Annotation

Англия, наши дни. Высокопоставленный тамплиер и новый директор Центра исторических исследований Саймон Хэтэуэй делает амбициозное предложение: применять усовершенствованный «Анимус» не к потомкам ассасинов, а… к самим тамплиерам. И начать он предлагает с себя, полагая, что его ДНК может скрывать ничуть не меньше информации как о вечных врагах тамплиеров, так и о частицах Эдема, поисками которых орден занимается на протяжении всего своего существования. Хэтэуэй добивается согласия высшего совета, но на эксперимент ему выделена всего неделя. Профессор даже не подозревает о том, сколь много ему удастся узнать за столь короткий срок. Возможно, даже откроется опаснейшая правда: кто истинный последователь учения, а кто – искусно притворяющийся еретик…

Впервые на русском!

Кристи Голден

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

Действующие лица

Выражение признательности

notes

1

2

3

4

5

6

7

Кристи Голден
Assassin’s Creed
Ересь

Christie Golden

ASSASSIN’S CREED: HERESY

© 2017 Ubisoft Entertainment. All Rights Reserved. Assassin’s Creed, Ubisoft and the Ubisoft logo are registered or unregistered trademarks of Ubisoft Entertainment in the U.S. and/or other countries.

* * *

Пролог

Прохлада осенней ночи легко проникала сквозь тонкую рубашку мужчины, который бежал вначале по бетонной дорожке, а затем по стриженой траве висячего садика, разбитого на крыше здания. «Зачем я сюда забрался, – ругал себя беглец, но было уже поздно. – Это же чертова мышеловка!»

Его преследовали тамплиеры.

Они знали, куда он побежал. Знали и то, что на крышу, как и с крыши, есть только два пути – лифт и две лестницы. Как раз с лестницы они и появились, молча усмехаясь.

«Думай! Думай!» – все повторял про себя мужчина.

Раньше активная работа мозга не раз помогала ему найти путь к спасению. Он всегда полагался на рациональное логическое мышление, чтобы выпутаться из затруднительных положений, в которые с какой-то садистской регулярностью ставила его жизнь. Но сейчас он был просто не способен мыслить рационально.

За спиной началась бешеная пальба. «Деревья!» – завопил мозг, и это логичное умозаключение спасло мужчине жизнь. Он побежал, словно пьяный, зигзагами, по направлению к деревьям, кустарникам, скульптурам и лоткам для продажи мороженого и напитков, покинутым своими хозяевами в столь поздний час. За ними можно было спрятаться от града пуль.

Но это укрытие лишь отсрочит неизбежное.

Он знал, на что способны тамплиеры. Он также догадывался, что им от него нужно. Они не собираются задавать вопросы, но намерены убить его, и поэтому очень, очень скоро он будет мертв.

Он не был безоружным, его оружие было древним и мощным – меч Эдема, который на протяжении веков переходил из рук тамплиеров в руки ассасинов и обратно. Мужчина уже пользовался им прежде. Меч был привязан к его спине, и это одновременно успокаивало и внушало уверенность. Он не достанет меч. Сейчас это оружие не сможет его защитить.

Тамплиеры упорно шли к своей цели, а целью было господство над всем живым и смерть – его смерть. И у мужчины был только один выход. Это будет невероятное чудо, если все получится.

Сердце бешено колотилось, легкие разрывало от напряжения и боли, он бежал на пределе сил. Какой бы ни была его физическая подготовка, какой бы ДНК он ни обладал, он был всего лишь человеком. Который тем не менее не сбавлял скорости. Не имел права сбавить. Не мог позволить рациональному логическому мышлению заглушить врожденный инстинкт самосохранения. Не мог позволить уму взять верх над телом.

Потому что его тело знало, для чего оно предназначено. И знало, как выполнить свое предназначение.

Ветка дерева рядом с ним разлетелась на мелкие щепки, расцарапав лицо. Показалась кровь.

Не оставалось сомнений, какую судьбу уготовили ему тамплиеры. Каменный купол, полукругом нависающий над частью сада, разбитого на крыше лондонского офиса «Абстерго индастриз», был его последним отчаянным шансом на спасение.

Только бы хватило веры им воспользоваться.

Мужчина продолжал бежать. Достигнув края стены, он ринулся вперед, как бегун, берущий препятствие, перебирая в воздухе длинными ногами, раскинул руки…

И прыгнул.

1

Огонь факелов плясал, отбрасывая уродливые тени на каменные стены комнаты, на деревянные двери, окованные железом, и на парадный портрет самого знаменитого из всех Великих магистров ордена тамплиеров. Послушник в тяжелой красной мантии поверх белого одеяния, подняв голову, вглядывался в обрамленное седой бородой лицо человека с добрыми глазами.

Глубокий и низкий голос неожиданно нарушил тишину:

– Жак де Моле был последним публичным Великим магистром ордена тамплиеров. Его незаслуженно обвинили в ереси бесчестные люди. Те, кто не думал об улучшении человеческой природы и преследовал только свои корыстные интересы. Лучшие из нас свидетельствовали о самых страшных его преступлениях – преступлениях, которых он не совершал. Его враги и сама история уверовали, что с его смертью умер и орден. Но это не так.

Магистр тамплиеров подошел и встал рядом с послушником:

– Жак де Моле умер в страшных муках ради того, чтобы орден продолжил свое существование… в тайне; и членами его становились лишь те, кто готов пожертвовать ради ордена своей жизнью.

Послушник посмотрел магистру прямо в глаза.

– Будь неприметным, как пыль, и неподвижным, как камень, – сказал магистр. Он вытянул руку в перчатке, указывая на мраморный пол. Послушник распростерся на холодном полу лицом вниз, раскинув руки в стороны. – Ты пройдешь сквозь тени ночи с Отцом Понимания. Он снимет с тебя то, что ослабляет орден, и облачит в одежды уверенности. Он опустошит тебя и вновь наполнит целью. И не будет сна, и не будет сновидений. С рассветом мы придем за тобой. И если ты будешь достоин, мы возвысим тебя. Но если ты не обретешь нужных качеств, мы повернемся к тебе спиной. Да направит тебя Отец Понимания.

Раздался тихий звук удаляющихся шагов, затем скрип двери, которая с тяжелым стуком закрылась. В замке повернулся ключ.

Послушник остался лежать в полном одиночестве. Единственным способом покинуть комнату для него было выйти через ныне запертую дверь новоиспеченным и полноправным членом Внутреннего Святилища ордена тамплиеров.

Если он провалит испытание… Нет. Такой мысли послушник не допускал.

Уснуть он не боялся. Факелы достаточно хорошо освещали комнату, но не грели, мраморный пол вытягивал из тела тепло, несмотря на двойной слой ритуального облачения. Время текло равнодушно и неторопливо, особенно остро это ощущалось в неудобной позе креста. И казалось, прошла целая вечность, прежде чем наконец в замке заскрежетал ключ. Послушника подхватили под руки и поставили на ноги, он сцепил зубы, чтобы не застонать от боли: несколько часов неподвижного лежания на холодном полу сделали свое дело – тело одеревенело.

Он молча пошел за теми, кто поднял его. Мраморный пол сменила сланцевая плитка. Они шли по арочному переходу из кирпича и камня, стены которого составляли стволы деревьев. Их кроны мощно тянулись вверх и терялись где-то высоко в темноте, недоступные для света факелов.

Его ждали. Все присутствующие были облачены в мантии с низко опущенными капюшонами, которые отбрасывали густую тень, и, несмотря на то, что в руках у этих людей были восковые свечи, их лиц было не рассмотреть, и лишь пламя свечей искрами отражалось в их глазах.

– У человеческого тела есть сердце, – зазвучал голос магистра. – У земли есть ядро. Все в природе имеет свой центр – источник таинственной силы. И у ордена тамплиеров есть источник силы – Внутреннее Святилище. Девять их: три раза по три. Девятым станешь ты, если достоин. Назови три истины, которые открылись тебе об ордене во время твоего ночного бдения.

Вопрос застал послушника врасплох. На мгновение он впал в ступор, но почти тут же быстро заговорил:

– Мне открылось, что истинные знания приходят только к тем, кто искренне жаждет их. Мне открылось, что власть должна сосредоточиться в руках тех, кто может стать выше противостояния, поскольку только они могут видеть все хитросплетения узора. Мне открылось, что мудрость – это проявление власти, ведомой знанием и пониманием.

Члены Внутреннего Святилища ордена тамплиеров молча переглянулись.

Магистр продолжал:

– В мире мало тамплиеров, но еще меньше тех, кто может войти в святая святых – Внутреннее Святилище ордена. Ты уже поклялся хранить верность принципам ордена и присягнул следовать нашим целям. Готов ли ты углубиться в наш источник силы и встать плечом к плечу с теми немногими, кто трудится, чтобы придать миру надлежащую форму? Готов ли ты поклясться молчать о том, что здесь произошло, и пополнять источник силы своими знаниями и никогда не изменять тому, что есть суть тамплиера?

– Ведомый Отцом Понимания, я клянусь, – ответил послушник.

После долгой паузы магистр наконец кивнул. И словно по команде все присутствующие поднесли свечи к лицам, делая видимыми их черты.

– Отныне ты член Внутреннего Святилища ордена тамплиеров. – Магистр приколол к одеянию послушника булавку – длинный серебряный меч с эфесом в виде маленького широкого креста с рубином в центре. Это было не просто украшение. Острый кончик булавки покрывал тонкий слой яда. Этим оружием можно было убить напавшего врага… или самого себя. Как только магистр приколол булавку к одеянию послушника, тамплиеры задули свечи. – Поприветствуй своих собратьев, Саймон Хэтэуэй.

Факелы, искусно создававшие голограммы пламени, мгновенно «потухли», и конусы плавно втянулись в ниши на стенах, облицованных серой сланцевой плиткой. Раздался тихий щелчок, и маленькие дверцы за конусами закрылись. Зажегся свет, вначале достаточно тусклый, чтобы дать глазам привыкнуть. На одной из стен декоративная панель из камня с тихим жужжанием отъехала в сторону, открывая карту мира с маленькими мигающими светодиодами. Разным цветом были выделены зоны активности «Абстерго индастриз» и ордена тамплиеров.

Члены Внутреннего Святилища откинули капюшоны своих плащей, сбросили ритуальные мантии и приветствовали новичка, вошедшего в их состав. Саймон, пользуясь случаем, принялся рассматривать свое тяжелое облачение. Оно было изготовлено вручную. Вся работа, начиная со стрижки овец, – чесание шерсти, прядение, окрашивание – была проделана без применения машин. А вышивка! Хэтэуэй покачал головой, восхищаясь, сколько труда было вложено в это облачение, которое он наденет вновь, когда во Внутреннее Святилище будут принимать очередного тамплиера. Узор, по всей видимости, в точности воспроизводил тот, что украшал одежду членов его ордена в Средние века. Будучи историком, Саймон высоко ценил стремление к подлинности.

С неохотой новый член Девятки сменил ритуальное облачение на привычный пиджак и повернулся к своим товарищам. Всех их он более или менее знал: Летиция Инглэнд – глава оперативного отдела, которая, несмотря на свое необычное имя, была американкой и работала в Филадельфии; Мицуко Накамура – руководитель отдела генеалогических исследований и сбора данных – постоянно перемещалась между офисом в Филадельфии и кампусом в Риме. Саймон отчаянно завидовал ей. В «Абстерго» «сбор данных» означал не то же самое, что в других компаниях. Под этим термином понималось тестирование субъектов и определение их пригодности для работы в «Анимусе» – с этим последним словом науки и техники Саймону еще только предстояло познакомиться на практике.

Саймон давно и достаточно хорошо знал всегда несколько нарочито веселого Альваро Граматику из отдела технологий будущего и жестокого Юхани Отсо Берга. Оба находились в разных частях света, каждый выполнял поставленную перед ним задачу. Они не могли физически присутствовать на официальном введении Саймона во Внутреннее Святилище ордена, но их лица смотрели на новичка с огромных экранов.

Оба мужчины работали с предшественником и боссом Саймона – Изабель Ардан. Чуть более года назад она была убита ассасином. Саймон не испытывал к ней особого расположения, но, по правде говоря, он ко всем относился примерно одинаково: не существовало людей, которые бы ему особенно нравились или не нравились. С Изабель они вместе учились в Кембридже – и эта женщина уж точно не заслуживала быть убитой ножом в спину трусом, не осмелившимся взглянуть ей в лицо. У Саймона остались претензии к Бергу, который в ночь гибели Изабель обеспечивал ее безопасность и должен был предотвратить убийство.

Также присутствовали Альфред Стернс и Дэвид Килкерман, который сменил Уоррена Видика на посту главы проекта «Анимус». Смерть Видика вряд ли будет кем-то оплакана, и уж точно не Саймоном. Килкерман, высокий и довольно упитанный, любил много и громко смеяться, но мягкость его плоти ни в коей мере не отражала мягкости его характера. Стернс был самым пожилым из девяти членов Внутреннего Святилища ордена. На стыке тысячелетий он курировал проект «Великая чистка» – операцию по уничтожению тренировочных баз и убежищ ассасинов. Когда Стернс вышел в отставку, его сменила Летиция, став главой оперативного отдела, но Альфред не перестал быть ценным сотрудником корпорации и членом Внутреннего Святилища. Они вежливо пожали друг другу руки. И хотя Стернс, которому было хорошо за восемьдесят, имел вид благообразного старичка – лысый, с белоснежной, коротко стриженной бородкой, – Саймон считал его самым опасным человеком из всех, с кем ему доводилось встречаться.

Агнету Рейдер, главного исполнительного директора финансовой группы «Абстерго», Саймон видел впервые. Спокойная и обаятельная – именно такой человек и должен стоять во главе одной из важнейших структур «Абстерго».

И конечно, здесь был Алан Риккин, генеральный директор «Абстерго индастриз», самый высокопоставленный тамплиер из тех, кого Саймон знал. Насколько ему было известно. В вопросах иерархии ордена никогда нельзя было быть уверенным на сто процентов.

Риккин был публичным лицом «Абстерго». Иного человека на его месте Саймону трудно было представить. Блестящий интеллектуал, предельно сдержанный, Риккин прекрасно управлял аудиторией и заставлял весь мир себя слушать.

Дверь в комнату открылась, вкатили два столика, и мистический ореол таинственности исчез, прошлое уступило место приятному настоящему с милым сердцу звяканьем чашек, блюдец, ножей и вилок – члены Внутреннего Святилища ордена рассаживались для традиционного английского завтрака. На мгновение показалось, что в действительности строгий ритуал совершался много столетий назад, а не сейчас – в двадцать первом веке.

– Хэтэуэй, вам понравился ваш новый офис? – спросила Мицуко Накамура.

– Я еще не вполне устроился, – ответил Саймон. Он извлек из кармана пиджака очки в тонкой золотой оправе, которые ладно сели на его орлиный нос. – Я хотел вначале убедиться, что принят во Внутреннее Святилище ордена. Неразумно упаковывать вещи дважды.

Раздался смех.

– Практичный подход, – сказало с экрана неестественно большое и чрезмерно веселое лицо Альваро Граматики. Изабель терпеть его не могла, и Саймон вынужден был признать, что готов отнести Альваро к категории тех, кто ему не нравится. Сейчас, когда Хэтэуэй стал главой Центра исторических исследований, ему намного чаще придется лицезреть этого ехидного аккуратиста. Какое счастье!

– Надеюсь вывести Центр на качественно новый уровень, – вежливо сказал Саймон и погрузил идеально хрустящий тост в золотисто-оранжевую мякоть яичного желтка.

– Мы просмотрели файлы Изабель, ваше имя там упоминалось несколько раз, – сказал Риккин. – Вам удалось произвести на нее впечатление – непростая задача.

– Спасибо, сэр. Я польщен. Изабель превосходно справлялась со своей работой, и я приложу все усилия, чтобы мой подход к делу достойно служил ордену.

– Хотите сказать, что не вполне одобряете то, как Изабель организовала работу Центра?

И хотя все, включая американцев, в соответствии с традицией пили чай, Саймон отметил, что Риккин, сверля его взглядом, помешивал кофе, поблескивая серебряной ложечкой.

Саймон поставил чашку на блюдце – фарфор мелодично звякнул – и обратился к своему работодателю:

– Я с уважением отношусь к тому, что делала Изабель, но, имея собственную точку зрения, хотел бы в соответствии с ним и организовать работу Центра.

– Продолжайте.

«Ну что ж, поехали», – подумал Саймон.

– Прежде всего… я – историк. Это моя область компетенции и самая сильная сторона. В конце концов, порученный мне Центр занимается исследованием и анализом исторических процессов.

– И все усилия отдела направлены на то, чтобы способствовать осуществлению целей и задач ордена, – вставила Летиция.

– Совершенно верно. Я думаю, возвращение к изначальному предназначению отдела принесет громадную пользу ордену, и вот почему.

Саймон встал, подошел к стене и нажал кнопку. Панель отъехала, и за ней оказалась белая магнитная доска с несколькими маркерами.

– Саймон, вы единственный из всех, кого я знаю, кто для презентаций до сих пор пользуется белой доской, – с сожалением в голосе произнес Килкерман.

– Помолчи, Дэвид, иначе я потребую предоставить мне обычную школьную доску, а тебя попрошу сбегать помыть тряпку, – осадил его Саймон. На саркастическое замечание несколько человек хмыкнули, а Килкерман расхохотался громче всех. На доске Хэтэуэй написал «Центр ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ», отступил, внимательно изучая надпись, затем выпрямил «Т» в слове «исторических». – Итак, в нашей работе самый мощный инструмент – «Анимус». – Саймон кивнул в сторону Килкермана; руководитель проекта в ответ поднял вверх тост с толстым слоем апельсинового джема. – Нам всем хорошо известно, что он делает: обеспечивает доступ к генетической памяти объектов исследования, фокусирует внимание на определенных предках и так далее. Насколько я понимаю, есть новый «Анимус», что называется, только что с конвейера, готовый к использованию. Верно, Дэвид?

– Именно так, – подтвердил, выпрямляясь, Килкерман. – Модель 4.35, настоящий технологический прорыв. Она позволяет устранить такие побочные эффекты, как тошнота и головная боль. Плюс мы нашли способ сделать эту модель более интегративной.

– Лично меня это крайне радует и вдохновляет, и сейчас вы поймете почему, – сказал Саймон. Он вновь повернулся к доске, ярко-красным написал слово «АНИМУС», а от него вправо и влево провел две стрелки. – До сих пор мы использовали «Анимус» преимущественно для сбора определенной информации, которая помогала нам найти частицы Эдема.

Тамплиеры преследовали одну-единственную цель – направлять развитие человечества в нужное им русло. При этом средств достижения этой цели существовало великое множество. Частицы Эдема были самым важным из них. Они представляли собой реликвии, оставленные некой цивилизацией, известной под разными именами – Ису, Предтечи, Первая цивилизация или Те-Кто-Пришел-Раньше. Эта цивилизация не только предвосхитила, но и создала человечество и в течение какого-то времени эксплуатировала его. Дошедшие из глубины веков отдельные элементы технологий Предтеч способны наделять тех, кто их использует, различными способностям и, что самое главное, властью над другими людьми. Ценность частиц Эдема не укладывается в рамки традиционной классификации «исторических» или «материальных» объектов. Орден тамплиеров мог похвастаться самой большой в мире коллекцией этих древних технологий, но и он не владел всеми бесценными артефактами, тем более что часть этой коллекции находилась в нерабочем состоянии или не могла быть использована по другим причинам.

– Как только мы узнавали о существовании частицы Эдема – скажем, из упоминания в каком-нибудь древнем манускрипте, – продолжал Саймон, – или узнавали о человеке, который каким-то образом связан с такой частицей, мы сразу же начинали поиск.

Под левой стрелкой, идущей вниз от слова АНИМУС, Саймон написал – ИНФОРМАЦИЯ. Ниже быстро добавил 1. Частицы Эдема, еще ниже – а) Установить местонахождение.

– Во время поиска среди прочих методов мы используем имеющийся в нашем распоряжении огромный объем живого генетического материала, известный еще как «ценные клиенты» и «лояльные сотрудники „Абстерго индастриз“».

Под а) Установить местонахождение Саймон написал – i. Клиенты и сотрудники.

– Второе направление наших исследований сводилось к сбору информации о наших давних врагах – ассасинах. Мы искали их наряду с частицами Эдема.

Саймон написал – 2. Ассасины – и ниже – а) Установить местонахождение, i. Клиенты и сотрудники.

– Это помогало усилить влияние ордена и увеличить чистую прибыль нашей компании.

– Чувствую, дальше последует какое-то «но», – холодно вставила Агнета Рейдер.

– Надеюсь, вы не собираетесь предложить отказаться от этого направления исследований? – Голос Летиции Инглэнд прозвучал обманчиво кротко.

– Конечно нет, – заверил ее Саймон. – Но я думаю, «Анимус» может сделать для ордена гораздо больше. У него есть одна возможность, которую мы недостаточно изучили. И эта возможность, я уверен, при условии строгого контроля даст нам такие же преимущества, как и частицы Эдема. – И под второй стрелкой Саймон написал – ЗНАНИЕ. – Вы можете подумать, что информация равнозначна знанию. Но необработанная информация, чтобы стать полезной, требует контекста. Например, мы имеем факт – существует место, где есть земля, камни, деревянные бревна и вода. В процессе осмысления мы понимаем, что вода – это океан, земля и камни – скалистый берег, а деревянные бревна – мачты морского судна. Мы, таким образом, дали необработанной информации контекст, и она превратилась в некое умозаключение. С большой долей вероятности мы можем сказать, что произошло кораблекрушение.

– Саймон, у меня сегодня плотный график, – сказал Алан Риккин. – Ближе к делу, иначе с большой долей вероятности ваш собственный корабль развалится прежде, чем отправится в первый рейс.

