайник – нестерпимо хотелось пить. Глянула в холодильник – ни лимона, ни молока. Мышь повесилась, ну и ладно. «Есть я вообще не хочу, а захочу – закажу доставку». Выпила пустого чаю и рухнула в постель. Блаженно закрыла глаза – и все, все… «Как же хорошо дома, – подумала она. – И как я устала от всех этих самолетов, гостиниц и чужих городов! Спать, спать. Спать. Отлежаться, отболеться в полную силу. Позволить себе наконец расслабиться. Не думать ни о ком и ни о чем!»

Ну и конечно, сразу уснула. Проснулась поздно, к полудню. Почувствовала, что хочется есть.

В дверь раздался звонок. Леля чертыхнулась. «Кого это черт принес? Я никого не жду. И меня никто не ждет», – горько усмехнулась она.

Накинула халат и подошла к двери.

– Кто?

– Это я, Лариса! – ответил мужской голос.

Дима – узнала она. Спрашивается, какого черта?

Но дверь открыла. Неудобно все-таки… На пороге стоял Дима, увешанный пакетами из супермаркета.

– Зачем это ты? – смутилась и нахмурилась Леля. – Я не просила!

Он пожал плечами.

– А это не надо просить. Ты больна. Я всего лишь принес лекарства. Ну и поесть – что тут такого? Обычная человеческая помощь. – Было видно, что он тоже смущен и растерян.

– Ну проходи, – вздохнула она и подумала: «Опять он меня видит в черт-те каком виде. Просто Баба-яга, не иначе. – И тут же решила: – А наплевать».

На кухне Дима выкладывал на стол продукты и лекарства. Давал указания:

– Эти, желтые, выпьешь сейчас. А вот эти – через два часа! Поняла?

Леля смотрела на него молча, с большим, надо сказать, удивлением. Так, пожалуй, о ней заботился только дед. Но когда это было? В другой жизни, вот когда. А в этой… В этой никому до нее не было дела. Чистая правда – совсем никому.

– А сейчас я сварю тебе бульон, – объявил он, доставая из пакета цыпленка. – Помнишь, так говорил дед Семен: бульон – первое дело!

– Помню, – тихо сказала она. – Я вообще помню все, что он говорил.

– Вот и правильно. Мудрейший был человек! Учиться меня заставил. Говорил: что, будешь всю жизнь баранку крутить?

Леля вскинула брови.

– Так ты учился? И на кого, позволь спросить, выучился?

– Да так, ерунда, – покраснел он, понимая, что миф о таксисте разваливается. – На повара, – коротко бросил он и повторил: – Так, ерунда. Ничего особенного.

– Ну молодец! – ответила Леля и подумала: «Конечно, простой повар! Вот и таксует – подрабатывает, наверное! Только откуда такая машина? Странно все как-то. И одет! Слава богу, в тряпках и ценах я понимаю. Ладно, какая мне разница, где он и что».

Достала кастрюлю.

– Плиз! Для бульона.

Дима принялся стругать морковь, а ее отправил в постель.

Леля лежала в спальне и чувствовала, как по квартире пошел запах куриного супа. Она сглотнула слюну и снова уснула.

А когда проснулась и вышла на кухню, там был накрыт стол. Все разложено, порезано – красиво и аккуратно. Сразу видно – человек имеет отношение к еде и продуктам.

Сели обедать, все было вкусно, просто невыносимо вкусно – и прозрачный, янтарный бульон, и аккуратные, крошечные сухарики с сыром, и сочная отбивная с картошкой. И даже салат – казалось бы, банальные помидоры и лук!

– А это кисель! – кивнул он на высокий графин. – Кисель, знаешь ли, тоже лекарство! Ты уж прости, похозяйничал тут! Не хотелось тебя будить! Ты… так сладко спала.

Леля смутилась.

– Да? Вот интересно! А как ты об этом узнал?

– Да ты храпела! – рассмеялся он. – Просто на всю квартиру храпела!

– Правда? – покраснела она.

Он мотнул головой.

– Нет, конечно. Так, похрапывала слегка! Понятное дело – насморк! И очень даже симпатично похрапывала – уж ты мне поверь!