Саймона бросило в жар, но он должен был признать, что метафора удачная.

– Моя идея такова: пока компьютеры расшифровывают и анализируют информацию, мы, разумеется, максимально используем не только технологии, но и ценность человеческого фактора. Чуть позже я к этому вернусь. Как только мы начнем использовать «Анимус» не только для сбора данных и необработанной информации, но и для получения знания со всеми его замечательными нюансами, вы только подумайте, как много для нас тогда откроется.

Он вернулся к доске и под словом ЗНАНИЕ написал Частицы Эдема.

– С информацией мы знаем что – этого достаточно, чтобы идентифицировать конкретный артефакт, – и где. Но знания покажут нам, что эта частица делает, как она использовалась и… – последние слова Саймон написал жирными буквами, – как вновь заставить ее работать.

Члены Девятки смотрели на доску: кто с недоверием, кто с воодушевлением, а кто с открытой враждебностью. Но большинство в той или иной степени демонстрировало заинтересованность. Именно за это Хэтэуэй и ухватился.

– И давайте теперь попробуем приложить Знание к ассасинам, – сказал Саймон. – Нам, например, неизвестно, кто был ассасином в конкретный отрезок времени или где ассасин находится сегодня. Но мы будем знать, какими они были, то есть будем знать их личностные характеристики. Мы будем знать, что для них и братства имеет значение и как их кредо менялось в течение лет. Мы будем лучше знать, как манипулировать ими и как их уничтожить. И когда мы начнем ценить знание выше просто данных и информации, заранее невозможно предсказать, что нам может открыться. Мы не знаем того, что нам неизвестно. Потенциал – потрясающий. – Саймон отступил от доски, рассматривая то, что он написал. – Разумеется, эти цели останутся для нас главными, – сказал он, обводя маркером слово ИНФОРМАЦИЯ и комментарии под ним. – Но как только мы запустим процесс, то сможем использовать «Анимус» для того, чтобы увидеть переплетение связей. Узоры. Мы сможем вновь открыть потерянные теории, идеи, изобретения, раз и навсегда увязать воедино многовековые тайны. Определить, какие реальные события скрываются за пеленой легенд, мифов и народных преданий. Я утверждаю, все это возможно, при условии, что мы расширим границы применения «Анимуса», избавимся от привычных стереотипов и откроем ум для новых идей.

– Что мы сейчас и делаем. – Килкерман сидел, сложив руки на толстом животе, в глазах ни тени насмешки или иронии. – Поверь мне, Саймон, мы очень внимательно тебя слушаем.

– Да… и мы можем малыми усилиями добиться многого.

– Пятнадцать лет назад мы не нуждались в таком сентиментально-романтическом подходе для непосредственного устранения нашего врага. – Презрение в голосе Стернса мгновенно сделало атмосферу в комнате ледяной.

– Действительно, не нуждались. Но наших врагов становится все труднее обнаружить. Они стали умнее и изобретательнее. И нам, если мы хотим их остановить, также нужно стать умнее и изобретательнее.

– Время – драгоценный ресурс, – многозначительно вставил Берг.

– Именно так, – подхватил Саймон, – и мы должны очень тщательно его распределять. Недавно мы потратили очень много времени на тщетные поиски частиц Эдема, а вместе с тем в нашей коллекции есть артефакты, о назначении которых нам ничего не известно, и артефакты, каким-то образом поврежденные. Мы могли бы сузить границы использования «Анимуса» и в то же время сделать его работу более универсальной. Нам следует сконцентрировать внимание на известных нам индивидуумах, чья ДНК содержит значительное число генов Предтеч, и…

– Мы уже это делаем, – перебил его Альваро Граматика.

– Да, этим занимается «Абстерго индастриз» и отдел госпожи Накамуры, – согласился Саймон. – Но к делу привлекаются люди, которые не входят в орден тамплиеров и не знают, что конкретно они ищут. Насколько эффективнее был бы час работы «Анимуса», если бы один из нас заменил случайного испытуемого! Наша ДНК – огромный и малоизученный на сегодняшний день источник знаний. Один час времени может дать ответы на вопросы, которые мы еще и сформулировать не успели. Конечно, есть знания ради знаний. К подобным вещам невозможно прицепить ярлык с ценой.

– Говоришь как настоящий историк, – сказал Берг таким тоном, что его слова можно было счесть оскорблением.

Сам того не желая, Саймон разозлился.

– Я докажу тебе, – услышал он собственный голос и тут же пожалел о своих словах. «Семь бед – один ответ», – подумал Хэтэуэй и набрал в легкие побольше воздуха. – У каждого из нас есть своя родословная. Один из моих предков воевал вместе с Жанной д’Арк. Сохранилось предание, что она владела одним из мечей Эдема – частицей под инвентарным номером двадцать пять. Я предполагаю, что это меч самого Жака де Моле.

– Он хранится у меня в офисе, – самодовольно промурлыкал Риккин и повернулся к остальным членам Девятки. – В истории меча очень много белых пятен. Наверняка мы знаем только то, что он принадлежал Жаку де Моле, а потом, во времена Французской революции, перешел в руки Великого магистра Франсуа-Тома Жермена. Затем, убив Великого магистра, им завладел ассасин Арно Дориан.

Саймон кивнул:

– Я намерен провести некоторое время в «Анимусе» и подтвердить, что меч Жанны д’Арк и есть та самая частица Эдема под номером двадцать пять.

Риккин облокотился о стол, подпирая рукой щеку, в другой он продолжал держать чашку с остывающим кофе.

– Меч Жака де Моле, когда им владел Жермен, был поврежден и, похоже, лишился своих уникальных свойств.

– Я повторяю, что, если кто-то, обладающий моими знаниями, сядет в кресло «Анимуса», мне наверняка удастся увидеть меч в действии и понять, как его починить.

Губы Риккина дернулись в едва заметной улыбке.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте назовем это пробным экспериментом. Я даю вам на него разрешение, Хэтэуэй, посмотрим, что из этого получится и куда вы нас приведете. Если вы через неделю представите мне конкретные результаты, я дам зеленый свет – и вашему Центру будут спущены директивы и выделены средства.

У Саймона сердце оборвалось: «Через неделю?!» Риккин улыбнулся шире, словно прочитал мысли новоиспеченного члена Внутреннего Святилища.

– Хорошо, – сказал Саймон и расправил плечи.

– Отлично. – Риккин положил салфетку на стол и встал. – Тогда приступайте к работе. – (Заседание Внутреннего Святилища можно было бы завершить не так обыденно, но Саймону было не до рассуждений на этот счет.) – И вот что, Саймон…

– Да, сэр?

Риккин и Килкерман обменялись взглядами, словно им ведома была какая-то тайна.

– Это уже давно не «кресло», – сказал Риккин.

– Простите? – не понял Саймон.

– В скором времени вы сами все увидите.

2

Он не раз бывал в этом кабинете, но сейчас это был его кабинет, и разница была огромна.

Саймон с большой коробкой, полной книг, переступил порог, остановился и огляделся. Из окна, занимавшего бо́льшую часть левой стены, открывался потрясающий вид на «Лондонский глаз», Биг-Бен и Вестминстерский дворец, резиденцию британского парламента. Напротив располагалось еще одно большое окно, дававшее много света, и под ним стоял стол Изабель – теперь его стол. В больших кожаных креслах легко можно было по-домашнему устроиться с книжкой, сотни которых стояли в массивных шкафах у третьей стены. Кабинет наполнял густой запах старой бумаги и кожаных переплетов – пьянящий аромат прошлого.

По толстому красному ковру Саймон прошел к своему столу и поставил на него коробку с книгами. Почти ничто в кабинете не напоминало о его бывшей владелице, но Хэтэуэй обратил внимание на пустые полки в книжных шкафах, где прежде, вероятно, стояли личные вещи Изабель. У Альваро Граматики была жена и дети, но он никогда о них не рассказывал – вероятно, и виделся с ними редко, учитывая, сколько времени он проводил в лаборатории. У Алана Риккина была взрослая дочь – полноправный тамплиер. Кто бы мог подумать, но и у хладнокровного убийцы Берга – единственного высокопоставленного тамплиера, которого Саймон знал лично, – была маленькая дочь, больная муковисцидозом. Похоже, отец ее очень любил, потому что (насколько было известно Хэтэуэю) именно обещанием вылечить девочку Берга заманили в орден.

У Саймона не было ни детей, ни жены, ни подружки, ни даже кота, и это его вполне устраивало.

Проходя с тяжелой коробкой по коридорам «Абстерго индастриз», Хэтэуэй думал о том коротком сроке, что Риккин отвел ему для реализации проекта. К счастью, до презентации Саймон уже проделал определенную работу. О жизни Жанны д’Арк сохранилось много сведений, в том числе первоисточники – основа любого серьезного исследования. Новый глава отдела исторических исследований надеялся, что этого будет достаточно, чтобы за неделю достигнуть максимально возможных результатов.

Жанна д’Арк.

Было потрясающе в свое время узнать, что один из твоих предков сопровождал ее в военных походах. Саймон лично никогда не работал в «Анимусе», поскольку не являлся оперативным сотрудником и не принимал участия в тренировочной программе «Аними». Он прекрасно понимал, что авторы ценнейших первоисточников едва ли были беспристрастны. Будучи историком, а значит, человеком, лично не заинтересованным, он сможет быть предельно объективным.

Саймон включил компьютер и вошел в систему. На большом настенном экране возник логотип «Абстерго». «Зал „Анимуса“», – громко произнес он, стоя у стола и распаковывая стеклянный бокс, в котором хранилась редкая книга Плутарха «Сравнительные жизнеописания» XI века. На экране появилось лицо главного оператора «Анимуса» – темно-карие глаза и приветливая улыбка, длинные черные волосы собраны в профессиональный пучок.

– Доброе утро, профессор Хэтэуэй. Меня зовут Аманда Секибо. Чем могу быть полезна?

– Здравствуйте, мисс Секибо, мы незнакомы, я новый…

– …глава Центра исторических исследований, – закончила за него Аманда. – Да, сэр, доктор Килкерман рассказал нам о вашем назначении и планах. Мы с нетерпением ждем возможности познакомить вас с новым «Анимусом». Что я могу для вас сделать сегодня?

– Час назад у нас было совещание с господином Риккином, – сказал Саймон. – Мне дали добро использовать «Анимус» для проекта, который нужно реализовать в кратчайшие сроки. Как я и предполагал, вас поставили в известность. Я бы хотел приступить к работе немедленно, если это возможно.

Секибо нахмурилась:

– Подождите минутку, пожалуйста… Да, все в порядке, вам разрешено использовать «Анимус», но прежде вы должны встретиться с доктором Бибо.

– А кто он и чем занимается?

– Это она, сэр. Доктор Бибо – одна из наших лучших психиатров.

Саймон почувствовал, что закипает:

– Меня неоднократно тестировали и проверяли, ни малейшего повода для беспокойства. Я уверен, что мисс Бибо не стоит тратить на меня свое драгоценное время…

– Сожалею, сэр, но на этот счет господин Риккин дал четкие указания. – На лице Секибо появилось извиняющееся выражение, каким люди обычно прикрывают отрицательный ответ, отметающий все дальнейшие возражения.

Саймон, конечно, был в курсе различных опасностей, которые влекла за собой работа в «Анимусе». Машина не имела ничего общего с видеоиграми, заполонившими рынок и принесшими «Абстерго индастриз» много наград. Кстати говоря, эти видеоигры на несколько лет обеспечили тамплиеров огромной прибылью и ценной информацией. Саймон знал, что во время сессии в «Анимусе» за человеком ведется наблюдение и все его действия полностью контролируются. В новую же модель даже войти без посторонней помощи было нельзя. Саймон снял очки и потер переносицу, затем вздохнул и кивнул:

– Да, конечно, я уважаю решение господина Риккина. Я немедленно договорюсь о встрече с доктором Бибо.

На лице главного оператора «Анимуса» отразилось деланое смущение.

– Сэр, сегодня вечером доктор Бибо вылетает из Штатов. Думаю, встречу можно назначить на завтрашнее утро.

– Хорошо, – сказал Саймон. – Еще один момент. Господин Риккин предупредил вас, что проект должен быть завершен в течение недели?

– Да, сэр, как только вы пройдете проверку, можете приступать к работе.

– Всего хорошего, – сказал Саймон и отключил связь.

«Осталось шесть дней», – пробормотал он себе под нос, а затем плюхнулся в кожаное кресло, в котором столько раз видел Изабель Ардан, открыл справочник компании и нашел там имя Бибо. После этого профессор Хэтэуэй набрал сообщение, в котором просил доктора встретиться с ним за завтраком в ресторане «Буря» ровно в 7:30.

«Берегись, дорогуша, если твое опоздание будет стоить мне лишней минуты в „Анимусе“», – кисло подумал Саймон и нажал кнопку «Отправить».

День 2

В итоге чуть не опоздал сам Саймон. Бессонная ночь, проведенная на мраморном полу, не прошла без последствий. Виктория Бибо уже ждала его, когда в 7:26 он подъехал к ресторану.

Он никак не ожидал встретить элегантную женщину с короткой стрижкой, лучезарными глазами и такой же лучезарной улыбкой. Он гадал, как ей удалось выглядеть так свежо после длительного перелета. Ее рукопожатие было в меру твердым, но не жестким.

– Рада с вами познакомиться, профессор Хэтэуэй, – сказала она с едва уловимым французским акцентом.

– Надеюсь, полет был не очень утомительным.

– Благодарю, все хорошо, испытываю удовольствие вновь оказаться в Лондоне. В Англии мне даже чай кажется необыкновенно вкусным.

– Не могу с вами не согласиться, – сказал Саймон, придерживая двери ресторана перед своей спутницей.

На территории «Абстерго» имелось три ресторана: «Снэкс», где можно было быстро перекусить, выпить кофе или чая; «Bella Cibo» – с пышными интерьерами, элитными винами и высокой кухней; сюда водили почетных гостей компании; и «Буря в стакане воды», сокращенно «Буря», где подавали легкие завтраки, первые и вторые блюда, а также послеобеденный чай. «Буря» была любимым местом Саймона, не в последнюю очередь потому, что они доставляли еду на рабочее место. А обеду или ужину новый глава отдела исторических исследований всегда предпочитал работу.

– Доброе утро, профессор Хэтэуэй, – сказал подошедший с подносом в руке официант. Выставляя на стол небольшой чайник, две чашки, молочник, блюдце с нарезанным лимоном и вазочку с медом, он спросил: – Вам как обычно?

– Да, как всегда, – ответил Саймон. – Пул, это доктор Виктория Бибо, из «Аэри», это в Штатах. Она пробудет у нас неделю.

Глаза Пула оживились.

– Приятно познакомиться, доктор Бибо. Уверен, работая с профессором Хэтэуэем, вы будете частенько заглядывать к нам в «Бурю».

– Мне тоже так кажется, – ответила Бибо.

– Планируете поездки за город? Начинается золотая осень, – продолжал любезничать Пул.

– Нет, к сожалению. Боюсь, всю неделю я проведу в городе.

– Действительно жаль. Обещайте, что придете на послеобеденный чай, мы в это время года балуем посетителей домашним печеньем из тыквы и яблочным пирогом с корицей.

– Надеюсь, получится к вам заглянуть, – улыбнулась Виктория. – А сейчас я, пожалуй, тоже возьму обычный завтрак.

– Две порции тостов и бекона, – сказал Пул, кивнул и направился к кухне.

Пока женщина наливала молоко себе в чай, Саймон решил не откладывать дела в долгий ящик.

– Итак, доктор Бибо… Почему именно вы?

Прежде чем ответить, она сделала глоток.

– У меня большой опыт адаптации новичков к работе в «Анимусе».

– Да, я читал о вашей работе в «Абстерго» и «Аэри».

«Аэри» был единственным в своем роде центром, где проводились тренировки специализированных групп молодых мужчин и женщин. Уникальность этих людей заключалась в том, что их генетические воспоминания имели больший вес – и значимость, – только взятые вместе, не по отдельности.

– Я уже давно вышел из подросткового возраста, доктор.

– Пожалуйста, зовите меня Викторией, – улыбнулась доктор Бибо. – Ваш возраст мне известен. У меня был случай в «Абстерго индастриз»… – Она помолчала, затем продолжила: – После «Анимуса» жизнь во многих аспектах меняется как к лучшему, так и к худшему. Иными словами, в ордене, кроме меня, мало кто знает, какое воздействие «Анимус» оказывает на мозг человека. Мне неизвестно, говорили ли вы с доктором Килкерманом на эту тему, но модель, с которой вы будете работать, совершенно новая – это скорее прототип, чем настоящая модель.

Саймон почувствовал, как вновь начинает закипать:

– Разумеется, я говорил с доктором Килкерманом. Я в курсе, что это усовершенствованная модель.

– Даже если и так, вы все равно новичок в работе с ней и у вас всего неделя, чтобы доказать ценность вашего метода. Вам придется проводить в «Анимусе» много времени, а потому ответ очевиден: без меня вы не справитесь.

Пул принес тосты и бекон. С минуту Саймон молча пил чай, затем сказал:

– Очевидно, вы читали обо мне и моей работе.

– Конечно, – подтвердила Виктория. – В процессе нашего сотрудничества мне будет интересно поглубже познакомиться с вашими идеями. И, как вы правильно заметили, я также изучила результаты ваших психологических тестов и сделала вывод, что вы обладаете устойчивой психикой. Не думаю, что будет много проблем.

– Не думаю, что они вообще будут.

Доктор Бибо широко улыбнулась:

– Ну что ж, commençons[1].

– Боюсь, я не говорю по-французски.

– Через две недели заговорите и на французском. Или на чем там говорили в пятнадцатом веке, – сказала Виктория.

– На среднефранцузском, вероятно?

– Вы знакомы с эффектом просачивания?

– Ну разумеется, – кивнул Саймон.

Эффектом просачивания называлось побочное действие «Анимуса», возникающее после длительной работы с аппаратом. В отдельных случаях личные качества, мысли, эмоции, иногда физические способности предка «просачивались» в субъект.

– Я уже свободно говорю на русском, испанском и арабском и не представляю, каким образом мне может пригодиться среднефранцузский.

– Чтобы развлечь гостей на какой-нибудь скучной вечеринке? – улыбнувшись, предположила Виктория, а затем продолжила уже более серьезным тоном: – Честно говоря, ваши знания французского проявятся не сразу, и я сомневаюсь, что вы будете свободно на нем говорить. Эффект просачивания может быть позитивным, но не всегда. Приобретаются новые способности: например, человек овладевает боевыми искусствами или иностранными языками. Однако с моей стороны было бы нечестно не предупредить вас, что работа в «Анимусе» крайне опасна. Я уверена, вам известно, каким разрушительным эффект просачивания оказался для субъектов номер четыре и четырнадцать. К несчастью, я наблюдала это собственными глазами. – Печаль тенью легла на лицо доктора Бибо, а голос сделался тихим. – Один из наших аналитиков-исследователей слишком глубоко погрузился в личность субъекта. Некоторое время спустя тот уверовал, что является реинкарнацией ассасина по имени Арно Дориан, активного участника Французской революции.

– Не самое лучшее время в истории Франции, – заметил Саймон. – И что с ним случилось?

– Он попытался сорвать проект, уничтожив бесценные результаты, полученные в ходе исследования: стер файлы, повредил жесткие диски, сжег свои записи. Орден пытался его урезонить, но субъект отчаянно сопротивлялся. – Доктор Бибо поджала губы.

Саймон понял, что это значит.

– Да, это ужасно, когда теряются все материалы исследования. Ничего не удалось восстановить?

На лице доктора Бибо появилось выражение, смысл которого Саймон не смог понять.

– Кое-что восстановить удалось, – ответила она. – В любом случае большинство проблем, с которыми мы сталкиваемся при работе в «Анимусе», удается устранить. По крайней мере, это цель, к которой мы стремимся. А потому на эффекте просачивания мы сосредоточиваем максимум внимания. Думаю, пока люди остаются людьми, окончательно от него избавиться не удастся.

К концу завтрака доктор Бибо начала расспрашивать Саймона о его хобби. Вначале он не желал откровенничать, утверждая, что у тамплиеров не бывает хобби. Но доктор Бибо сообщила, что она сама увлекается гончарным делом и бегом на длинные дистанции.

– Перед тем как надеть спортивный костюм, я не забываю отойти от гончарного круга и помыть руки. – Доктор Бибо расплылась в лучезарной улыбке. – Мои увлечения помогают на время отключить голову и включить тело, чтобы сохранить гармонию. У вас тоже должно быть что-то, чем вы любите заниматься помимо работы.

Саймон признался, что любит океан.

– Ходите под парусами?

– Дайвинг, изучаю места кораблекрушений. – Он помолчал и добавил: – А еще меня интересуют секретные подземные ходы. Их в Лондоне тьма-тьмущая.

Виктория с уважением посмотрела на него:

– Вас привлекает то, что скрыто от обычного взгляда, Саймон Хэтэуэй.

Он на секунду задумался и вздохнул:

– Не буду спорить, хотя сдается мне, я скучнее, чем может показаться на первый взгляд. – Саймон вернул разговор к главной теме и подробно рассказал о цели своего эксперимента, а также вкратце обрисовал историю меча. – Если ваш аналитик взаимодействовал с Арно Дорианом, то вы, возможно, видели тот меч, который мы сейчас изучаем. Франсуа-Тома Жермен некоторое время владел им, пока Дориан не отправил Великого магистра на тот свет.

Саймон достал из кожаного портфеля планшет и переслал Виктории некоторые из своих записей, среди которых был список эпизодов из жизни Жанны д’Арк, предназначенные для изучения через воспоминания предка Саймона. Виктория сказала, что этот список им поможет выстроить алгоритм и максимально эффективно использовать время, проведенное в «Анимусе».

– Вы хорошо знаете этот период истории? – спросил Саймон, знаком показывая Пулу принести им второй чайник чая.

– Боюсь, не очень. Меня привлекли к этому проекту менее суток назад. Полагаю, не надо быть хорошим историком, чтобы оказывать аналитическую поддержку в исследовании, но, думаю, базовые знания мне не помешают.

Саймон не показал раздражения. И хотя он был профессором, необходимость кого-либо обучать повергала его в состояние фрустрации, и сейчас он не горел желанием давать уроки доктору Бибо.

– Ну что ж, давайте попробуем освежить ваши знания, – с напускной веселостью сказал Саймон, – пока второй чайник еще полон.

В тысяча четыреста двадцать восьмом году, когда Жанна д’Арк появилась на исторической сцене, вопрос о законном правителе Франции был как никогда актуален. Ответ на него тонул в политических интригах, столкновениях армий, династических и морганатических браках, несвоевременных смертях. Девяносто лет шла война, получившая в истории название Столетней и длившаяся в конечном итоге сто шестнадцать лет. Король Генрих Пятый, увековеченный Шекспиром, умер шесть лет назад в возрасте тридцати пяти лет, но не на поле брани, а от постыдной дизентерии, которая не делает различий между людьми благородной крови и чернью. Французский король Карл Шестой, который вошел в историю как Возлюбленный, вполне возможно, что он и был таковым, и Безумный, что более вероятно, пережил своего английского соперника не более чем на два месяца.

Дофин, будущий Карл Седьмой, был четвертым сыном Карла Шестого, имевшим право унаследовать престол. Но он сам не надеялся когда-либо взойти на трон, что породило в нем неуверенность, которая успешно поддерживалась слухами, распространяемыми англичанами и бургиньонами – членами политической партии герцога Бургундского, выступавшей на стороне англичан…

– Oui[2], – перебила его Виктория, в ее глазах заплясали искорки. – Я в курсе, кто такие бургиньоны.

– Ах да. Тогда продолжим. Мать Карла, Изабеллу Баварскую, обвинили в измене, причем любовником значился родной брат ее мужа, поэтому законнорожденность Карла была под вопросом.

– Она действительно была его матерью?

– Мы думаем, что да. Во всяком случае, нос он точно унаследовал от династии Валуа.

Далее разговор перешел к теме новой методики работы его отдела, и Саймон вкратце пересказал то, что днем ранее говорил во время презентации на совещании Внутреннего Святилища ордена.

– У Жанны д’Арк, насколько нам известно, было три меча, – заключил он. – И предстоящее исследование вряд ли будет таким простым, как нам бы того хотелось.

– Значит, вы кое-что от Риккина утаили?

– Сущий пустяк, – решительно произнес Саймон. – Я интуитивно догадываюсь, какой меч нас интересует. Но мне нужно своими глазами увидеть определенные исторические события. Меч – это только часть проекта.

К концу завтрака Саймон смирился с участием Виктории в предстоящем исследовании. Если бы ему для прогулки в прошлое потребовалась няня, чтобы держать его за руку, он бы не стал сильно возражать против кандидатуры доктора Бибо.

Лифт, который доставлял в недра лондонского здания «Абстерго» – включая комнаты, где проходила церемония посвящения Саймона в орден, – останавливался только на определенных этажах. Чтобы добраться до него, им вначале предстояло вернуться на этаж, где располагался Центр исторических исследований. Покинув «Бурю», они стояли теперь в неловком молчании, наблюдая за миганием огоньков на панели у лифта. Двери разъехались, и Саймон оказался лицом к лицу с миниатюрной молодой женщиной, в черных волосах которой выделялась вишнево-красная прядь.

Карие глаза женщины чуть округлились от удивления.

– Саймон! Давно не виделись, – сказала она.

– Да, давненько, – ответил Хэтэуэй. – Анайя, познакомься, это доктор Виктория Бибо. Она пробудет у нас пару недель, поможет мне с делами. Виктория, это Анайя Кодари, до недавнего времени была оперативным агентом, а сейчас одна из наших лучших «белых шляп».

На мгновение лицо Виктории сделалось озадаченным, но она быстро включилась:

– О, этический хакер.

– Многие считают, что это противоречивое определение, но мне оно нравится, – сказала Анайя, пожимая руку Виктории.

– Ваш вклад трудно переоценить. Уверена, что благодаря вам «Абстерго» избежала множества бед и катастроф.

– Спасибо, – ответила Анайя. – Я знаю, Саймон всегда спешит, поэтому не буду вас задерживать. – Она перевела взгляд на профессора. – Рада была увидеться. Кстати, я тут на днях нашла твой свитер. Синий. Ты еще боялся, что потерял его.

Саймон не сразу вспомнил.

– Синий? А, да, здорово!

– Принести?

– Нет, не беспокойся. Передай в магазин «Оксфам» или куда-нибудь в этом роде. У меня навалом одежды, носить не успеваю. – Войдя в лифт, Саймон кивнул Анайе. – Пока. – И двери закрылись.

Саймон нажал кнопку, и лифт с тихим жужжанием пошел вверх. Виктория с минуту молчала, потом спросила:

– Что вас связывает?

– Чтобы вы знали, ничего жутко интересного. Обычные дела. Работа, обязанности и прочее. Не мне вам говорить, о чем можно расспрашивать тамплиера.

– Особенно если речь идет о мастере и члене Внутреннего Святилища ордена.

Саймон был застигнут врасплох:

– Вам и это известно?

– Знать такие вещи входит в круг моих обязанностей. Между прочим, тамплиеры могут иметь семьи.

– У меня нет семьи. И насколько я помню из вашего файла, вас тоже нет в списке замужних счастливиц.

Саймон рассчитывал, что колкое замечание несколько охладит ее пыл, но доктор Бибо только рассмеялась:

– Touché, Саймон.

3

«Анимус» находился под землей на глубине нескольких этажей. Безопасность в «Абстерго» была вопросом повышенного внимания. Всё – от пропусков, висевших у каждого на шее, до невидимой армии этических хакеров под начальством суперинтеллектуалки Анайи, которые круглосуточно были на страже, – обеспечивало физическую и техническую безопасность компании.

Двери лифта открылись, и Саймон с Викторией оказались в просторном двухуровневом зале. Все четыре стены были завешены 3D-мониторами, перед которыми сидели сотрудники в белой форменной одежде. Хэтэуэй мельком бросил взгляд на крошечные человеческие фигурки на экранах, которые тщетно пытались противостоять неотвратимой судьбе, в то время как их анализировали и каталогизировали. Многочисленные памятники древности, заполнявшие комнату, создавали особую, величественную атмосферу, скрашивая серость бетона и холод хромированной плитки стен. Древние мечи, статуэтки египетских, греческих и римских богов, знамена, щиты, потиры и кубки из рога хранились в витринах со стеклянными дверцами.

Но профессора привлекал только один экспонат – сам «Анимус», и он рассматривал машину во все глаза.

Саймон понял, что имел в виду Риккин, когда говорил, что «это уже давно не „кресло“». Идеальная по форме, блестящая конструкция – иного и нельзя было ожидать – не предназначалась для сидения или лежания на ней.

Изысканное соединение технологии и тревожного, случайного искусства воплотилось в свисавшей с потолка конструкции, визуально похожей на металлический скелет человека, если бы тот был сконструирован из гибких тросов. У конструкции был хребет, руки, ноги, а вот голова отсутствовала. Но Саймон подозревал, что функции головы выполняет что-то вроде шлема, надевающегося отдельно от экзоскелета. Большое металлическое кольцо и комплект разнообразных ремней позволяли испытуемому удерживать тело в вертикальном положении и обеспечивали безопасность.

Как только Саймон и Виктория вышли из лифта, к ним навстречу поспешила Аманда Секибо.

– Профессор Хэтэуэй, доктор Бибо, – приветствовала вновь прибывших главный оператор механизма, – добро пожаловать в зал «Анимуса». – Итак, профессор, что вы скажете о нашей новой модели?

– Немного напоминает оружие инквизиции, вам не кажется?

Заметив выражение лица Секибо, Виктория поспешила вмешаться:

– Значительно отличается от того, что мы используем в «Аэри», более сложная и изящная. По всей вероятности, эта модель избавит вас, Саймон, от головной боли и тошноты; в крайнем случае, они будут весьма незначительными.

– Очаровательно, – ровным тоном ответил Хэтэуэй.

– Было бы здорово обнадежить и моих ребят тем, что в ближайшем будущем они смогут пользоваться чем-то подобным. – Повернувшись к Секибо, Виктория продолжила: – Вы не расскажете мне, как управлять этой штукой?

– Конечно, доктор.

– Пожалуйста, зовите меня Виктория.

Саймон гадал, всем ли она разрешает обращаться к ней по имени. Он слушал диалог двух женщин вполуха, не обращая внимания на сложные технические термины и включаясь только там, где все слова были ему знакомы. Если бы они сейчас сидели за столом, то он бы от скуки барабанил пальцами по столешнице. Саймону показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Виктория поблагодарила Аманду, после чего Секибо вернулась к своей команде. Она похлопала сотрудников по плечам, те выключили свои системы, и миниатюрные трехмерные фигурки исчезли с мониторов. Затем все члены ее команды поднялись со своих мест и направились к лифту. Вскоре двери за ними бесшумно закрылись.

Саймон и Виктория остались одни.

– Вы готовы? – спросила доктор Бибо.

– Упасть в объятия этой «железной девы»?[3]

– Я бы не стала так называть «Анимус». – Женщина недовольно поморщилась. – Думаю, вы скоро оцените все преимущества новой модели. «Анимус 4.35» создана на основе технологий, которые «Абстерго» разрабатывал для модели 4.3 – той, что сейчас используется в Мадриде. Мне кажется, что мадридская модель довольно иммерсивная, она также более инвазивна. А при использовании модели 4.35 мне, например, не нужно делать анестезию.

– Понятно. – Саймон набрал в грудь воздуха. – Ну… как говорила Жанна д’Арк, лучше сегодня, чем завтра.

Они подошли к «Анимусу». Саймон шагнул на двухчастную платформу, затем надел фиксирующие ремни – слишком непрочные на вид, чтобы быть надежными. Виктория в это время закрепила вокруг его тонкой талии металлическое кольцо. С опаской он перенес вес с одной ноги на другую. Платформа плавно качнулась, словно новомодный тренажер «лестница» в элитном фитнес-центре.

– У этой конструкции большой потенциал стать отличным спортивным оборудованием, – безразличным голосом произнес Саймон.

– Вы не знаете и половины ее возможностей, – рассмеялась Виктория. – Сейчас мне надо закрепить ленточные амортизаторы, чтобы вести учет и контроль ваших шагов. – Продолжая говорить, женщина закрепила ремни и щелкнула застежками. – Вы сохраните полную свободу движений. Этот экзоскелет будет поддерживать ваше тело в то время, как вы станете повторять движения вашего предка. Помните, вы не будете поминутно проживать его жизнь – у нас всего неделя. Временной отрезок составит года три-четыре.

«У нас». То, как доктор Бибо непринужденно записала себя в участницы проекта, вызвало у Саймона раздражение, но он быстро с ним справился. Она должна будет постоянно наблюдать за своим пациентом и, по всей видимости, проводить «разбор полетов». Саймону, безусловно, требовался ассистент, но доктор Бибо претендовала на роль партнера.

Хэтэуэй был прекрасно осведомлен о своем неумении обращать неловкие моменты в шутку, поэтому ничего не сказал в ответ. Виктория еще раз проверила все ремни и застежки и одобрительно кивнула, и только тут Саймон осознал, насколько он уязвим. Возможно, партнер – это то, что ему действительно нужно.

– Хм… – Глава отдела исторических исследований легонько подергал один из ремней. – Что вы станете делать, если у человека во время работы с «Анимусом» случится сердечный приступ?

Виктория рассмеялась легко и весело, и Саймон улыбнулся.

– Раздастся сигнал тревоги, двери откроются, и реанимационная группа врачей будет здесь через пару секунд.

– Превосходно.

– В «Абстерго» железное правило – вести непрерывный мониторинг состояния здоровья субъекта. Если есть желание получить серьезную травму, вы можете не закреплять ремень на спине. – Ослепительная улыбка сошла с ее лица. – Но я бы не рекомендовала так делать. Один из ребят, с которым я работаю, парализован, и он использует «Анимус», чтобы восстановиться.

– Хм… Ну что ж. Все готово?

– Да, остался только шлем, – ответила Виктория. – Сейчас я его на вас надену. Через него мы сможем общаться. – Она зашла ему за спину и опустила шлем на его светлые волосы. Впечатление, будто тебя поместили в камеру сенсорной депривации – совершенная чернота и звуконепроницаемость. Когда Саймон услышал голос Виктории, возникло специфическое ощущение, что он звучал в его голове. – Вам удобно?

Саймон попробовал подвигаться и с удивлением обнаружил, что ему вполне комфортно.

– Сейчас вы наверняка находитесь в полной темноте – так и должно быть, – продолжил звучать голос доктора Бибо в голове Хэтэуэя. – Первое, что вы увидите, будет коридор памяти. Его создали для того, чтобы облегчить вход в симуляцию. Сейчас мы можем легко общаться, дальше это делать будет все сложнее. Каждый раз мы будем начинать с коридора памяти, но первый переход самый важный. В этой модели он должен быть достаточной легкий.

Темнота постепенно отступала, превращаясь из графитно-черной гущи в серый туман. Он напомнил Саймону поездку по Шотландскому высокогорью, которую он предпринял несколько лет назад. Он поднимался на Бен-Невис, когда неожиданно все вокруг поглотил туман. Саймона посетило ощущение дежавю, когда в глаза начал бить свет, похожий на вспышки молнии. Облако тумана размеренно пульсировало, и зачарованный Хэтэуэй молчаливо наблюдал, как оно менялось, пытаясь принять форму здания, дерева или, возможно, Бен-Невиса.

Саймон непроизвольно вытянул руку и посмотрел на нее. У него были длинные и тонкие пальцы, которые умели только печатать и перелистывать древние фолианты. Нередко его руки, обычно белоснежные, были измазаны в чернилах. А сейчас он видел перед собой сильную руку с грубой загорелой кожей, в небольших шрамах. Ногти на пальцах были грубо обломаны. Саймон опустил голову и посмотрел на себя – шерстяная туника грязновато-бежевого цвета, заштопанная во многих местах, под коротким плащом с капюшоном. На той части ног, которые он мог видеть, были надеты голубые шоссы[4], а поверх них – простые кожаные сапоги.

Его губы невольно скривились в глупой улыбке, когда он смял пальцами правой руки грубую ткань плаща, а левой дотронулся до своего лица и ощутил на нем легкий пушок намечавшейся бороды.

– Bonjour, Габриэль Лаксарт, – тихо произнес Саймон.

– Вы очень похожи, – раздался в голове Хэтэуэя голос Виктории. – Если вас поставить рядом, то легко догадаться, что вы родственники.

– Это нетипично?

– Вполне нормально, но часто люди бывают шокированы тем, насколько сильно они не похожи на своего предка, – ответила Виктория. – Вам семнадцать лет. Вы помогаете своему отцу Дюрану…

– …в поле. Я знаю. Какой сейчас год?

– Четверг, первое мая, тысяча четыреста двадцать восьмой год. Я подумала, что вы решите начать с самого начала. Идите вперед и начинайте осматриваться, пока заканчивается загрузка симуляции.

Ощущения собственного тела были странными. Габриэль был стройным юношей – по сравнению с Саймоном так и вовсе худосочным, – но жилистым, и двигался он очень легко. Саймон сделал выпад, и рука естественным образом сложилась в кулак. Но когда он попытался использовать свой посох в качестве пики (или меча), тот выпал из его рук.

– Пока еще не тамплиер, – сухо констатировала Виктория. – Итак, запомните. Вы всего лишь наблюдатель. Не сопротивляйтесь воспоминаниям – вы не сможете их изменить. Не пытайтесь заставить Габриэля делать или говорить то, что ему несвойственно, в противном случае произойдет рассинхронизация. А это очень неприятно.

– И этот ваш суперсовременный «Анимус» не умеет справляться с подобными вещами?

– Это не машина времени, Саймон. Вы не можете изменить прошлое, а если попытаетесь, то «Анимус» остановит вас самым непредсказуемым образом. В ответ на ваше насильственное действие «Анимус» ответит адекватным насилием. Вы говорили мне, что Габриэль незаконнорожденный и лишь недавно он поселился вместе со своим биологическим отцом. Это должно сработать в ваших интересах. Окружение Габриэля практически его не знает и не заметит, если вы будете вести себя не так, как свойственно его природе.

Саймон понимающе кивнул. С исторической точки зрения слово «бастард» стало позорным клеймом уже в современную эпоху. А в XV веке для крестьянской семьи было естественным взять к себе в дом крепкого юношу, годного к физической работе. Неудивительно, что Саймон в своих исследованиях не нашел никаких следов родителей Габриэля. Незаконнорожденных детей представители знатного рода не включали в генеалогическое древо, ему не нужны были случайные побочные ветки.

Пока Виктория говорила, клубящийся серый туман рассеялся, и Саймон начал различать зеленые поля в белых крапинках коров и овец. У него за спиной проявилась проселочная дорога и одноэтажные постройки. Стало ясно, что он где-то на окраине небольшой деревушки.

Домреми. Место рождения Жанны д’Арк. Вокруг было непривычно тихо. Слышались только шум ветра в кронах деревьев, щебет птиц да мычание коров. Ни машин, ни самолетов, ни кондиционеров, ни компьютеров или мобильных телефонов. Саймон неожиданно для себя самого оказался не готов к такой тишине.

С минуту он стоял, осознавая, что вторгается в память давно умершего юноши. Все было невероятно реально: легкий ветерок обдувал лицо, запахи почти девственной природы, ощущение твердой земли под ногами. «Если видеоигры „Абстерго“ обеспечивают хотя бы сотую долю подобной реальности, – подумал Хэтэуэй, – неудивительно, что они завоевали столько наград».

Саймон посмотрел на руки Габриэля и увидел, что они держат завернутые в холстину хлеб и сыр. Виктория сказала, что сегодня первое мая… И тут Хэтэуэй вспомнил, как в своих исследованиях наткнулся на описание традиции, долгое время существовавшей в деревушке Домреми. В один из праздничных дней юноши и девушки собиралась у ручья, рядом с которым росло очень красивое дерево, которое прозвали деревом фей. Вокруг него танцевали, затем умывались в ручье и наслаждались принесенной едой. Эта традиция описывалась как «устраивать фонтаны», и Саймон понял, что именно на этот праздник направляется Габриэль.

Юноша был долговязым и нескладным, как сам Хэтэуэй в молодости. Было немного странно ощущать при ходьбе длинные ноги молодого француза.

Ветер донес звуки веселого смеха, песни (кто-то страшно фальшивил) и мелодии, наигранной на свирели. На фоне голубого неба появился силуэт огромного дерева, под которым собралось немало народу. Саймон не был силен в ботанике, он вообще мало интересовался природой. Но дерево поражало воображение. Оно было усыпано белыми цветами. Гирлянды из цветов других оттенков – розовые, красные, голубые – украшали нижние ветви.

Девушки разных возрастов сидели кучками, болтая между собой, смеясь и плетя венки. Еще одна группа девушек, танцуя, кружилась вокруг дерева. Юноши веселились в своей манере: взбирались вверх по толстым ветвям, валялись на траве, отрывали от темных буханок хлеба из муки грубого помола большие куски и с наслаждением их поглощали. Молодые люди постарше угощали хлебом своих спутниц, те, что помоложе, кидались в девушек хлебными катышками.

«Я здесь чужой», – родилась в голове у Саймона мысль, и он не понимал, кому именно принадлежит эта мысль, ему или Габриэлю.

Ноги юноши будто вросли в землю. Один из парней ловко спрыгнул с ветви и направился к нему – смуглый, с черными волосами и широкой дружелюбной улыбкой.

– Ты, наверное, наш кузен Габриэль! – весело сказал он. – А я – Пьер. Вон тот увалень – мой брат Жан.

Увалень быстро доел остатки хлеба и стряхнул с рубахи крошки. Он был старше, крупнее и толще быстрого и ловкого Пьера.

– Привет, Пьер, – сказал Габриэль. – Твоя… твоя мама послала меня вот с этим.

Пьер рассмеялся:

– Эй, Жан, у тебя сегодня настоящий праздник живота.

Жан услышал свое имя, посмотрел в их сторону, поднялся на ноги и неторопливым шагом направился к ним.

Пока Габриэль разговаривал со своими двоюродными братьями, Саймон гадал, где Жанна.

– Я слышал, ваш отец защищает деревню от нападений разбойников. – Саймон помнил, что Жак д’Арк был старостой деревни, в чьи обязанности входило собирать налоги и организовывать защиту Домреми.

– Ты имеешь в виду бургундцев? – мрачно спросил Пьер.

– Разбойники и бургундцы – один черт, – сказал Жан, отламывая кусок и возвращая хлеб Габриэлю. Хлеб был грубый, но вкусный, а сыр – жирный, сливочный, с острым запахом. – Ты живешь в Бюре-ан-Во, а это рядом с Вокулером, поэтому вас защищают королевские солдаты.

– Они и вас должны защищать, – сказал Габриэль, на что Пьер лишь пожал плечами; по всей видимости, это была больная тема в Домреми. – А вы сами дрались с разбойниками?

Габриэль никогда не участвовал в подобных событиях, и это вызывало у него острейшее любопытство.

– Нет. Мы постарались убраться с их дороги. Отец отправил нас в старую крепость, что на острове посреди реки, мы туда переправили наш скот и все, что смогли взять с собой из имущества. Иногда мы уходим в Нешато, если бургундцы перекрывают нам выход к реке. – Приветливое лицо Пьера посуровело.

– У нас конь сильный, но не всем так повезло.

При этих словах любопытство Габриэля приобрело иной характер.

– Кого-то… убили?