Она засмеялась. И в эту минуту им стало как-то… легко.

– Ну вот! – улыбнулась она. – Теперь ты знаешь интимные подробности моей жизни. Например, что я храплю!

Он посмотрел на нее очень внимательно.

– Не все, Леля! Далеко не все! Это и плохо, и хорошо. Почему плохо – ты понимаешь. А почему хорошо… Будут темы для разговоров.

Она съела почти все, что было предложено, и вдруг стала рассказывать ему про свою жизнь.

Он внимательно слушал, вопросов не задавал. Оказалось, что он знал про ее фабрику.

– Откуда? – удивилась она.

– Да прочитал твое интервью в каком-то журнале – не помню! В разделе «Успешные женщины».

Знал про дочь и про мужа. Ну, совсем коротко, пунктиром: брак – один, муж все тот же, есть дочь.

Она удивилась, но продолжала говорить – рассказала про Виктора и про бывшую подругу. Рассказала, как ее обидела Катька. Рассказала, как обманул М.

А он все внимательно слушал. Наконец она закончила и вздохнула:

– Ты извини! Пойду полежу, очень устала.

Он кивнул.

– Конечно! Ты не возражаешь, если я здесь приберусь, а потом уйду? Просто захлопну за собой дверь. А ты отдыхай! Ты уснешь – столько съела! – И он улыбнулся.

А она снова смутилась.

– Ну вот! Сначала ты узнал, что я храплю, а теперь – что я еще и обжора!

Леля лежала у себя в комнате и слышала, как на кухне тихо позвякивает посуда, журчит вода и хлопает дверца холодильника. Ей стало спокойно, и она скоро уснула, успев перед этим подумать: «Завтра Новый год. Еда у меня есть. Шампанское тоже. Буду валяться в постели и смотреть телевизор».

* * *

Тридцать первого утром Леля проснулась и поняла, что температура, кажется, упала. Слабость, конечно, осталась, но стало явно легче. Лежала в кровати и ни о чем не думала – просто запретила себе о чем бы то ни было думать. Потом смотрела телевизор – конечно, «С легким паром!». Любимое кино показывали под каждый Новый год. Смотрела и думала – какое же счастье! Какое счастье, что не надо никуда бежать. Не надо стоять у плиты, накрывать на стол. Переодеваться и краситься.

Часов в семь раздался звонок. Она вздрогнула от неожиданности и подошла к двери.

– Кто? – спросила она и услышала Катькин голос. Даже не голос – писк:

– Мам, это я…

Леля распахнула дверь – на пороге стояла дочка и смотрела на нее во все глаза – там читались испуг, радость и тревога.

– Мам! Это я… – тихо сказала она. – Вот, приехала! На Новый год! К тебе… Ничего, а?

– Катька! – воскликнула Леля. – Господи! Какое же счастье! «Ничего»? Да какое там «ничего»! Это же огромное счастье!

Они бросились друг к другу, обнялись и дружно заревели.

Катька оторвалась от нее и спросила:

– Мам! А это что?

За дверью, в коридоре, у лифта, стояла пушистая голубая елка с мохнатыми и тугими лапами. А под ней коробка – определенно с огромным тортом.

Катька осторожно открыла крышку коробки. В коробке был, разумеется, торт. На торте сидел улыбающийся заяц с марципановой оранжевой морковью в лапах.

– И кто у нас Дед Мороз? – подозрительно спросила дочь, в упор глядя на мать.

– А я почем знаю? – покраснев, ответила Леля.

– Ясно, – вздохнула Катька. – Ну тогда я – Снегурочка! Если ты, конечно, не возражаешь!

– А может быть, я… – растерянно и задумчиво ответила Леля. – Если, конечно, ты не возражаешь!

Катька качнула головой.

– Главное, чтобы ты, мама, не возражала!

От подъезда красивого кирпичного дома медленно отъезжала коричневая «Вольво».

Наступал вечер, и город загорался разноцветными огнями – праздник был совсем близко – только протяни руку. И снова поверь.

Table of Contents

Мария Метлицкая Фиалки на десерт

Фиалки на десерт

Горький шоколад