– В этот раз нет. Мы вовремя предупредили, и все успели увести скот и спрятаться.

Пьер легонько пнул брата, который говорил с набитым ртом:

– Габриэль, иди угости сыром Жанетту, пока эта свинья все не съела. Она целый день или танцует, или стоит у реки и смотрит на воду, будто та с ней разговаривает, и наверняка уже успела проголодаться.

– А где она? – В груди у Саймона затрепетало от возбуждения.

– А вон она – резвушка в красном платье. – Пьер указал на полную энергии девушку, что двигалась быстро и ловко. Ее длинные, немного растрепанные черные волосы, украшенные цветами, ниспадали до пояса.

«Я самый счастливый из всех историков, когда-либо живших на этом свете». От радости у Саймона закружилась голова, а Габриэль тем временем на длинных жеребячьих ногах направился к Жанне д’Арк.

– Жанетта? – Руки юноши немного тряслись, когда он протягивал ей хлеб и сыр.

Жанна д’Арк, Орлеанская дева, причисленная к лику святых, обернулась.

У нее были большие синие глаза, в которых отражался покой и проницательная сила. Казалось, они видели Габриэля насквозь, проникали в самую его душу. Он затаил дыхание и мог только смотреть на нее не отрываясь, кровь в нем забурлила, он залился краской и…

Мир вокруг скомкался, как бумага. Природа вокруг, танцующие люди – все вдруг с головокружительной быстротой рассыпалось на мелкие осколки, унося с собой незабываемо прекрасное лицо юной воительницы.

Саймон Хэтэуэй остался в кромешной темноте и услышал собственный крик.

4

– Саймон, что за…

Тошнота накрыла Саймона волной так внезапно, словно удар под дых невидимым гигантским кулаком. В горле драло, как он понял, от истошного крика, но Хэтэуэй продолжал кричать, хотя звука собственного голоса не слышал. Его, опутанного ремнями, трясло, пот струился по телу ручьями, губы сделались сухими, как вата. Шлем с головы сняли, и прохладный ветерок принялся обдувать его влажное лицо. Саймон перестал кричать и вместо этого принялся судорожно хватать воздух ртом, одновременно всматриваясь в лицо женщины, которая показалась ему незнакомкой.

Это была не она.

– Прости, Саймон. – Голос словно ножом прорезал охватившую его панику, и из помутненного сознания медленно всплыло имя – Виктория. – Я не ожидала такой реакции на эту конкретную симуляцию. – Дать тебе бумажный пакет?

Вопрос вызвал такое отвращение, что Саймон невероятным усилием воли сдержал рвотный позыв и проворчал что-то нечленораздельное. Виктория приняла его мычание за «нет» и принялась расстегивать застежки на ремнях, которые, казалось, змеями оплели все его тело. Хэтэуэю с невыразимой тоской захотелось кожей ощутить простую тунику из грубой шерсти.

– Что случилось? – хрипло выдавил из себя Саймон.

Доктор Бибо с тревогой смотрела на него.

– Произошла рассинхронизация, неожиданно и резко, – сказала Виктория. – Такая реакция обычно возникает во время батальных сцен. Что случилось?

– Не знаю. – Саймон кивком поблагодарил ее за освобождение от ремней и осторожно сошел с платформы. Ноги были ватными, и, когда Виктория взяла его под локоть, он не стал возражать. Женщина довела его до стула и подала стакан воды. – Вы были правы: рассинхронизация действительно вещь неприятная. Чувствую себя так, будто меня лошадь лягнула в грудь.

Виктория чуть заметно улыбнулась: Саймон быстро восстанавливался, и она почувствовала облегчение.

– Вы так говорите, как будто пережили что-то глубоко личное. Это так?

– Нет, – ответил Саймон. – Глубокие переживания испытал Габриэль, а не я. Но почему произошла рассинхронизация?

– Сама не пойму, – призналась Виктория. – Хотя у меня есть пара идей на этот счет. Прежде всего, Саймон, вы сами намеренно вытащили себя из симуляции. Зачем?

– Я этого не делал.

– Нет, – продолжала настаивать доктор Бибо, – делали. Габриэль не мог выйти из потока собственной памяти.

– Нонсенс. Я только встретился лицом к лицу с самой Жанной д’Арк. Мечта любого историка! Так с какой стати мне намеренно прерывать этот опыт?

– Вот и расскажите мне. – Виктория подняла руку, прерывая поток готовых сорваться с его губ возражений. – Я давно этим занимаюсь, Саймон, и довольно неплохо определяю причину внезапной рассинхронизации. – Значительно мягче она добавила: – Саймон, вы… попросту говоря, сбежали.

Профессор Хэтэуэй вспыхнул.

– И мы не возобновим работу, – продолжила доктор Бибо, – пока я не выясню причины произошедшего. Это может вам навредить.

– Я скажу, кому вы сможете этим навредить – моей карьере, которая закончится в ту же секунду, если я не предоставлю Риккину интересующую его информацию, – резко ответил Саймон. Он провел рукой по волосам и обнаружил, что они мокрые от пота.

Виктория продолжала настаивать:

– Если эффект просачивания вас сломает, бессмысленно будет волноваться о вашей дальнейшей карьере. Саймон, ваши показатели значительно превысили допустимые нормы. Возбужденный мозг выбросил в кровь огромное количество гормонов, резко усилилось сердцебиение, началось сильное потоотделение. Повторюсь, если бы такое случилось во время сражения, это было бы понятно, но… – Виктория замолчала и покачала головой, а затем продолжила, уже гораздо спокойнее и тише: – Я говорила вам, что собственными глазами наблюдала, как человек потерялся в прошлом, считая себя ассасином, чей поток памяти он исследовал. Он порвал отношения со своей девушкой, потому что полюбил другую, ту, что умерла двести лет назад. У него случались временные помутнения сознания, и когда он приходил в себя, обнаруживал письма, написанные ему Арно Дорианом… по-французски, хотя он сам не владел этим языком. В конце концов он умер, Саймон. Признаюсь, наблюдать за всем этим было невыносимо, и я до сих пор живу с чувством вины. Я должна была прервать процесс до того, как все зашло так далеко. Второй раз я не совершу подобной ошибки. Поэтому, пожалуйста, объясните мне, почему вы вышли из потока памяти своего предка?

Саймон вздохнул и на мгновение закрыл глаза:

– Что-то в этой девушке его сильно взволновало… и до смерти напугало.

– Не вас, его?

Саймон на секунду задумался.

– Сейчас мне трудно это определить. – И это было правдой.

Виктория наклонила голову и как-то странно на него посмотрела. Профессор Хэтэуэй смутился, доктор Бибо попыталась спрятать улыбку.

– Что ж, давайте проверим. – Виктория подошла к компьютеру и проверила его показатели. – У вас произошел выброс серотонина, дофамина и норэпинефрина. Понимаете, что это значит?

– Я не химик.

Лицо женщины расплылось в улыбке.

– Только не говорите мне, что забыли, насколько всепоглощающей может быть первая любовь.

Саймон оторопело уставился на свою напарницу:

– Вы это серьезно?

– Абсолютно.

– Просто, мать его, прекрасно, – со вздохом протянул Хэтэуэй. – Мне придется болтаться в теле по уши втрескавшегося юнца. Надеюсь, хорошая драка даст выход его тестостерону.

– Или чему похуже, – сказала Виктория.

– Нет, – устало и очень искренне сказал Саймон. – Хуже уже просто некуда.

– Если это как-то поможет, хочу напомнить, что Жанна д’Арк была чрезвычайно харизматичной личностью. У юноши в пубертатном возрасте с соответствующим этому периоду интересом к девушкам не было ни малейшего шанса.

Успокоившись и собравшись с собственными мыслями, Саймон попытался вспомнить все и посмотреть на девушку, которой суждено было стать святой покровительницей Франции, не глазами переполненного гормонами юнца, а глазами непредвзятого историка.

– Пожалуй, я соглашусь с этой гипотезой. Но думаю… что это еще не все. За всем этим кроется что-то еще… – Саймон посмотрел на Викторию. – Я хочу вернуться.

Она подумала с минуту и кивнула:

– Хорошо. Но давайте выберем другой временной отрезок. – (Саймон мысленно поблагодарил Викторию, пока женщина просматривала свои записи.) – Жанна еще неделю провела в Бюре-ан-Во в обществе Лаксартов. – Доктор Бибо взглянула на профессора Хэтэуэя, едва сдерживая улыбку. – Возможно, ей захотелось быть ближе к Габриэлю.

– Просто превосходно, – сокрушенно сказал Саймон.

– Мне очень жаль, – произнесла Виктория тоном, в котором не слышалось ни капли сожаления. – Я запускаю симуляцию позднего вечера двенадцатого мая. Готовы?

– Разумеется, – ответил Саймон с уверенностью, которой совсем не чувствовал в себе.

Сейчас он уже имел некоторое представление о том, что его ждет, но это не особенно меняло дело. Туман в коридоре памяти казался каким-то чуждым, и Хэтэуэй не знал, как скажется на нем возвращение в прошлое.

Когда серый туман начал материализовываться в окружающие его предметы, профессор услышал у себя в голове голос Виктории:

– Саймон, что вы думаете о Жанне?

– Я? Ну, она очаровательная, – ответил он. – И если она действительно владела мечом Эдема, то сохранившиеся сведения о ее чудесных способностях кажутся более чем правдоподобными. Мир, в котором она жила, не относился с таким недоверием к высшим силам, как наш. Тогда не подвергали сомнению возможность слышать голоса, вопрос был только в том, чей именно это голос – Бога или Сатаны.

– Но что вы сами думаете о ней?

– Я… Да я особо о ней не думаю. – (Загрузка симуляции почти завершилась.) – Я – историк. И мы не можем любить или ненавидеть кого-то, мы можем только наблюдать.

– Это поможет вам противостоять эффекту просачивания, – удовлетворенно сказала Виктория.

Туман в коридоре памяти трансформировался в темную ночь с небом, украшенным звездами и тонким рожком ущербной луны.

Габриэль проснулся около полуночи. С приездом Жанны он сделался беспокойным, спал тревожно, ни с того ни с сего просыпался в самый неурочный час. Обычно за день он так уставал от работы со скотом, принадлежавшим его отцу, – что не шло ни в какое сравнение с работой в торговой лавке его отчима, – что всю ночь спал как убитый. А теперь ночами он бродил по узким улочкам Бюре-ан-Во. Поскольку городок был очень маленький, то и прогулки были короткими. Но чаще, как сейчас, выйдя из дома Лаксартов, он прислонялся к арочному проему и смотрел на звездное небо, потом возвращался в дом, забывался тревожным сном, ворочался и метался, пока снова не просыпался.

– Саймон, ну как дела?

– Все в порядке, – ответил профессор Хэтэуэй сухими губами Габриэля.

Что же было такого особенного в этой Жанне? Ее нельзя было назвать красавицей: нижняя часть лица немного квадратная, лоб довольно высокий. Ее глаза были какими-то невероятно синими, а волосы – невероятно черными, и все это в сочетании с физически осязаемой энергией, которая исходила от девушки, действовало одурманивающе.

– Совершаешь всенощные бдения? – раздался откуда-то со спины тихий мелодичный голос.

Габриэль вздрогнул. Жанна стояла в нескольких шагах от него, как и он, плотно укутанная в плащ. Ночка выдалась прохладной. Хотя в темноте и сложно было что-то разглядеть, но Габриэль отчетливо видел ее лицо, губы, белизну сильных рук, придерживавших плащ. Звезды отражались в ее глазах, и ему показалось, что она сама будто создана из их света.

– Что? – переспросил он дрогнувшим голосом.

Жанна подошла ближе:

– По крайней мере, монахи называют это именно так. Еще оно называется вигилия, или всенощное бдение, или всенощная. Ты же знаешь о богослужениях. – (Конечно, он знал. Все это знают. Церковные колокола звонят восемь раз в день. Но он не подозревал, что ночную службу называют как-то иначе.) – Будь я дома, я бы бросила все, только заслышав звон ко всенощной, и побежала бы в церковь, – сказала Жанна с легким смехом. – Мне даже приходится ругать нашего звонаря, когда он звонит с запозданием. Но по ночам, чтобы попасть на службу… мне приходилось украдкой сбегать из дому.

На ее лице появилась озорная улыбка, и Габриэль на мгновение затаил дыхание. Она подняла лицо к звездам, и улыбка исчезла.

– Знаешь, они дразнят меня.

– Кто?

– В основном мальчишки – братья и даже мои друзья. Они любят меня, но им кажется странным, что я так часто хожу в церковь.

Прежде Габриэль тоже находил странными эти частые походы в церковь, слыша о них от посторонних. Но все изменилось после их с Жанной знакомства. Она была простой девушкой – любила посмеяться, занималась обычными домашними делами и не позволяла себе расстраиваться из-за насмешек. Она все принимала легко, как данность, и потому это последнее признание озадачило Габриэля.

Жанна повернулась к нему, в темноте ее большие глаза поблескивали.

– Ты тоже думал, что я странная?

Он хотел сказать «нет», но не посмел солгать, глядя ей прямо в глаза.

– Только поначалу. Но когда узнал тебя получше… я вижу, что ты счастлива. И вся светишься изнутри. Думаю, это очень красиво.

У него едва не вырвалось «и ты тоже очень красива», но он прикусил свой неповоротливый язык. Лицо Жанны озарила улыбка.

«Я пропал», – подумал Габриэль, и сердце у него в груди учащенно забилось.

– Габриэль… ты никогда не чувствовал, что отличаешься от других людей?

На какую-то долю секунды он ощутил сильнейшую боль от этих слов и едва заметно задрожал.

– Я незаконнорожденный. И знаю, что я не такой, как все.

– Тебя это расстраивает? – В глазах Жанны появилось сочувствие.

Он кивнул.

– Меня это не беспокоило, когда я жил с отцом и матерью. Я имею в виду мачеху и отчима, – поправил себя Габриэль. – Других родителей я не знал. Мой отчим был торговцем в Нанси. То, что он мне не родной отец, я узнал только после… его смерти. Он заболел лихорадкой.

Жанна грустно вздохнула и взяла его за руку. Габриэль напрягся, предчувствуя наплыв странных, почти болезненных ощущений, которые всегда накрывали его в самый неподходящий момент. Но рука Жанны была прохладной, и ее прикосновение не взволновало, а, наоборот, успокоило его. Напряжение спало, и говорить стало легче.

– Мама еще целый месяц боролась с болезнью, но в конце заставила меня написать письмо Дюрану с просьбой позаботиться обо мне. Я не верил, что он согласится, а даже если и так, я не знал, как на это посмотрит его жена.

Жанна наклонила голову, лицо ее все еще светилось. «Это звезды или я?» – гадал Габриэль.

– Теперь Лаксарты твоя семья… они хорошие люди. Поэтому… – Она вдруг замолчала и сжала его руку. – Жанна, кажется, хорошо к тебе относится.

«Да, точно. Еще одна Жанна, – подумал Саймон. – Очевидно, это мачеха Габриэля. Нужно быть начеку и не путать их».

– Так и есть, – поспешил заверить ее Габриэль. – Ты права: Лаксарты хорошие люди. – Нерешительно Габриэль сжал руку Жанны. – Но я не планирую надолго здесь оставаться. Нанси довольно большой город. Я научился считать деньги, вести приход и расход средств, учет товара. Сельское хозяйство… это совсем другое. И я пока не определился, чем мне в будущем заниматься.

– Я тоже не такая, как все, – сказала Жанна. – Но что делать в жизни, я знаю. – Она отняла руку, и Габриэль вдруг почувствовал пустоту и холод ночи. – Мы ведь с тобой друзья, не так ли?

Юноше на мгновение показалось, что сердце в груди остановилось, потом оно застучало… медленно, содрогаясь болью. Во рту пересохло, и он с трудом выдавил из себя:

– Да, – а сам подумал: «Если ничего другого между нами быть не может, я буду дорожить тем, что есть».

– Тогда я попрошу тебя о помощи. Мне всегда так трудно кого-то о чем-то просить.

– Я готов, – живо ответил Габриэль. – Я сделаю все на свете для тебя, Жанетта.

– Завтра я попрошу твоего отца кое-что сделать для меня. Просьба может показаться странной, но мне необходима твоя поддержка в том, чтобы убедить его мне помочь.

– О чем же ты хочешь его попросить?

Жанна отвела взгляд в сторону, ее лицо сделалось задумчивым, – казалось, она смотрела на кого-то у него за спиной. Габриэль оглянулся, но никого не увидел, кроме кота, который бледным пятном сидел на стене и вылизывал переднюю лапу.

– Не могу сказать, – ответила Жанна. – Пока не могу. Я хочу, чтобы ты мне доверял. Ты поможешь мне?

Жанна пристально смотрела на него, ее стройное крепкое тело выдавало напряжение, Габриэлю показалось, ее лицо засветилось еще ярче. Он мог дать только один ответ:

– Конечно, Жанетта. О чем бы ты ни попросила моего отца, я тебя поддержу.

Серьезное лицо Жанны расплылось в улыбке, и Габриэль мог поклясться, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди.

– Ты хороший человек, Габриэль. Спокойной ночи.

Девушка ушла, а юноша еще долго стоял и не мог понять, привиделось ли все это ему или было на самом деле.

Саймон пребывал в полном замешательстве от того, каким Габриэль видел лицо Жанны. Сцена начала меркнуть, превращаясь в серый туман, а затем в полную черноту.

– Я возвращаю тебя, – раздался голос в голове Хэтэуэя.

Минуту спустя Саймон почувствовал легкое прикосновение к плечу: Виктория вернула его к реальности. В лицо ударило приятной прохладой, когда она сняла с него шлем. Только тогда он понял, что весь мокрый от пота.

– Виктория, – Саймон не мог сдержать нетерпения, – вы… вы это видели? Лицо Жанны?

Доктор Бибо бросила на него любопытный взгляд:

– Что вы имеете в виду?

– Она… она… – Саймон не мог подобрать слов. – Она была… я не знаю, может быть, это лунный свет или воображение Габриэля, но ее лицо… светилось.

Лицо Виктории сделалось бесстрастным – она надела маску профессионального психиатра.

– Я видела через ваше восприятие, что Габриэль думал, будто ее лицо светилось, – уклончиво сказала женщина.

– Я ожидал увидеть подобное свечение, исходящее от меча или другой частицы Эдема, но… оно исходило от нее. Исключительно от нее. И Габриэль тоже это видел. – Доктор Бибо освободила от ремней его правую руку и приступила к левой. Саймон воспользовался моментом и положил свободную руку женщине на плечо. – Виктория… я думаю, мы нашли не одного, а двух человек с ДНК Предтеч.

5

Виктория отказалась что-либо обсуждать, пока Саймон не поест.

– Еда заземляет, – сказала она. – Быстрее выйдете из тела Габриэля и вернетесь в свое. Ешьте! – Она бросила ему шоколадный батончик «Лайон бар».

Несмотря на внутреннее сопротивление, Саймон подчинился:

– Хорошо, я последую совету доктора. Итак, доктор Бибо, будьте так любезны, поделитесь своими мыслями.

– Признаюсь честно, я была несколько обеспокоена после вашего внезапного «выброса» из симуляции. – (Саймона это тоже обеспокоило, но он предпочел промолчать.) – Но, приняв во внимание влюбленность Габриэля, харизму Жанны, которые могли повлиять на вас, и тот факт, что вы впервые оказались в «Анимусе», я решила дать вам еще один шанс. Объективно говоря, вы обладаете сильной волей, если добровольно выбрали рассинхронизацию. Я не думаю, что эффект просачивания представляет для вас угрозу, по крайней мере на данный момент.

– Звучит успокаивающе, – сказал Саймон. – Но вернемся к Жанне и Габриэлю… Я никогда не слышал ни о чем подобном.

– Я тоже, – согласилась Виктория.

– Она излучает ту же волну… – он пытался найти подходящее слово, – принуждения? Нет, не то. И слово «харизма» здесь не подходит. Габриэля притягивает к ней, как обычно притягивает людей к частице Эдема – будто бы против их воли. Я буквально вижу эти нити, которые исходят от него. И вся жизнь Жанны, особенно в начале ее активной деятельности, дает нам нескончаемую вереницу примеров, какой силой вдохновения и убеждения она обладала.

– Что касается Габриэля, мы знаем о бурлящих внутри его гормонах, и это совершенно естественно для его возраста. Также очевидно, что влияние Жанны распространялось не на всех и вся. Ее с трудом можно назвать частицей Эдема во плоти.

Виктория говорила спокойно и мягко, но ее слова больно ударили по Саймону, и он чуть заметно скривился. Хэтэуэй старался не думать о печальном конце Орлеанской девы. Виктория была права. Если бы Жанна была частицей Эдема во плоти, никто бы просто не посмел осудить ее и уж тем более приговорить к смертной казни.

– Нет, никакая она не частица Эдема, и слава богу! Эти артефакты, даже неодушевленные, обладают колоссальной силой. А живой человек, наделенный подобной мощью, даже если он сражается во имя благородных целей… Даже страшно себе представить.

– В то же самое время я вынуждена согласиться, что, вероятно, у Жанны и Габриэля большой процент ДНК Предтеч. Важно разузнать об этом побольше. Сегодня обнаружить такую ДНК удается нечасто, и с каждым поколением она встречается все реже и реже.

Саймону это было хорошо известно. И в данный момент тамплиеры прилагали немалые усилия, чтобы найти Шарлотту де ла Круз, которая, по слухам, обладала частицей ДНК Первой цивилизации.

– Жанна д’Арк всегда была незаурядной личностью, – сказал Саймон. – И нам предстоит узнать, насколько незаурядной она была. Я знаю, о чем она хочет попросить Дюрана и Габриэля – отвезти ее в Вокулер.

– Что там должно произойти?

– Она должна встретиться там с капитаном города Робером де Бодрикуром. Жанна хочет, чтобы он сопроводил ее в Шинон, где в то время находилась резиденция дофина Карла.

– А он в Шиноне?

Саймон нахмурился:

– На самом деле нет. Пока. Думаю, нам нужно сделать скачок во времени к следующему значительному событию. Я не уверен, что вы по-настоящему понимаете, насколько трудно историку перескакивать через ключевые моменты истории. Больно даже один такой момент пропустить. Когда Жанна вернулась назад в Домреми после первой неудачной попытки убедить капитана в своей миссии, все жители ее деревни вынуждены были эвакуироваться в Нешато. Все, что к их возвращению осталось от Домреми, – это догорающий остов церкви. Несколько месяцев спустя Жанна была вовлечена в судебное разбирательство о нарушении обязательств по договору. Как я могу пропустить такое событие?

Виктория, будто вопреки себе, выглядела заинтересованной.

– Что это был за договор?

– Маритальный. Родители устроили помолвку, и отказ Жанны своему жениху стал поводом для вызова в суд. Она заявила, что никогда не даст своего согласия на этот брак. Имя жениха навсегда потеряно для истории, и я горю желанием его восстановить. Только не говорите мне, что вам неинтересно знать, кто это был.

– Мне любопытно узнать его имя. Но у нас есть только одна неделя, точнее – пять дней, чтобы изучить события, сохранившиеся в памяти Габриэля. Как только вы докажете Риккину важность ваших исследований, думаю, у вас будет больше времени для удовлетворения вашего личного любопытства.

Саймон пристально посмотрел на женщину:

– Профессионального любопытства. Мне не угрожает опасность проснуться и обнаружить записи, которые я писал самому себе от имени Габриэля.

– Уверена, этого не произойдет. – Однако Виктория по-прежнему выглядела обеспокоенной.

Саймон гадал, каким будет следующее «важное событие» в соответствии с алгоритмом, определенным доктором Бибо. Его любопытство совсем скоро было удовлетворено.

Четверг, 12 февраля 1429 г.

Жанна рыдала на груди Габриэля.

«Что за черт?» – недоумевал Саймон.

– Я ясно вижу, что должно произойти! – Жанна плакала так сильно, что на рубахе Габриэля образовалось мокрое пятно. – Почему этот человек даже не захотел со мной разговаривать? Что я делаю не так?

Немного встревоженный увиденным, Саймон полез в память Габриэля за информацией. Итак, Дюран Лаксарт вернулся в Бюре-ан-Во помогать жене с новорожденным. Жанна делила комнату в доме с Катрин Ройер, в другой жили Габриэль с Анри. В данный момент последний находился в своем магазине, а Катрин была в комнате, где топили печь и которая служила им и кухней, и гостиной одновременно.

Незадолго до этого Жанна стояла у дверей капитана де Бодрикура, пока не окоченела от холода и не обессилела от голода. Габриэль привел ее домой, и пару минут назад Катрина послала его уговорить Жанну съесть хотя бы миску супа. Он ожидал найти ее обессиленной, упавшей духом и заготовил целую речь, чтобы ободрить ее. Но вопреки его ожиданиям Жанна в слезах бросилась ему на грудь.

Он прижимал ее к себе и покачивал, словно маленького ребенка, передавая ей свой покой и вместе с тем благоговейный трепет. Жанна, вцепившись в его рубаху, выплакала наконец все слезы злости на капитана де Бодрикура и бессилия до него достучаться.

– Бедных, ни в чем не повинных жителей Орлеана держат в осаде с октября. И сегодня они потерпели еще одно поражение в попытках доставить в город продовольствие. Дети страдают от голода за стенами осажденного города, а этот глупый капитан даже не захотел разговаривать со мной!

«12 февраля 1429 года состоялась „Селедочная битва“, – вспомнил Саймон. – Орлеанцы напали на обоз с копченой сельдью, который англичане отправили в свой лагерь осаждающих. Охраной обоза руководил опытный воин, рыцарь Джон Фастольф, увековеченный Шекспиром в карикатурном образе пьяницы и гедониста сэра Джона Фальстафа. По случаю Великого поста вместо мяса везли рыбные припасы, поэтому битва и получила такое смешное название. Орлеанцы потерпели поражение, Жан де Дюнуа, больше известный как Орлеанский бастард, едва уцелел в этом сражении и сумел (вместе с женой) спастись бегством. Жанна скоро с ним познакомится».

Но откуда девушка могла знать об исходе битвы?

Габриэль тоже был шокирован ее словами, а особенно тоном, которым они были произнесены. Жанна говорила о поражении как о свершившемся факте.

Выплакавшись, девушка отстранилась. Лицо у нее распухло, глаза покраснели, но она продолжала лучиться каким-то неземным светом. И Габриэль почувствовал облегчение, вновь заметив его.

– Ну, теперь ты поешь немного? – спросил он. Жанна посмотрела на миску с супом и поморщилась. – Ради меня, Жанетта… то есть, прости, Жанна.

После встречи с капитаном де Бодрикуром девушка стала называть себя не иначе как Жанной Девственницей, забыв о детском уменьшительно-ласкательном Жанетта.

– Ну хорошо, только ради тебя, – со вздохом промолвила она.

Габриэль улыбнулся:

– Спасибо. Я сейчас принесу тебе немного хлеба и вина. – Юноша поднялся с кровати, где сидел рядом с Жанной, и направился к двери. Но, открыв дверь, он вдруг замер как вкопанный.

Из соседней комнаты послышался мужской голос… Анри из магазина еще не возвращался. Жанна тоже замерла, опустив ложку с супом на стол и повернув голову в сторону двери. Затем она поднялась, двигаясь плавно и осторожно, аккуратно отстранила Габриэля и смело шагнула в открытую дверь, будто в одно мгновение к ней вернулись все силы.

С Катрин вежливо разговаривал высокий мужчина, в маленькой комнате казавшийся великаном. Это был один из людей де Бодрикура. Он повернулся навстречу вошедшим. Мужчина был лет на десять старше Габриэля. Его черные умные глаза искрились юмором. По его чисто выбритому лицу было видно, что он любит посмеяться.

– Заехал повидать маленькую лисичку! – воскликнул незнакомец. – Вы та самая пресловутая Девственница, которая досаждает моему хозяину капитану де Бодрикуру?

Прежде чем Жанна сказала в ответ что-то резкое, Катрин смиренно произнесла:

– Жанна, Габриэль, это оруженосец сеньора де Бодрикура – Жан де Мец. Он приехал поговорить с тобой, Жанна.

Смущенная Катрин предложила необычному гостю присесть. Жанна неторопливо выпрямилась и ничего не сказала, но внимательно посмотрела на оруженосца, как смотрела на всех, с кем ей доводилось встречаться.

Ее поведение, похоже, рассмешило гостя. Он откинулся на стуле, вытянул ноги к камину, где горел огонь, и широко улыбнулся. Вздохнув преувеличенно громко, он начал разговор:

– Что ты здесь делаешь, милочка? Может быть, ты считаешь, что король обречен и вскоре будет изгнан из своего королевства, а остальные в ближайшее время заговорят по-английски?

Жанна тихо фыркнула, а Габриэль едва сдержал улыбку. Этот Жан де Мец представления не имел, с кем он говорит.

– Я прибыла сюда, в город, где утверждают, что любят дофина, чтобы попросить Робера де Бодрикура проводить меня к королю или дать мне провожатых, но он не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова. – Жанна говорила медленно, с расстановкой, словно с маленьким ребенком. – И все же до четвертого воскресенья Великого поста я должна и буду стоять по правую руку короля, даже если мне придется ради этого стереть ноги до колен.

– До Шинона путь не близкий, – сказал де Мец. – Недели две, а то и больше. Днем на тебя могут напасть англичане или их друзья-бургундцы, а ночью по дорогам рыщут грабители в поисках наживы – денег или таких, как ты, девственниц.

Он смерил ее взглядом с ног до головы. Габриэль почувствовал приступ ярости, но Жанна даже глазом не моргнула. Она молча подошла к де Мецу и заглянула ему в глаза. Он возвышался над ней, словно башня.

– Я не боюсь. Англичане или разбойники, Бог откроет мне безопасный путь.

– Ты в это веришь?

– Вы слышали о пророчестве, – настаивала Жанна. – «Женщина погубила Францию, но дева из Лотарингии ее спасет». Грешная королева Изабелла Баварская подписала договор в Труа и передала трон Франции малолетнему английскому королю. – Глаза Жанны вспыхнули. – А я родом из Лотарингии.

– Ты не первая дева из Лотарингии… – начал де Мец, но Жанна его перебила:

– Я была рождена для этого. Потому что никто на свете – ни короли, ни герцоги, ни шотландская принцесса – не сможет спасти Французское королевство. Никто, кроме меня!

Ее голос, всегда такой мелодичный, сейчас звучал резко и звонко. Но де Мец продолжал улыбаться и смотреть на нее с недоверием.

– Это братья вложили в твою прекрасную головку мысль о войне и битвах?

Жанна горько рассмеялась:

– Я предпочла бы вернуться в Домреми и прясть подле своей матери. Но это от меня не зависит. Я должна пойти в Шинон, я должна сделать это! Ибо на то воля Господа нашего.

Она говорила уверенно и страстно, и лицо ее лучилось тем удивительным светом, что приводил Габриэля в священный трепет.

Бодрая веселость сошла с красивого лица оруженосца, уступив место иному выражению, похожему на тихую, глубокую радость, и Жан де Мец, к великому удивлению Катрин, Габриэля и самой Девы, опустился перед Жанной на одно колено.

– Девственница, – сказал он без тени насмешки, – я предлагаю тебе свою силу в знак моей веры в тебя. Я отведу тебя к сеньору де Бодрикуру, моему хозяину, и, клянусь честью, доставлю невредимой к дофину.

Де Мец молитвенно сложил руки и воздел их к Жанне. Та обхватила их своими руками, и в этот момент ее лицо засияло так ярко, что Габриэль едва мог выдержать этот неземной свет. Это был древний жест верности, и волосы на руках Габриэля – и Саймона – встали дыбом. Юноша был поражен тем, что де Мец признал себя вассалом Жанны. Саймон же был поражен кое-чем еще.

Сияло не только прекрасное лицо Жанны. В рукавах де Меца, спрятанное от посторонних глаз, доступное взору немногих – лишь тех, кто мог видеть больше обычного человека, – что-то поблескивало.

Что-то острое. Смертельно опасное.

Острие скрытого клинка.

Жан де Мец был ассасином.

6

– Вы это видели? – неожиданно для самого себя закричал Саймон. И тут же страшно пожалел об этом, потому что картинка стала размываться в серое пятно.

Острая боль пронзила голову, словно скрытый клинок де Меца вошел ему в висок.

Симуляция прервалась. Пот струился по его телу, сердце бешено колотилось, глаза вылезали из орбит. Виктория сняла с него шлем и неодобрительно сказала:

– Саймон, вы ведете себя хуже своего юного предка. На какие-то обстоятельства вы реагируете слишком эмоционально.

Замечание задело Хэтэуэя, который, вообще-то, не считал себя человеком эмоциональным. Но слова доктора Бибо, к его удивлению, были справедливы. С детства он сказкам предпочитал реальные истории и сохранил эту страсть до сих пор. Чем глубже в прошлое уходили события, тем больше они его привлекали. Уроки истории давали информацию, но не подлинный опыт. И только сейчас Саймон начал понимать, какое сильное влияние оказывал на него «Анимус».

«И я еще смею упрекать Габриэля», – подумал профессор.

– Что же такое невероятное вы увидели, что заставило вас прервать имитационное моделирование? – спросила Виктория, поднимая его руки и освобождая из ременной упряжи.

– У Жана де Меца есть скрытый клинок, – уже совершенно спокойно сообщил Саймон.

Женщина резко повернула голову в его сторону, ее глаза расширились от удивления.

– Ассасин! Саймон, это действительно впечатляющая новость.

– Как я мог не догадаться об этом раньше. – Пока Хэтэуэй говорил, новые мысли приходили ему в голову. – Жанна была яркой фигурой и, разумеется, привлекла внимание как ассасинов, так и тамплиеров. Вероятно, они искали человека, способного осуществить пророчество. Похоже, у нас появился шанс собрать дополнительную информацию о деятельности ассасинов в пятнадцатом веке и о частице Эдема номер двадцать пять, а также проследить жизненный путь двух удивительных личностей, носителей ДНК Предтеч.

– К слову, это наверняка заинтересует Риккина настолько, что он даст зеленый свет вашим исследованиям. – Виктория расстегнула последнюю застежку и отступила в сторону, позволяя Саймону спуститься с помоста.

Он чувствовал дрожь во всем теле и потому, как и в прошлый раз, позволил Виктории довести его до стула и дать стакан воды. После этого доктор Бибо достала планшет и начала просматривать свои записи.

– Кажется, вы рады даже больше, чем я сам, – заметил Саймон.

– А почему бы и нет? – Виктория улыбнулась и пододвинула свой стул чуть ближе.

Хэтэуэй вытянул шею и посмотрел на экран планшета:

– Вы знаете, кто тогда состоял в ордене тамплиеров или ассасинов? Мы можем запрограммировать симуляцию на встречи с этими субъектами.

– Да, это интересный исторический отрезок времени, – согласилась Виктория, бегая пальцами по сенсорному экрану, – прошло чуть более сотни лет после казни Жака де Моле и роспуска ордена.

Роспуск. Подходящее слово. Орден, некогда могущественный, был ввергнут в хаос, особенно его французская ветвь. Тамплиеров принудили отступить. Ассасины, воспользовавшись удобным случаем, безжалостно преследовали своих врагов и уничтожали их одного за другим. Но ничто не могло остановить возрождение ордена, он медленно отвоевывал позиции, на время перебравшись из Европы в Англию.

– И возвращение контроля над Францией стало бы для тамплиеров первой наградой, целью ассасинов было не допустить этого, – сказал Саймон.

– У нас мало имен из этого периода, – сказала Виктория. – Многое утрачено. Ассасины ликовали, когда де Моле, как еретика, сожгли на костре. Они не хотели видеть Францию местом возрождения ордена. Ассасины считали, что Франция должна принадлежать французам, а тамплиерам было выгодно, чтобы Франция перешла под контроль Британии, где влияние тамплиеров было достаточно сильным. Англичане и бургундцы будут делать все, чтобы дискредитировать дофина и всех его сторонников.

– И Жанну в том числе.

Виктория кивнула:

– Сейчас… мы наверняка знаем предка только одного тамплиера. – Она показала Саймону его фотографию, и радость в его глазах тут же померкла.

– А, он. Славный парень.

Хэтэуэй читал файл этого конкретного индивида совсем недавно. Его смерть вряд ли будет кем-то оплакана, и уж точно не Саймоном. Уоррен Видик, жестокий и умный создатель «Анимуса», который для разработки новейших технологий использовал собственную генетическую память. Он утверждал, что его предок – Жоффруа Тераж, один из палачей Жанны, – был таким же неприятным человеком, как и сам Видик.

– Среди любителей всякой мистики бытует отвратительная легенда, будто сердце Жанны упорно отказывалось гореть, – сказал Саймон. – Были очевидцы, которые утверждали, что оно сохранилось нетронутым в кучке пепла. Тераж по долгу службы собрал пепел – и заодно сердце, неподвластное огню, – будущей святой и выбросил все это в Сену, чтобы останки Жанны не беспокоили воображение ее врагов. Восхитительная ирония судьбы. Потомок Жоффруа Теража – как и любой тамплиер – желал бы заполучить ДНК Жанны для дальнейшего изучения. Поступок его предка, должно быть, мучил Видика на протяжении всей его жизни.

Тераж был англичанином. У Саймона появилось неприятное ощущение, что Жоффруа, как британский тамплиер, в определенный исторический момент оказался не на той стороне.

Коснувшись его плеча, Виктория прервала размышления Саймона:

– Уже поздно.

– Не настолько.

– Сегодня вы проделали большую работу, и вашему мозгу нужно обработать полученную информацию. Первые несколько дней в «Анимусе» отнимают у человека много сил.

Саймон хотел было возразить, но потом лишь вздохнул и сказал:

– Полагаю, это предписание доктора, а не просто дружеский совет?

– Боюсь, что так. Сегодня ночью вас ждут интереснейшие сны. Вероятнее всего, поутру вам захочется их записать. Иногда после пробуждения случаются повторные воспоминания.

Саймон не смог сдержать зевоту.

– Тело отказывается мне служить, – проворчал он. – Последую вашему предписанию, доктор. На завтра закажу доставку в кабинет «корзины трудоголика» из «Бури». Увидимся утром?

– Первым же делом.

За закрытой дверью офиса генерального директора «Абстерго индастриз» находились двое. Алан Риккин плеснул себе в бокал немного коньяка и предложил выпить доктору Бибо, но она отказалась.

– У нас уже есть определенные результаты… – начала Виктория, но мужчина поднял руку, останавливая ее.

– Начнем с главного, – сказал Риккин. – Ваше мнение о профессоре Хэтэуэе. Вы – мои глаза и уши, когда дело касается нового директора Центра исторических исследований и нового члена Внутреннего Святилища. Полагаю, он, назовем это, энтузиаст своего дела.

– Я польщена вашим доверием. – Женщина чуть заметно склонила голову. – Это честь для меня. Что ж, вы правы. Он полон энтузиазма.

Риккин внимательно посмотрел на нее, вращая бокал и наслаждаясь ароматом дорогого напитка, прежде чем сделать первый глоток. Доктор Бибо сидела у его стола, терпеливо ожидая продолжения разговора. Алан вернулся к столу, сел в кресло и застучал по клавиатуре, затем развернул монитор к Виктории так, чтобы она могла видеть экран. Женщина побледнела и опустила взгляд на свои сложенные на груди руки.

На экране было изображение мужчины, возможно некогда красивого, но сейчас его вид внушал ужас. Все его тело было изрешечено пулями, рот и глаза были открыты – то ли от ужаса, то ли от ярости, возможно, от того и другого сразу. Руки сжимали клочки бумаги.

– Вы уверены, доктор Бибо?

Она глубоко вдохнула, усилием воли заставляя себя смотреть на жестокую картину смерти.

– Роберт Фрейзер был вполне заурядным человеком, – продолжал Риккин. – Талантливый художник-любитель, внимательный наблюдатель, преданный сотрудник. Он также был полон энтузиазма.

– Господин Фрейзер не был тамплиером и тем более членом Внутреннего Святилища, – сказала Бибо. – У профессора Хэтэуэя устойчивая психика.

– Я спрошу вновь… Вы уверены, доктор Бибо? Фрейзер чрезмерно увлекся существованием в теле ассасина Арно Дориана. И погиб в результате несчастной любви своего предка. Нынешний наш подопечный страстно любит историю и изучает Жанну д’Арк глазами влюбленного в нее желторотого юнца. Это вызывает… серьезное беспокойство.

Доктор Бибо напряглась:

– Я знаю, какую роль я сыграла в трагедии Роберта Фрейзера. Никто не желает повторения этой печальной истории, и менее всего я сама, тем более когда дело касается такого ценного члена ордена, как Саймон Хэтэуэй.

Риккин дружелюбно улыбнулся, сглаживая жесткость атаки:

– Вы тоже, доктор, ценный член ордена. И я бы не хотел, чтобы у вас были неприятности. По этой причине я прошу вас докладывать мне о любом осложнении в работе с Хэтэуэем. Мы должны быть готовы вовремя принять соответствующие меры.

Доктор Бибо встретилась с Аланом Риккином взглядом:

– Конечно, если у меня возникнут какие-то сложности, я сразу же сообщу вам, сэр.

Риккин продолжал молча улыбаться. Выдержав паузу, он продолжил:

– Я думаю, предельная бдительность не будет лишней, когда столь многое поставлено на карту. Но кажется, вы обмолвились об определенных результатах, не так ли?

– Да, сэр. Во-первых, похоже, что у Жанны д’Арк имеется ДНК Предтеч.

Риккин не прерывал доктора Бибо, пока та описывала харизму Жанны, ее способность и без частицы Эдема номер 25 оказывать сильное влияние на людей.

– Замечательно, – подытожил генеральный директор. – Жаль, что она не оставила наследников.

– Во-вторых, – продолжала Виктория, – один из ее преданных сторонников оказался ассасином.

От удивления глаза Риккина чуть заметно округлились.

– Только один? Учитывая политический контекст, я бы предположил, что их было много.

– В одном мы уверены абсолютно точно. Я согласна, что их, по всей видимости, было больше. Как только я увидела вовлеченность ассасинов в события, связанные с Жанной д’Арк, пользуясь перекрестными ссылками, я проанализировала все, что мы знаем о политической обстановке во Франции в тысяча четыреста двадцать девятом году, и информацию, скрупулезно собранную в «Анимусе» во время предыдущих исследований. И если мои расчеты верны, то с уверенностью на восемьдесят процентов могу сказать, что в какой-то момент Жанна и Габриэль пересекутся с Наставником ассасинов.

Риккин откинулся в кресле, с уважением разглядывая ее.

– Это была бы весьма полезная информация, – вынужден был признать гендиректор. – Мы знаем о Тома де Карнейоне и его деятельности в первой половине четырнадцатого века. О других ассасинах нам ничего не известно вплоть до выхода на историческую арену двумя столетиями спустя Эцио Аудиторе. Я не удивлюсь, если новое имя возникнет и в ходе Столетней войны.

– Это перекликается с идеей профессора Хэтэуэя о расширенном поиске, – сказала доктор Бибо. – Мы начали исследования, зная только то, что Жанна д’Арк владела мечом Эдема, которого впоследствии лишилась. Нам ничего не было известно ни о связи с ассасинами, ни о ДНК Жанны.

– Принято к сведению. Но… сам меч вы еще не нашли. – Риккин усмехнулся. – И на его поиски у вас с профессор Хэтэуэем осталось пять дней. Используйте их максимально результативно, доктор.

Родриго Лима, начальник Анайи, заглянул в ее кабинет, который женщина делила с двумя коллегами.

– Не дослужилась до отдельного кабинета, – сказал он, многозначительно глядя на два пустых стола. – Ты помнишь, что тебе не платят сверхурочные?

Анайя улыбнулась:

– Кто бы говорил. Ты тоже еще не дома.

– Но разница в том, что я уже ухожу, а ты еще нет.

– Не волнуйся, твой хлеб я не отбираю, – сказала она. – Ты слишком хороший босс.

Родриго улыбнулся и прислонился к дверному косяку.

– Все потому, что я люблю свою работу. И заботиться о коллегах – часть моей работы. – Родриго перестал улыбаться. – Боюсь, как бы ты не сгорела на работе. Ты нужна «Абстерго». Так что не засиживайся до полуночи.

Анайя кивнула:

– Слушаюсь, мамочка.

Родриго в шутку закатил глаза и закрыл дверь.

Анайя знала, что таких боссов, как Родриго, еще поискать, и она его очень ценила. Он требовал многого от своих подчиненных, но и сам работал как проклятый. В нем смешались бразильское радушие, опыт и талант мотивировать своих сотрудников. Для «Абстерго» он был ценным кадром.

А она? Чем или кем она была для «Абстерго»?

Анайя не в первый раз задавалась этим вопросом. В который раз зайдя на официальный сайт «Абстерго», женщина нажала вкладку «Вакансии» и ввела свой код доступа. Появился список вакансий, доступный главным образом тамплиерам. Она пробежала список глазами, пока не нашла то, что искала. Эта позиция висела на сайте уже три недели.

«Монреаль. Директор отдела защиты информации от несанкционированного доступа».

Все говорили, что работать в «Абстерго индастриз» одно удовольствие. Но считалось, что более низкие позиции в Лондоне, Мадриде или Токио лучше подходят для карьерного роста, чем директорские должности в «АИ» в Монреале, который даже не указывался на главной странице сайта «Абстерго»… что вызывало у Анайи недоумение. В Лондоне она не видела перспектив, потому что добралась практически до вершины лестницы. Ей оставалось только свергнуть с трона Родриго, но его должность Кодари не привлекала.

Анайя тяжело вздохнула. Ей не хотелось возвращаться в прошлое, но неожиданная встреча с Саймоном произвела на нее более сильное впечатление, чем она ожидала. Принимая во внимание крепкую связь между отделом безопасности и отделом технического обеспечения «Анимуса», такие встречи, по всей вероятности, станут частыми. Они расстались без ссор. Анайя подумала, что, разругайся они в пух и прах, было бы легче. Но все как-то… угасло. Даже искры не высечь, с его стороны – уж точно.

В ней что-то теплилось, как ей оказалось, и было неприятно испытать внезапную острую боль при виде его худощавого лица.

Кроме того, в Монреале она снова найдет применение своему французскому. До Лондона она работала в Париже и до сих пор скучала по мелодичному языку.

Анайя заставила себя улыбнуться. Вся ее карьера строилась на дерзости и смелости, но, если дело касалось личной жизни, она не приветствовала перемены. «Что там говорят мудрые люди? Удача сопутствует храбрым», – пробормотала Анайя себе под нос и нажала кнопку «Онлайн-заявка».

7

День 3

Несколько лет назад сотрудники «Бури» с более светлыми, чем у Саймона, головами придумали «корзину трудоголика», которая мгновенно обрела бешеную популярность среди сотрудников «Абстерго». Профессор Хэтэуэй поблагодарил за доставку, оставив курьеру щедрые чаевые, и уныло предрек самому себе, что съест все содержимое «корзины» еще до прихода доктора Бибо.

Виктория наказала ему внимательно смотреть сны. И их, вероятно, было с избытком, потому что он проснулся сильно усталым. Ничего особенного ему не запомнилось, но он чувствовал себя не в своей тарелке, а потому решил приехать пораньше и немного поработать.

Отставив подальше «корзину трудоголика», чтобы не заляпать бумагу, Саймон начал быстро записывать вопросы: «Что насчет дофина?», «Где тамплиеры?» и «Какой еще чертов меч?»…

Виктория появилась ровно в девять.

– Боюсь, что там остались только булочка и немного чая, – сказал Саймон, кивая на корзину с едой.

Женщина уселась на кожаный диван и кивнула на большой пластиковый стакан кофе в своей руке:

– Спасибо, я уже взяла себе кофе.

– Кофе – подарок дьявола.

– Я в курсе. – Виктория пожала плечами и внимательно посмотрела на собеседника. – Вы выглядите усталым.

– Всю ночь смотрел сны, – сообщил Саймон. – Уверен, что приду в себя, как только мы вернемся в «Анимус». – Он присел с ней рядом и протянул исписанный мелким текстом листок. – Вот что ждет нашу Жанну. Де Мец организует встречу со своим господином – к слову, довольно смышленым парнем. Этот Бодрикур, как говорят американцы, «перевел стрелки» на Карла Второго, герцога Лотарингии, который горел желанием познакомиться с Жанной.

– Думаете, этот герцог мог быть ассасином?

– Маловероятно, – ответил Саймон, пока Виктория вносила информацию, мелькая пальцами по экрану планшета. – Как раз перед нашей встречей я изучал его биографию. К тысяча четыреста двадцать девятому году ему исполнилось шестьдесят пять лет, и здоровье все чаще подводило Карла. Это была одна из причин, по которой он жаждал встретиться с Жанной. Из-за старого пророчества он решил, что девушка обладает даром чудесного исцеления, но был разочарован. Жанна лишь попросила, чтобы муж его дочери, Рене Анжуйский, со своим отрядом сопроводил ее в Шинон. Также Дева обвинила его в распутной жизни, потребовала отослать любовницу и вернуться к жене.

– И что герцог?

– Карл советам не последовал, но отряд Жанне выделил. Честно говоря, если бы я был в его возрасте и мне оставалось всего два года жизни на грешной земле, а какая-то малолетняя безумная осмелилась бы давать мне советы, я бы тоже пропустил их мимо ушей. Возможно, любовница была его единственной отдушиной на склоне лет.

– Таким образом, Жанна с отрядом отправляется в Шинон?

– Не совсем. Прежде чем она отправится к дофину, мы должны взглянуть на первый из мечей Орлеанской девы.

Вторник, 22 февраля 1429 г.

Слухи о Деве из Лотарингии быстро разносились по всему Вокулеру начиная с того самого дня, когда Жанна впервые посетила город, – в мае 1428 года. Пока девушка с роскошными черными волосами и чудесными синими глазами упорно, изо дня в день, ждала встречи с де Бодрикуром, она свободно каждому желавшему ее слушать рассказывала о своей миссии и предназначении. К тому моменту, когда она вернулась из Нанси, горожане собрали одежду и провизию, чтобы она могла без нужды продолжить свое путешествие.

Жан де Мец и Бертран де Пуланжи, еще один рыцарь из отряда де Бодрикура, присутствовали в доме во время встречи капитана Вокулера с Жанной. Она покинула аудиенцию уже в мужской одежде и коротко стриженная, как солдат. У Саймона замерло сердце.

Габриэля удивило предложение де Меца переодеть Жанну в мужское платье, но в этом был резон. Им предстояло путешествие по неприятельской территории, которую контролировали бургиньоны. Если Жанна будет похожа на обычного солдата, их отряд не привлечет ненужного внимания. И самой девушке путешествовать в мужском платье будет намного удобнее, чем в юбке. Жанна стояла и, казалось, едва сдерживала слезы, кровь прилила к ее лицу от смущения при виде приветствовавшей ее толпы, Габриэль подвел к ней бурой масти коня, холеного и послушного.

– Это от моего отца, – с гордостью объяснил юноша.

В толпе Жанна нашла глазами Дюрана и, переполненная эмоциями, прижала руку к губам.

– Габриэль, твоя семья… все эти добрые люди… такие большие для них расходы…

– Дева, – раздался голос де Бодрикура, – не надо беспокоиться о великодушной щедрости твоего кузена и добрых людей Вокулера. Я возмещу им то, что они дали из любви к тебе, уверовав в твою миссию.

«Прекрасные слова, – раздался в голове у Саймона голос Виктории, – но непохоже, чтобы он разделял настроения этих добрых людей».

Действительно, Саймон вспомнил, что Жанна называла де Бодрикура брюзгой в те моменты, когда он ее особенно расстраивал, а сейчас как раз был такой момент.

Жан де Мец, напротив, выглядел довольным. Де Бодрикур кивнул, его оруженосец выступил вперед, на вытянутых руках он нес что-то завернутое в ткань цветов герба де Бодрикуров – черное с золотом.

– Дева, я передаю тебя в надежные руки, – сказал де Бодрикур, – и буду молиться, чтобы ты благополучно добралась до нашего короля. Также я вручаю тебе оружие, первое в твоей жизни. Возможно, оно тебе не понадобится, но, если все же потребуется пустить его в дело, пусть оно сослужит тебе хорошую службу.

«Ну наконец-то, вот он». Саймон напрягся, как натянутая тетива. Меч, который в данный момент находился в офисе Риккина, не имел никаких видимых повреждений – бесценное антикварное оружие, но и только. И вся его сила была равна той, что обладал любой обычный меч. Но если это частица Эдема номер 25, то он должен демонстрировать некие иные возможности. Удастся ли ему увидеть эти уникальные свойства меча, или частица Эдема, хранимая в офисе Риккина, так и будет довольствоваться скромной судьбой исторического раритета?

Меч развернули, Жанна подняла его над головой, и радостное ликование охватило толпу.

Меч не имел ничего общего с частицей Эдема в офисе гендиректора. «Проклятье!»

– Иди! – выкрикнул де Бодрикур, когда небольшой отряд сел на коней и направился к воротам. – Иди, и будь что будет!

«Действительно, пусть будет, что будет, – подумал Саймон. – Пусть понижают в должности, пусть выгоняют…»

С ассасином Жаном де Мецем по левую руку и Габриэлем по правую, Жанна Девственница проехала через арку ворот Франции и начала свое путешествие в историю. То, что должно было бы стать для Саймона триумфальным моментом исследования, омрачилось разочарованием. Но Габриэль был счастлив. Во всяком случае, сейчас.

«Мне очень жаль, Саймон», – вновь раздался в голове голос Виктории.

Историческая сцена расплылась туманом, и профессор этому даже обрадовался. Все было слишком оптимистично, слишком наполнено ожиданием счастливого будущего, хотя впереди этих почти еще детей не ждало ничего, кроме ужаса войны и боли предательства.

Туман сгустился, обретая очертания новой картины: нарастающая луна струила холодный свет на покрытую снегом землю, на фоне ночного неба бесформенно горбатился какой-то дом. Туман уплотнился, и Саймон по небольшим витражным окнам, освещенным изнутри свечами, понял, что это не дом, а церковь. Туман превратился в облачка пара, которые при ходьбе выдыхали Жанна и Габриэль. Это не был час всенощной, но они не спали и куда-то спешили, будто их пригласили на важную встречу.

Маленькому отряду Жанны потребовалось одиннадцать дней, чтобы из Вокулера добраться до Шинона. И хотя несколько городов на их пути занимали враждебные бургундцы, а расстояние между городами превышало шестьсот километров, пророчество Жанны оказалось верным: опасности обошли их стороной. На эту ночь они устроились с комфортом, так как Сент-Катрин-де-Фьербуа контролировали французские войска. В предыдущие ночи им приходилось спать под открытым небом то в поле, то в лесу. Жанна ложилась отдельно от мужчин, и иногда они отпускали в ее адрес пошлые шутки, сожалели, что не могут с ней повеселиться, так как поклялись доставить ее в Шинон в целости и сохранности. Вначале Габриэль в ярости вскакивал на ноги, готовый броситься в драку, но каждый раз Жан де Мец его успокаивал и уводил куда-нибудь подальше.

– Наблюдай и жди, – тихо говорил он юноше, – клянусь жизнью, я отсеку руку любому, кто осмелится к ней прикоснуться.

И действительно, Жанна вела себя с солдатами так, словно они были ее семьей, спокойно и бесстрашно, и они – все молодые, сильные, способные оценить плавность линий ее женского тела – постепенно потеряли к ней любовный интерес, и сальные ухмылки уступили место искренним и добрым улыбкам, а грубые шутки – благопристойным разговорам. Впервые заметив эту перемену, Габриэль повернулся к де Мецу и вопросительно посмотрел на него.

Жан улыбнулся и сказал:

– Я судил по себе. Она красива и хорошо сложена, но… быть подле нее – одного этого уже достаточно.

Габриэль кивнул и повернулся к смеющейся Жанне, которая всецело доверяла окружавшим ее мужчинам и ничего не боялась. Это противоречило их природе, но тем не менее так оно было, и Жанна, казалось, принимала сложившуюся ситуацию как должную.

Двери церкви были не заперты, и они вошли внутрь. Днем их маленький отряд уже побывал здесь на мессе, второй за все их путешествие. До визита в церковь Жанна успела продиктовать письмо будущему королю – она всегда обращалась к нему «дофин», вплоть до того самого дня, когда она отправилась с ним на миропомазание в Реймс, – и вперед с письмом отправили гонца.

В ночной тишине Жанне и Габриэлю показалось, что церковь существовала только для них. Девушка не сводила глаз со статуи святой Екатерины, а душу Габриэля одухотворенное лицо его спутницы трогало гораздо сильнее божественного образа, вытесанного из камня. Они молчали всю дорогу, пока шли сюда, и продолжали молчать и сейчас. Молодые люди приблизились к алтарю, и Саймон вдруг почувствовал, что его усталость как рукой сняло. Габриэль видел, что Жанна излучает свет, и в его груди что-то горело и ширилось. Он последовал примеру своей спутницы, опустился перед святой на колени и принялся про себя читать молитвы.

Неожиданно тишину нарушил голос Жанны:

– Думаю, ты должен знать. – (Габриэль широко распахнул глаза и обнаружил, что девушка смотрит на него. Их лица находились очень близко друг от друга. В ее зрачках искрами отражалось пламя свечей.) – Они предоставили мне самой решать, говорить ли семье о моем отъезде. И рассказать ли тебе о моей тайне. Помнишь ту майскую ночь, когда я присоединилась к твоему ночному бдению? Я готова была открыться тебе еще тогда. Но побоялась. Недоверие и даже презрение я могу принять от кого угодно, но только не от тебя.

Каким-то образом Габриэль знал: то, что она откроет ему, навсегда изменит его самым непредсказуемым образом. Но разве она уже не изменила его?

Жанна глубоко вздохнула:

– Я уже говорила тебе, что знаю волю Бога. Но ты никогда не спрашивал, откуда это знание ко мне пришло. Ты просто принял это на веру. Как и я когда-то.

Казалось, сияние вокруг нее усилилось. И оба, Саймон и Габриэль, были потрясены, и у каждого на то была своя причина. Саймон знал, что́ Жанна собиралась открыть Габриэлю, и это вызывало у него священный трепет.

– Мне было тринадцать лет, когда это произошло в первый раз, – сказала Жанна, ее голос был полон благоговейного трепета. – Я была в нашем саду… – Жанна посмотрела на кольцо на правом мизинце. Габриэль знал, что это подарок ее семьи. Она просила его написать им письмо с просьбой простить ее за то, что вынуждена их покинуть. Они не ответили, и сейчас Жанна говорила и нежно поглаживала кольцо. – Было лето. Я услышала голос, и сразу же поняла, что это голос Бога. Он раздался справа от меня, с той стороны, где стояла церковь, и возник сильный, почти ослепительный свет. Я страшно испугалась, но голос говорил со мной очень ласково.

– И что он говорил? – звенящим шепотом спросил Габриэль.

– Вначале он сказал, что я должна быть хорошей девочкой и делать то, что угодно Богу. И ничего не бояться, потому что Он будет помогать мне. Позже я узнала, что первый раз со мной говорил архангел Михаил, и я… я увидела его. – Глаза у Жанны сияли радостью и счастьем, а губы улыбались. – Я почувствовала, что падаю на колени и обнимаю его за ноги, как ребенок обнимает ноги своих родителей. Он сказал, что святая Екатерина и святая Маргарита тоже придут ко мне, и еще он сказал, что у Бога есть для меня задание. – Жанна отвернулась от Габриэля, посмотрела на статую святой Екатерины, в честь которой была воздвигнута эта церковь, и улыбнулась.

– Жанна…

– Архангел Михаил рассказал мне, в каком бедственном положении находится Франция, и сказал мне, что я должна ее спасти, вернуть ей законного короля. И для того чтобы выполнить это задание, я должна покинуть свою семью. Я не хотела, я боялась, но голос настаивал. Он велел мне поехать к капитану де Бодрикуру и попросить у него солдат, чтобы отправиться к королю, и не отступать, когда капитан в первый раз меня прогонит, и вернуться во второй раз и сделать так, чтобы он меня послушался, потому что Бог откроет его уши и заставит меня услышать.

Во рту у Габриэля пересохло – так высыхает поле после сенокоса под горячими лучами солнца. Он с трудом выдавливал слова – так страшно было их произносить в церкви:

– Откуда тебе было известно, что это были посланцы Бога, а не…

– Сердце подсказало мне. – Она положила руку ему на грудь. – Никакой посланник Сатаны не мог бы дать мне почувствовать такой блаженный покой и… такую безмерную любовь.

От нежного прикосновения Габриэль содрогнулся всем телом, его будто прорвало: слова полились рекой.

– Жанна, я вижу внутри тебя свет. Верно, это твои ангелы сияют сквозь тебя, точно так же как они говорят через тебя. Они… они с каждым из нас могут говорить?

Ее сияние расширилось и сделалось еще ярче.

– О да, – чуть слышно выдохнула Жанна. – Они говорят с каждым, но не каждый их слышит.

Габриэль и до встречи с ней обращал внимание на девушек. Но, увидев Жанну, он сразу понял, она – иная. Ее мелодичный голос, ее поразительные глаза, живость и сила духа – все было особенным, и он знал, что отныне не сможет жить без этого. Но он не мог понять, это притяжение исходит из глубин его сердца или это ангелы нашептывают ему следовать за ней? Или, возможно, голос сердца и голос ангелов – это одно и то же?

– Позволь мне навсегда остаться рядом с тобой! – выпалил он прежде, чем сообразил, что именно он говорит. – На веки вечные. Пожалуйста!

Жанна повернула к нему лицо и внимательно на него посмотрела:

– Я не могу тебе этого обещать. Все в руках Бога. Только Он знает, должны мы быть вместе или расстаться. Есть еще много чего, что я не могу обещать. – Она положила руку ему на плечо. – Как я могу быть Жанной, женой, когда я дала торжественное обещание оставаться Жанной, девой Лотарингии, до тех пор пока это будет угодно Богу? Я дала это обещание три года назад. Мое тело, мое сердце… сейчас Ему я нужна вся целиком.

Безрассудно влюбленный дурак с отчаянной надеждой уцепился за слово «сейчас». Габриэль уже давно согласился с тем, что он – безрассудно влюбленный дурак.

– Тогда, прошу, позволь мне следовать за тобой столько, сколько это будет возможно.

Поддавшись порыву, она сжала в ладонях его руки:

– Дорогой Габриэль, это… это я могу тебе обещать. От всего сердца. Мои ангелы рады, что я тебе это сказала. Они говорят, что ты избран сопровождать меня. И пока в этом будет необходимость, ты будешь моей тенью, будешь свидетелем моих слов и поступков.

Слезы хлынули из глаз Габриэля. И у Саймона сжалось сердце при мысли, какая судьба уготована этой синеокой деве, такой веселой, такой земной, но отказавшейся от всего земного и отдавшейся в руки Божественному провидению.

«Это будет непростой путь, – подумал Саймон. – Особенно в конце».

«Анимус» не был машиной времени. И Саймон не был ее пассажиром или ее пилотом, он, как и Габриэль, был лишь свидетелем.

Молодые люди крепко взялись за руки. Габриэль поднял лицо, посмотрел на статую святой Екатерины и почувствовал, что на него снизошел чудесный покой. Ему хотелось подойти поближе к святой и дальше, к самому алтарю…

И вдруг Саймона словно пронзило молнией: он понял, где находится меч Эдема.

8

Вначале Риккин почувствовал раздражение, когда доктор Бибо отправила ему сообщение, прося о встрече. «Необходимость встречи определяю я», – ответил Риккин.

«Это важно. Вы не пожалеете».

«Пятнадцать минут».

После встречи Риккин намеревался сразу же покинуть офис, но, выслушав доктора Бибо, понял, что ему придется немного опоздать на приватный ланчеон в «Гибискусе».

– Итак, вы знаете, где находится меч?

– Не совсем, но Саймон начал странно себя вести. Он сказал, что хочет кое-что проверить, прежде чем сделать заключение.

– Иными словами, он демонстрирует крайнюю заинтересованность и держит все в тайне.

– Думаю, в этом нет ничего подозрительного, как он и сказал, кое-что требует проверки прежде, чем выдвигать теорию. Полагаю, он догадывается, где может находиться меч. И… – с довольным выражением на лице Виктория добавила, – я думаю, возможно, Жанна д’Арк контактирует с Консом.

Ее слова заставили Риккина встрепенуться. Конс был связан с осколками цивилизации Ису. Когда Предтечи создали – и поработили – человечество, Конс, единственный из Тех-Кто-Пришел-Раньше, неизменно демонстрировал симпатию к людям и поддерживал их стремление к свободе. Им были созданы плащаницы Эдема – технология, вплетенная в ткань, позволявшая лечить и восстанавливать человеческое тело. Никто до конца не понимал, как эта технология работает, исследователи сошлись во мнении, что, хотя Конса физически больше нет, часть его существа – его дух, если вам больше нравится такой сентиментальный термин, – осталась в структуре плащаницы. Самое раннее упоминание о плащанице сохранилось в греческом мифе, где она была известна как золотое руно, затем она фигурирует как разноцветный плащ Иосифа. Но самое известное ее явление в истории – это Туринская плащаница. Сейчас она находится в распоряжении Альваро Граматики, который в рабочем порядке наносит легкие повреждения себе и ряду добровольцев, для того чтобы заставить часть существа Конса активизироваться и залечить повреждения. Те люди, которые не понимали технологий Предтеч, эти плащаницы, как и все остальные артефакты, считали мистическими или священными объектами.

У Риккина промелькнула мысль, не остановить ли запущенный процесс. Похоже, Хэтэуэй нащупал нечто интересное. Возможно, ему удастся найти достоверную и крайне нужную информацию о Консе. Возможно, у него получится разузнать…

…открыть массу интересных фактов. Нет, этого нельзя допустить.

– Наблюдать за Жанной чрезвычайно интересно, – заметила доктор Бибо в ответ на затянувшееся молчание гендиректора.

– Это не видеоигра! – неожиданно резко ответил он. – От Саймона требуется доказать мне и ордену, что его методика расширенного поиска заслуживает финансирования. А пока у нас нет никаких сведений ни о самом мече, ни о том, как вернуть силу этому артефакту.

На мгновение глаза доктора Бибо вспыхнули.

– Думаю, вероятно, вы недооцениваете важность голосов Жанны и ассасина…

– Пока что ассасин не сделал ничего, абсолютно ничего. Наставник, о котором вы упоминали ранее, никаким образом не проявился, и Жанна, вполне возможно, разговаривает сама с собой.

– С собой она разговаривает или с кем-то еще – это отдельный вопрос. Но похоже, что у нее большой процент ДНК Предтеч. И мы непременно попытаемся, сопровождая Жанну в Шинон, выявить всех ассасинов и идентифицировать Наставника.

– В Шиноне она встречается с дофином, верно? Поправьте меня, доктор, если я ошибаюсь, но разве Жанна находит меч не после этого эпизода? Разве это не доказанный исторический факт?

– Нет свидетельств, что именно это оружие было мечом Эдема, – осторожно ответила доктор Бибо.

Несколько мгновений Риккин внимательно рассматривал ее.

– Ого, даже так… – наконец протянул Алан, – мне впервые озвучивают эту идею.

Виктория набрала в легкие побольше воздуха:

– Мы проверяем все разумные версии. В нашем распоряжении всего пять дней, и перед нами поставлены дополнительные задачи – идентифицировать Наставника и найти следы присутствия Конса. Не думаете ли вы, что это служит основанием для того, чтобы Центру исторических исследований выделить больше времени для поисков?

– Доктор Бибо, я на короткое время планирую уехать в Испанию и намерен до своего отъезда получить исчерпывающую информацию по интересующим меня вопросам. Меня не привлекает идея покинуть главный офис и оставить работу всего Центра в подвешенном состоянии. Надеюсь, вы меня понимаете. – Риккин улыбнулся, растянув губы в тонкие ниточки, и посмотрел на часы. – Я опаздываю на ланчеон. Держите меня в курсе и помните: я не требую немедленного результата.

– Да, сэр.

Как только доктор Бибо покинула офис Риккина, на его телефон в режиме «без звука» пришел текст с номера, состоявшего из одних нулей: «Фаза 1 Омега-104 запущена. Ждем инструкции. Затем последует фаза 2. Запуск подготовки Омега-105. Ожидайте».

Когда пришло время ланча, Виктория сообщила Саймону, что ему придется обедать без нее. «Кое-что случилось», – сказала она.

«Это как-то связано с „Аэри“?»

«Что-то в этом роде, – рассеянно ответила Виктория сообщением. – Встретимся в два. Постарайтесь вздремнуть, если получится».

Такой план действий Саймона вполне устраивал. У него была идея, которую хотелось проверить, и, вместо того чтобы вздремнуть, он вернулся в свой офис. Как раз в этот момент на телефон пришло сообщение. Профессор Хэтэуэй удивленно вздернул бровь – от Анайи. «Давай пообедаем вместе?»

Саймону очень хотелось отказаться, и на то было несколько причин. У него осталось достаточно еды, и идти куда-то не было надобности. У него было много работы. И… при встрече с Анайей он чувствовал себя неловко. Не потому, что у него был повод чувствовать себя виноватым. Он постарался максимально деликатно выйти из отношений. Но они еще не стали прошлым.

Он вздохнул и набрал: «Я заказал доставку в офис». Анайя поймет, что это означает, – корзину на его столе она видела не раз. Но Саймон все равно уточнил: «Спасибо за приглашение». Однако не успел он спрятать телефон в карман, как тот снова пискнул.

«Есть новости. Довольно важные».

Саймон нахмурился, последнее сообщение его немного обеспокоило. Когда-то Анайя много значила для него – он даже подумывал жениться на ней. И она уж точно была не из тех, кто на пустом месте будет раздувать пожар. Они расстались всего несколько месяцев назад и позавчера пересеклись впервые за это время.

«Хорошо. Можем встретиться прямо сейчас».

«Давай. В „Буре“?»

«Как всегда».

«OК. Скоро увдмс».

Саймон против воли скривил рот в недовольную ухмылку, прочитав последнее сообщение. Но тут же напомнил себе, что Анайя и ее команда начали пользоваться сокращениями задолго до того, как это вошло в привычку у современных детей. Вздохнув, он засунул телефон в карман и направился к лифту.

Анайя ждала его на улице, разглядывая витрины чайного магазина. На ней был элегантный брючный костюм темно-синего цвета, кремовая шелковая блузка, хорошо оттенявшая ее темную кожу, и строгого дизайна серьги – дресс-код «Абстерго», контрастировавший с вишнево-красной прядью в ее черных волосах.

Завидев Саймона, женщина улыбнулась. Хэтэуэй подошел, размышляя, что будет уместнее – пожать ей руку, поцеловать в щеку или не делать ни того ни другого. Его замешательство вызвало неловкую паузу. Лицо Анайи на секунду вспыхнуло, но затем почти сразу же расплылось в улыбке.

– Ой, да брось! – со смехом сказала она, и Саймон расслабился. У нее был легкий характер, а веселое расположение духа предполагало, что новости, которыми она хочет поделиться, хорошие. Еще одна гора с плеч. – Давай возьмем навынос и пойдем на крышу.

– На крышу? Анайя, сейчас октябрь на дворе!

– Любовь к пляжному отдыху сделала тебя слишком чувствительным к холоду, – пошутила она.

«Абстерго» превратил отвратительно бетонную крышу своего здания в милый сад. Каждый мог прийти сюда и удобно расположиться, наслаждаясь едой и прекрасным видом. Особенно здорово на крыше было весной и летом, и, Саймон вынужден был признать, осенью тоже. Желтая листва на фоне ярко-голубого неба – чудесная картина. Но верхнюю одежду он оставил в офисе, и сейчас на нем был только пиджак.

Поежившись от холода, он перешел к главному.

– Так какие у тебя новости? Надеюсь, все в порядке? – спросил Саймон, грея руки о бумажный стакан с горячим напитком.

Взгляд Анайи на какое-то время замер на ее стакане, затем она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:

– Да, все в порядке. – Женщина набрала в грудь побольше воздуха. – В «Абстерго индастриз» открыта вакансия директора. Вчера вечером я отправила им свое резюме. Сегодня утром получила ответ, во второй половине дня состоится видеоинтервью. Если я его пройду, это будет для меня еще одна ступенька вверх по карьерной лестнице. Думаю, вакансия как раз для меня.

– Понятно. – Саймон поправил очки. Ответ от «Абстерго индастриз» пришел на удивление очень быстро, если не сказать молниеносно, и это слегка настораживало. – Анайя, ты спец в своем деле. Честно говоря, твои способности меня всегда поражали, я уверен, ты и в Монреале всех уложишь на лопатки. – Немного помолчав, Хэтэуэй добавил: – И у тебя будет возможность попрактиковать французский, я знаю, ты его обожаешь.

Ее лицо просветлело.

– Да, обожаю, – подтвердила Анайя. – Удивлена, что ты это помнишь.

– Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, – сказал Саймон и понял, что действительно желает ей счастья.

– Я знаю это, – сказала Анайя. – Но я пока не получила эту работу.

– Получишь. Они будут круглыми идиотами, если не возьмут тебя. Уже известно, с какого числа тебе выходить на новую работу?

– Да хоть сегодня! Ну или когда я буду готова. Много времени переезд не займет. В конце концов, я же одна.

Анайя не сделала акцента на последнем слове, но Саймона оно кольнуло. Хотя это и была простая констатация факта. Она действительно была одна, сама по себе. Если бы переезжать надо было самому Саймону, процесс также не занял бы много времени.

А потому Хэтэуэй едва заметно кивнул и перевел разговор на другую тему:

– Пока будешь там, попробуй эти их ужасные чипсы. – (Анайя вопросительно посмотрела на Саймона.) – Ты знаешь, о чем я! Такие, с подливой и сыром.

– А… ты имеешь в виду poutine?[5]

– Ага.

Саймону многое хотелось сказать ей. «Я буду по тебе скучать», – вертелось в голове. Хотя за последние месяцы он не отправил ей ни одной эсэмэски и ни разу не пригласил на чай. «Я виноват». Он действительно так чувствовал… Но в случившемся не было ни его, ни ее вины…

Нерешительно он сжал ее руку:

– Удачи, Анайя.

– Спасибо, Саймон.

В злобном задоре дунул ветер и пронзил холодом насквозь их одежды. На этот раз даже Анайя поежилась.

– Мне пора возвращаться. – Саймон поднял бумажный стакан в прощальном жесте, замер на мгновение, затем кивнул, в большей степени самому себе, нежели ей, развернулся и двинулся в сторону выхода.

Анайя же осталась стоять под холодным, но чистым осенним небом. Саймону сделалось невыносимо грустно.

– По поводу голосов Жанны у меня есть теория, – сказал профессор Хэтэуэй, когда они с доктором Бибо после их раздельного ланча спускались на лифте вниз, в зал «Анимуса».

Виктория внимательно посмотрела на него:

– Прежде чем мы начнем обсуждать вашу теорию, скажите, у вас все в порядке?

Саймону казалось, что она выглядит хуже его, и потому он не собирался обременять ее рассказами об Анайе. Да и что рассказывать? «Моя бывшая девушка, с которой я не виделся несколько месяцев до того самого момента, когда мы втроем столкнулись в лифте, собирается менять работу»? Чепуха какая-то.

– Все хорошо, – отмахнулся Саймон и вернулся к более интересной для него теме. – На сегодняшний день существует несколько мнений, что собой представляют голоса Жанны. Большинство исследователей полагают, что она действительно видела проявления Божественного, другие называют это откровенной ложью, третьи приписывают ей психические расстройства, такие, например, как шизофрения или эпилепсия.

– Для людей, которые не знают, чем мы занимаемся, вполне логично обвинить Жанну в психическом заболевании. Хотя, как психиатр, я могу с уверенностью сказать, что данная теория весьма уязвима.

– Скорее всего, Жанна видела что-то, что в сознании средневекового человека могло ассоциироваться с ангелами. У нас есть подобные примеры, как со стороны тамплиеров, так и ассасинов, взаимодействовавших с древними артефактами. Нам также известно, что существуют отдельные личности с большим процентом ДНК Предтеч, как, например, Шарлотта де ла Круз, которые способны напрямую получать послание от Тех-Кто-Пришел-Раньше.

Казалось, Викторию не особенно удивили его рассуждения. Конечно, она была умной женщиной и сама могла прийти к подобным заключениям.

– Я осведомлена о Шарлотте де ла Круз. Итак, вы полагаете, что Конс каким-то образом нашел способ войти с Жанной в контакт? И сделал это посредством ее ДНК, максимально сходным с ДНК Предтеч?

– Если с Жанной действительно говорил «голос», то он, скорее всего, принадлежал Консу, как самому лояльному к людям представителю Первой цивилизации, – продолжал рассуждать Саймон. – Предположим, Жанна д’Арк контактировала с одним из Предтеч, переживших катастрофу. Жанна впервые услышала голос в тринадцать лет и продолжала его слышать до последнего дня своей короткой жизни, из чего следует, что этот контакт никак не связан с мечом. Я – вернее, Габриэль – в буквальном смысле вижу свет, который она излучает, и могу предположить, что и Дюран его тоже видел. И Жан де Мец. Этот свет может послужить нам ориентиром, указывающим на особо значимые моменты в жизни Жанны. Надеюсь, что сегодня мы получим нужную Риккину информацию и он соблаговолит выделить нам дополнительное время.

Неожиданно Саймон поймал себя на том, что ему очень удобно в разговоре использовать местоимение «мы». Это показалось ему странным. Он был категорически против ассистента или помощника, но сейчас он не мог представить свою работу без доктора Бибо. Профессор Хэтэуэй кашлянул, прочищая горло, и произнес:

– И да… ваша помощь была очень кстати. Благодарю.

Виктория вскинула бровь.

– Обращайтесь, – только и сказала она.

К счастью, в этот момент двери лифта открылись и избавили Саймона от необходимости нарушить возникшее было неловкое молчание.

Виктория, как обычно, помогла ему не запутаться в ремнях «Анимуса». Саймон начал уже к ним привыкать и больше не чувствовал себя пленником «железной девы», скорее дельтапланеристом. Он нахмурился: метафора показалась ему чересчур романтичной. Несомненно, сказывался эффект просачивания – влияние юного Габриэля, которому Хэтэуэй не мог противостоять.

– Отлично, – бодро сказал Саймон. – Жанна добралась до Шинона и наконец-то удостоилась королевской аудиенции.

– Вы хотите начать с ее встречи с дофином наедине?

– Нет, с их первой встречи.

– Она не связана напрямую с нашим исследованием, – предупредила Виктория.

– Не связана, но я хотел бы глазами Габриэля посмотреть на окружение дофина. Вдруг нам удастся обнаружить в нем ассасинов?

Доктор Бибо кивнула и надела шлем на голову профессора. Через несколько минут чернота начала бледнеть, превращаясь в уже хорошо знакомый серый туман, а затем в ночную тьму, освещенную факелами.

Воскресенье, 6 марта 1429 г.

Шинон

Саймон знал многих легендарных личностей, вошедших в историю, помимо Жанны д’Арк: вспыльчивый Генрих II Плантагенет, его жена, королева Алиенора Аквитанская, их сыновья Ричард I Львиное Сердце и Иоанн Безземельный, и кардинал Ришелье, увековеченный в романе Александра Дюма «Три мушкетера».

Жак де Моле вместе с несколькими тамплиерами ордена был заключен в башню Кудре, а теперь на первом этаже донжона на время пребывания в Шиноне остановится Жанна д’Арк, хотя ее минует участь стать узником башни. Саймон знал, что Великий магистр оставил записи на стенах башни, и ему было любопытно, удастся ли Габриэлю на них взглянуть.

У Жанны с ее юным другом было достаточно времени, чтобы рассмотреть крепость из города, прилепившегося к ее стенам. Несмотря на отправленное с гонцом письмо, Карл заставил их ждать до тех пор, пока из замка к ним в город не спустились два священника, чтобы поговорить с Жанной. Когда ее спросили, зачем она желает видеть короля, девушка ответила: «Я преодолела сотню лиг, и все это время Отец Небесный охранял меня, и Он дал мне два задания. Я должна снять осаду Орлеана, которая причиняет столько страданий его жителям, и сопроводить дофина в Реймс, где совершится его миропомазание и коронация».

И наконец, убежденный церковнослужителями и личным письмом Робера де Бодрикура, король согласился принять Деву в замке.

Сгустились сумерки, когда Жанна, Жан де Мец, Бертран де Пуланжи и Габриэль поднялись по узкой, извилистой, круто уходившей вверх дороге к большому замку. Эскорт нес факелы и освещал дорогу, и тени, вытянувшись вперед, ползли по стенам крепости.

Опустили подъемный мост. Де Мец и де Пуланжи спешились, подъехали два стражника и взяли поводья их лошадей. Габриэль кивнул стражнику, ухватившему за поводья его коня, но тот, не обращая на юношу никакого внимания, направился к Жанне, подмигнул ей и облизал губы, которые влажно заблестели в свете факела. Стражник был высокий, широкоплечий, с толстыми складками на шее, в которых тонул его подбородок.

– Так это и есть знаменитая Дева из Вокулера? – сказал он, похотливо улыбаясь и скользя по Жанне взглядом. – Останься со мной до утра, и больше никто не назовет тебя девой! – Он повернулся к своему компаньону и заржал, но тот не разделил его веселья.

Габриэль почувствовал вспышку злобы, но прежде, чем он или кто-то другой из свиты Жанны успел сказать слово, она подняла руку. На ее лице смешались доброта и печаль.

– Как тебя зовут? – тихо спросила она стражника.

Казалось, солдат немного растерялся, но потом грубовато-добродушно протрубил:

– Антуан Моро, – и, подмигнув, добавил: – По прозвищу Великан.

– Антуан Моро, – спешиваясь, обратилась к нему Жанна, – твои слова оскорбляют Отца Небесного. Проси у Него прощения… немедленно.

Даже в свете факелов Габриэль видел, как стражник вытаращил глаза и побледнел. Он начал что-то бормотать себе под нос, затем отступил и повел лошадь Жанны через ворота в конюшню. Подошли другие стражники и в неловком молчании забрали остальных лошадей.

– Простите Великана за грубость, Дева, – сказал оставшийся в седле солдат.

Жанна грустно улыбнулась:

– Бог простит. А я? Мне его просто жаль.

Де Мец посмотрел на Габриэля, удивленно вздернув бровь. Юноша пожал плечами. Он не понимал, как Жанне так легко удалось усмирить Великана, и не хотел в этом разбираться.

Уже пешком спутники дошли до форта Кудре, миновали внутренний двор, где стояли небольшие постройки и четыре башни тянулись в черноту неба, слегка разбавленную серебристым лунным светом. Справа от башни Кудре, соблюдая предосторожность, они пересекли еще один мост. Под ним пересохший крепостной ров был таким глубоким, что в лунном свете дна было не рассмотреть. Внутренний двор среднего замка поразил Габриэля своими размерами, – казалось, в нем мог бы разместиться небольшой городок. Часть двора занимал сад, где среди деревьев виднелись скульптуры. Левую крепостную стену образовывали небольшие постройки – кузницы или казармы, в тусклом свете трудно было рассмотреть, – сейчас закрытые и погруженные в темноту.

Справа тянулся ряд строений, которые безошибочно можно было принять за королевскую резиденцию. В окнах горел свет, и до слуха Габриэля долетали музыка, смех и голоса довольно большого количества людей. Он остановился, осознав, какой грандиозной важности событие должно сейчас произойти.

Габриэль был настолько очарован Жанной, настолько пленен ее божественной красотой и ее миссией, что едва придавал значение событиям земной жизни. Но сейчас… сейчас он должен был вступить в зал и увидеть короля – он, Габриэль Лаксарт, бастард, сын простого крестьянина.

Юноша почувствовал прикосновение чьей-то руки – Жанна, улыбаясь, смотрела на него, ее лицо излучало покой.

– Все будет хорошо, – тихо сказала она. – Отец Небесный с нами.

В глубине души Габриэль знал: все, что она говорит, – истинно. Он видел эту истину в ней, в свете, который она излучала, более ярком, чем свет любого факела. Но увидят ли это другие люди? Он слышал, что говорили о Карле, о его нерешительности, о чрезмерном влиянии, которое оказывали на него некоторые придворные.

Жанна была посланницей Бога, Габриэль знал это наверняка. Но сейчас ей предстояло говорить не с ангелами, а с королем.

Юноша глубоко вздохнул и вступил в зал, где со своими людьми веселился Карл, дофин и, возможно, будущий король Франции.

9

Габриэль считал Вокулер красивым и богатым городом, а Нанси – многолюдным и шумным. И только сейчас он понял, насколько провинциальными были эти города по сравнению с королевским замком в Шиноне со всеми его крепостями.

– Сколько здесь людей? – спросил он у де Меца.

– Я бы сказал… сотни три, если не больше.

– Три сотни… и все хотят увидеть Жанну?

– Нет, только небольшая часть из них, остальные – двор короля, они просто любят развлечения. У них изысканные вкусы, и король не прочь им потакать. – Жан де Мец произнес все это спокойным, ровным тоном, и Габриэль не мог понять, относится ли он к этому неодобрительно или с полным безразличием.

Все притягивало внимание молодого провинциала – громкий смех, разговоры, заглушавшие музыку, запах еды и восковых свечей, буйство красок на гобеленах, закрывавших стены, и пышность нарядов веселившихся придворных. Габриэль, ошеломленный и потерянный, бросил взгляд в сторону более опытных в таких делах спутников – Жана де Меца и Бертрана де Пуланжи. Они, казалось, если и не чувствовали себя здесь как рыба в воде, то точно не были смущены толпой разодетой родовой знати.

Так же вела себя и Жанна. Она впервые видела мир роскоши, но казалось, привыкла к нему сызмальства. Их небольшой отряд начал привлекать внимание – трое мужчин, одетых по-походному, и девушка в мужском костюме; гвалт начал стихать, когда небольшая кучка дворян заметила Жанну и, разинув рот, вытаращилась на нее.

Габриэль тряхнул головой, избавляясь от скованности, и огляделся. Высокий потолок, балки которого уходили вверх и тонули где-то там, в темноте, с более низких перекладин свисали знамена, вероятно с гербами знатных дворянских родов. Столы ломились от разнообразной снеди, вино и эль, казалось, лились рекой, веселя толпу облеченных властью мужчин и их жен… или любовниц. Юноша обвел внимательным взглядом скамейки, на которых довольно плотно сидели люди, и один-единственный стул, стоявший на помосте в конце зала, – большой, богато украшенный.

Королевский трон. Он был пуст.

Габриэль побледнел, но в следующее мгновение кровь забурлила в нем и застучала в его висках. Он повернулся к де Мецу.

– Где король? – резко спросил он. – Что происходит?

Жан де Мец молчал, лицо его было непроницаемым. Жанна бросила на него взгляд и сказала Габриэлю:

– Думаю, его величество хочет еще раз меня испытать.

«Эх, Жанна, – подумал Саймон, – твои испытания только начинаются».

Девушка одернула камзол, вскинула коротко стриженную голову и начала обходить присутствующих в зале людей. Смущенно глянув на де Меца, Габриэль последовал за девушкой, держась на расстоянии, но при этом стараясь не выпускать ее из виду. Жанна шла, пристально вглядываясь в лица незнакомых ей людей.

Вдруг она остановилась и на мгновение закрыла глаза. Теперь все внимание придворных было сосредоточено на ней, и Габриэль вдруг понял, что музыка стихла. С закрытыми глазами Жанна медленно повернулась, чуть заметно улыбнулась и вновь подняла веки. Она решительно направилась к мужчине, который своим внешним видом совершенно не выделялся из толпы.

С первого взгляда можно было подумать, что большая шляпа была надета на лысую голову, но Габриэль счел, что волосы придворного в соответствии с модой коротко острижены в кружок в виде шапки. Он был старше Габриэля, примерно одного возраста с Жаном де Мецем, что-то около тридцати, и, в отличие от большинства придворных, не был сыт и пьян. Поистине примечательным был нос странного мужчины – большой, с горбинкой и крючком загнутый вниз. Он рассматривал Жанну с какой-то особой настороженностью.

Девушка же направилась сквозь толпу прямо к нему. Перед ним она остановилась, внимательно посмотрела ему в глаза и опустилась на колени.

Перешептывания, шелест платьев и туфель враз стихли, и воцарилась абсолютная тишина. Габриэль не спускал с Жанны взгляда. Мужчина, чьи голени сейчас обнимала Дева, был ошеломлен, едва заметная улыбка тронула его губы.

– Мой дофин, – сказала Жанна, и голос ее зазвенел в тишине переполненного людьми зала, – вы не можете спрятать от меня благородство вашего рождения! Я послана Отцом Небесным и пришла, чтобы помочь вам и вашему королевству!

«И это будущий король?!» – изумился Габриэль. Карл производил впечатление заурядного человека, и среди его придворных можно было найти и более яркую личность. Тем не менее он заботливо поднял Жанну, улыбнулся ей, и в ту же секунду зал вновь наполнился гулом голосов – все, казалось, были в восторге оттого, что девушка выдержала испытание и нашла в толпе своего короля. Но нет, Габриэль ошибся: радовались далеко не все. Несколько человек нахмурились и отвернулись. Но Жанну происходящее, похоже, воодушевило. Ее лицо заливали слезы, рот приоткрылся от переполнявших душу чувства, и Габриэлю показалось, будто Жанна вспыхнула ярче обычного, когда взяла дофина под руку. Тот поспешил аккуратно высвободиться из ее объятий.

– Что ж… – сказал дофин голосом образованного и воспитанного человека. – Дева смогла найти настоящего короля, даже если мы не восседаем на нашем троне. Не все верили, что у вас это получится.

– Я писала вам в письме, что меня послал Отец Небесный, – сказала Жанна. – Но вы все же… – и, не в силах больше сдерживаться, всхлипнув, добавила: – Не до конца поверили мне.

– Ты не первая, кто объявляет себя Девой из Лотарингии, – раздался грубый голос. Роскошный наряд желтого и красного цвета, казалось, едва не лопался по швам на тучном теле. Волосы густо серебрились сединой, короткая бородка обрамляла розовощекое лицо, на котором застыло подозрительное выражение. Глаза закрывали толстые складки кожи, из-за чего они казались маленькими, а их взгляд – холодным и тяжелым. Унизанная перстнями рука крепко сжимала изысканной работы кубок. – Его величество достаточно повидал таких, как ты.

– Нет! – воскликнул Габриэль неожиданно для себя и окружающих. – Это неправда!

– Успокойся, – тихо сказала Жанна, ласково касаясь его руки.

– Это Жорж де ла Тремойль, граф де Гин, наш друг и великий камергер, – сказал дофин. – Его не убедили свидетельства священников, которых мы послали поговорить с вами. Но в своем письме вы сообщали, что хотите сказать нам что-то важное.

Жанна кивнула, быстро переводя взгляд с одного лица на другое: придворные обступали беседующих плотным кольцом, желая послушать их разговор.

– Да, хочу, – сказала Жанна, на щеках которой проступил румянец, – но мои слова предназначены только для ваших ушей. Давайте отойдем туда, где нас никто не услышит, и я расскажу вам то, что Отец Небесный просил меня вам передать.

– Ваше величество, – сказал Жорж де ла Тремойль, – мне нравится это представление, но, если ее послал сам Отец Небесный, я уверен, что Всемогущему безразлично, чьи уши будут слушать ее маленькие секреты.

– У каждого из нас есть свои секреты, граф, – сказала Жанна, – и я бы хотела, чтобы ваши остались при вас. Мои слова предназначены для ушей короля. Король всегда должен знать больше, чем его придворные.

Румяное лицо Жоржа де ла Тремойля сделалось пунцовым, но дофин улыбнулся.

– В словах Девы есть истина, в последних – бесспорно, – сказал дофин. – Пойдемте. Уединимся в укромном месте, где вы сможете нам поведать волю Всевышнего.

Было видно, что графу этот поворот событий не понравился, но он лишь пожал плечами:

– Ваше величество, бьюсь об заклад, что расскажу вам слово в слово все, что эта дева собирается вам поведать. Мы наизусть знаем все речи святых дев. Разве мы не слышали их уже сотни раз? – Великий камергер обвел взглядом придворных, многие вместе с ним засмеялись.

Дофин не разделил их веселья.

И Жанна тоже. Ее черные брови сошлись на переносице.

– Азартные игры – грех, – сказала она. – Дофин не будет принимать в них участие.

– Только в том случае, если мы выиграем, – сказал дофин, сглаживая ситуацию.

Жестом он пригласил Жанну следовать за ним, и толпа, сжимавшая их кольцом, расступилась.

Девушка повернулась к Габриэлю и улыбнулась.

– Пойдем, мой свидетель, – тихо сказала она.

Не произнеся ни слова, едва дыша, Габриэль пошел за ней. Дофин посмотрел на него своими белесыми глазами, на секунду замедлил шаг, но затем пожал плечами и перестал обращать внимание на юношу, призванного быть тенью Жанны.

«Всего лишь тень», – подумал Саймон. История не сохранила имени Габриэля Лаксарта, осталось лишь упоминание о его отце – Дюран Лаксарт давал свидетельские показания на оправдательном процессе. Хэтэуэю всегда казалось смешным, что большинство из тех, кто открыто верил в реинкарнацию, заявляли, что в прошлой жизни они были либо королевой Елизаветой, либо королем Артуром, либо иной известной исторической личностью. В реальности же все, за малым исключением, были в прошлом крестьянами, прозябавшими в бедности, грязи, пошлости, проживали короткие, ничем не примечательные жизни. На каждого мелкого аристократа приходился целый двор челяди, не считая незаконнорожденных – таких, как Габриэль.

Неудивительно, что юноша был забыт. Удивительно то, что он вообще существовал.

Жанна и Габриэль прошли за дофином в боковую комнату, изысканно убранную, но не такую роскошную, как большой зал. Потолок был такой же, как в большом зале, на стенах висели гобелены, дополняла обстановку элегантная мебель – стулья, кресло, небольшой столик с фруктами и вином. Эта комната была предназначена именно для той цели, с которой они сюда пришли, – для конфиденциальных бесед.

Ладони у Габриэля сделались влажными, в комнате было очень тепло – стояла жаровня, горели свечи. Но холодок пробежал у него по спине, когда он закрыл за собой дверь. Тепло было и в большом зале, его согревали сотни разгоряченных тел и полсотни факелов. Габриэль старался сдержать дрожь и понимал, что дрожит не от холода, а от волнения.

В отличие от него, Жанна являла собой образец спокойствия, она тихо стояла, заложив руки за спину, пока король сел и налил себе кубок темного вина, потом взял апельсин. Он ничего не предложил своим гостям – ни сесть, ни выпить вина. Он лениво чистил апельсин, выжидательно поглядывая на Жанну.

– Вы можете говорить, дитя, – вполне любезно произнес он. – Что Отец Небесный просил вас нам передать?

Жанна наклонила голову набок, ее лицо смягчилось и сделалось отстраненным.

– У вас нет причин бояться, – тихо начала она, потом закрыла глаза и подняла голову вверх, словно подставляя лицо солнцу. – Я должна сказать вам, что вы законный сын своего отца и по праву можете наследовать трон Франции. Больше не надо плакать, благородный дофин. Бог услышал вас и прислал меня осушить ваши слезы.

Апельсин выпал из пальцев Карла и быстро покатился по полу. Дофин впился трясущимися руками в подлокотники.

– Я молился, – прошептал он, словно разговаривая с самим собой. – Я молился…

– Вы должны быть смелым, но милосердным, – продолжала Жанна, – потому что сам Бог и все Его ангелы на вашей стороне. Не причиняйте зла тем, кто вам не сделал ничего плохого. Не позволяйте клинку поразить невиновного.

Саймон остолбенел.

Жанна открыла глаза, улыбка вдруг исчезла с ее лица, и она порывисто вздохнула. Излучаемый ею свет сделался ярким, она упала на колени и задрала голову, глядя куда-то над головой дофина. Габриэль проследил за ее взглядом и раскрыл рот от удивления. Ноги у юноши подкосились, и он чуть не упал.

В полумраке комнаты он увидел сияющего золотистым светом ангела, чье лицо скрывал капюшон.

– Я вижу, – прошептал Габриэль. – Жанна, я тоже вижу!

Дофин тоже поднял голову, вытянул шею, но по его растерянному лицу Габриэль догадался, что он ничего не видит. Ангел распростер руки, сложил кольцом большой палец и мизинец, остальные вытянул, золотое сияние вспыхнуло вокруг его пальцев, по форме напоминая…

– Корона! – воскликнула Жанна. Ангел кивнул, затем сцепил руки и поднял их к голове. – Мой дофин, Господь послал ангела с золотой короной! Сокровища Неба и земли будут дарованы вам!

В тишине раздался шепот:

– Это знак. Дева приведет на трон.

Дофин едва мог дышать, он не видел ангела, но услышал его слова. Он потянулся всем телом к потолку, но ангел исчез, и сияние растворилось.

В комнате стояла оглушительная тишина, и слышно было только прерывистое дыхание присутствующих. Габриэль повернулся к Жанне: на ее лице, как и на лице дофина и, вероятно, на его собственном, застыло выражение ошеломленной радости.

Карл не увидел ничего. Габриэль увидел ангела. Кто знает, что видела сама Жанна?

Саймон же увидел Наставника ассасинов.

10

Профессор Хэтэуэй тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, не веря собственным глазам, которые отчетливо видели в золотом сиянии фигуру ангела. Предсказав будущее дофину, он легко воспарил, прикрываясь полумраком, таившимся между балками потолка, и исчез.

– Ушел, – прошептал он.

Габриэль мог подумать, что ангел просто вернулся на небеса, но Саймон напряженно всматривался, пытаясь найти тайный ход. Историкам в Шиноне удалось обнаружить их немало, и Саймон был уверен, что это только верхушка айсберга. Ему очень хотелось обнаружить хотя бы еще один, доселе неизвестный тайный ход.

Дофин радостно рассмеялся, поднял Жанну с колен, взял под руку и повел к двери. Распахнув ее, он крикнул:

– Друзья, Отец Небесный с нами, и Он послал нам Деву, пророчество сбылось!

Жанна оглянулась и посмотрела на Габриэля, в ее глазах блестели слезы радости. Саймон поймал себя на том, что тянется рукой к Жанне, однако пальцы коснулись серого тумана, в который превратились все люди и окружающие их стены. Хэтэуэю вдруг стало невыносимо горько, но он тут же отогнал ненужные эмоции. Было столько важных моментов, на которых требовалось сконцентрировать внимание, и сейчас, в коридоре памяти, он мог свободно обсудить кое-что с Викторией.

– Полагаю, вы это видели? – спросил он.

– Да, я видела… и слышала. Похоже, это был ассасин, – раздался в голове профессора голос доктора Бибо.

– Несомненно! Налицо физическая ловкость и точно скоординированные движения, но главное – сказанные слова.

– «Не позволяйте клинку поразить невиновного» – это первое правило кредо ассасинов.

– Готов поспорить, что нам явился сам Наставник ассасинов. Кто больше всех желал знать, что́ Дева скажет дофину, стоит им остаться наедине? И решение было принято чертовски быстро. Виктория, это совершенно логично! Это… видение, этот ангел с короной… на суде Жанна говорила о нем так, словно не считала одним из божественных голосов. Этот момент всегда вызывал споры в научной среде: делала ли она это для того, чтобы умилостивить своих судей, или же она действительно видела человека, а не ангела и, разумеется, описывала его по-другому. По всей видимости, ассасины и, возможно, тамплиеры – любой, имеющий редкую ДНК Предтеч, – поняли, что Жанна особенный человек и ей нужно помогать или устранить, если в том будет необходимость. Должно быть, это и есть пресловутое орлиное зрение ассасинов. Думаю, нам нужно повнимательнее присмотреться к Жану де Мецу. Он ассасин и, кажется, искренне предан Жанне. Вы можете найти временну́ю точку их следующей встречи?

– Минуту… да, вот она. Они встретились сразу же после того, как Жанну поселили в башне Кудре.

Понедельник, 7 марта 1429 г.

Все вокруг него снова погрузилось в туман, создавая картину внутреннего двора среднего замка. Сейчас он уже не казался таким огромным и таким мистическим, как предыдущей ночью. Габриэлю некогда было смотреть по сторонам, все его внимание сосредоточилось на Жане де Меце, который, подняв меч, с боевым кличем бросился вперед. Габриэля от меча де Меца мог защитить только его собственный меч, щит и кожаные латы.

Весеннее солнце ослепительными искрами рассыпалось по стали. Габриэль едва успел прикрыться щитом. Удар де Меца обрушился на кожаный щит тяжело, с неприятным утробным звуком, сотряс все тело юноши и выбил из него резкий выдох. Габриэль поднял собственный меч, чтобы нанести ответный удар. Сталь скрестилась со звонким лязгом, Жан приблизил к Габриэлю лицо и оскалился. Юноша напрягся, поворачивая меч, как его учили, но маневр не удался. Де Мец отпрыгнул назад и снова атаковал, делая ложный выпад в направлении ног противника. Габриэль торопливо опустил щит, чтобы прикрыть оставшиеся беззащитными колени, и в этот момент Жан выбил меч у него из рук.

Габриэль покраснел. Де Мец расхохотался, но по-доброму:

– Не расстраивайся. Научишься. Если она научилась, и ты сможешь. – Жан жестом показал в сторону, где Жанна тренировалась с Бертраном.

Мужчины подобрали девушке доспехи, но они были ей велики, а шлем так и вовсе все время сползал на лицо. Поднимать меч Жанне было значительно тяжелее, чем Габриэлю, но девушка отбивала удары де Пуланжи и даже умудрялась атаковать, заставляя опытного воина отступать.

– Видно, Богу угодно, чтобы она быстро научилась владению мечом, – решил Габриэль.

Подошел паж с кружками и кувшином вина, разбавленного водой. Габриэль тут же бросился утолять жажду, но краем глаза заметил, что мальчишка с большим любопытством поглядывает на Жанну.

– Знаю, странно видеть, как женщина машет мечом, – сказал Габриэль. – Но Жанна особенная.

Мальчишка кивнул и сказал:

– Это хорошо, что ее Господь послал, а то после вчерашней ночи некоторые говорят, что она ведьма.

Габриэля словно окатили ледяной водой, он перекрестился.

– Никогда не говори так о Деве! – рявкнул юноша, и в следующее мгновение ему стало жалко мальчишку, потому что тот съежился и отошел в сторону. – Что может быть грешного в том, чтобы вдохновлять истинного короля претендовать на трон, который принадлежит ему по праву?

Паж побледнел и посмотрел в испуге на мужчин:

– А вы разве не слышали? – Когда те отрицательно замотали головой, мальчишка продолжил: – Вчера ночью Антуана Моро нашли утопленным.

В отличие от Габриэля, Жан сразу вспомнил, кто такой этот Моро.

– Великан? Тот, что оскорбил Жанну?

Мальчик кивнул и метнул взгляд в сторону девушки, продолжавшей упражняться с мечом.

– Говорят, она предсказала ему скорую смерть. И когда она ушла… нашли его тело: оно плавало в нашей реке, Вьенне.

По спине Саймона пробежал холодок. Он вспомнил, что читал об этом случае в книгах, но полагал это преувеличением, если не явной выдумкой. Оказывается, в исторических сведениях о Жанне д’Арк не так много вымысла.

– Простите, – раздался тихий голос. Габриэль не заметил, как Жанна подошла к ним. В руке она держала шлем, ее раскрасневшееся лицо было печальным. – Я не виновата в его смерти, мой юный друг. Но я видела печать смерти на его лице. Я искренне надеюсь, что Моро примирился с Богом прежде, чем Он призвал его.

Паж, потупив глаза, кивнул и поспешил заняться своими обязанностями – разливать вино уставшим от тренировки гостям. Бертран помог Жану и Габриэлю снять доспехи, и юноша с радостью облачился в камзол из толстой теплой ткани. Де Мец внимательно посмотрел на него, а потом сказал:

– Пойдем со мной.

Габриэль молча последовал за ним. Они вошли в сад, где не было слышно лязга мечей и криков.

– Расскажи мне о том, что вчера произошло там, в частных апартаментах короля, – потребовал Жан де Мец.

Габриэль оторопел и закрутил головой, оглядываясь по сторонам. Они остановились в сени деревьев, чьи толстые стволы и густые ветки надежно закрывали их от людей, собравшихся во внутреннем дворе.

– То, что случилось там, останется среди тех, кто слышал, – сказал он и тут же прикусил язык в надежде, что де Мец не придаст значения его словам. Надежды оказались напрасными.

– Слышал что? – Де Мец подошел вплотную. – Габриэль, ты слышал голоса, которые разговаривают с Жанной? – Жан всегда поражал Габриэля своей невозмутимостью, но сейчас он был каким-то напряженным и даже растерянным.

– Я и так уже сказал слишком много.

– Мне этого мало. Рассказывай все до конца.

– Жан, ты ведь знаешь…

– Габриэль, это поможет мне обеспечить ее безопасность, – перебил его де Мец с несвойственным для него нетерпеливым напором. – Я знаю, что ты к ней чувствуешь, и в курсе, что ты готов на все, лишь бы с ней ничего не случилось. Я должен знать, что ты слышал. Что… ты видел.

У Габриэля округлились глаза. О том, что он что-то видел, он не говорил. Ангела могли лицезреть только Жанна и он.

– Ты присягнул на верность Деве, – напомнил он де Мецу, – и я верю, что ты заботишься о ее безопасности. Но пойми, я дал Жанне обещание.

Жан де Мец вздохнул и кивнул:

– Я понимаю. Понимаю тебя. – Он посмотрел через плечо Габриэля и с улыбкой воскликнул: – Жанна!

Как всегда, сердце у Габриэля счастливо затрепетало, и юноша поспешно обернулся. Но вместо зеленой листвы и темной коры деревьев он увидел лишь черноту.

«Сукин сын выкинул меня!» – подумал Саймон, крайне удивленный таким поворотом событий.

Через несколько секунд чернота начала рассеиваться. Габриэль моргал, задевая ресницами ткань. Он лежал на холодных камнях, голову ломило от боли. Юноша потянулся к ней, но у него ничего не вышло – руки и ноги были связаны. Спертый воздух пах выделанной кожей и по́том.

– Он пришел в себя, – раздался голос, хорошо знакомый и Саймону, и Габриэлю.

Юноша яростно задергался, пытаясь освободиться.

– Черт тебя побери, де Мец! – закричал он. – Что ты делаешь?

– Успокойся, Габриэль, – сказал Жан не столько тревожно, сколько весело.

Это привело Габриэля в ярость и… испугало.

– Ты присягнул ей на верность! – выкрикнул он.

– Это правда? – спросил еще чей-то голос, тихий и красивый.

– Я… да, это мы обсудим позднее, – ответил де Мец. – Габриэль, мне жаль, что пришлось применить силу.

– Да черта с два тебе жаль! Ведешь себя не лучше наемного убийцы.

Воцарившуюся было тишину нарушил приглушенный смех.

– Почему вы смеетесь? Если вы приехали сюда, чтобы убить Жанну…

– Нет, мой мальчик. – Красивый голос говорил по-прежнему очень тихо.

Саймон понимал, что неизвестный всеми возможными способами хочет скрыть свою личность. Завязанные глаза, шепот – все для того, чтобы Габриэль не смог его потом опознать.

– Менее всего мы хотим убить Деву.

– Чу́дно, тогда развяжите меня, – потребовал Габриэль и снова задергался.

– Успокойся и слушай, и мы тебя развяжем.

Саймон пытался запомнить малейшую деталь, способную идентифицировать неизвестного. Скорее всего, дворянин, более высокого ранга, чем де Мец. Солдат.

«Неужели сам Наставник?» – гадал Саймон.

– Есть много вещей, которых ты не знаешь, Габриэль, – продолжал тихий красивый голос. – Но некоторые из них тебе придется узнать, если хочешь защитить Деву.

– Это единственное, чего я хочу, – сказал Габриэль, – и еще чтобы она исполнила волю Бога.

– О да, – сказал шепот, – волю Бога.

– Габриэль, – это был уже голос де Меца, – когда ты смотришь на Жанну, то видишь иногда, что она… как бы излучает свет?

Юноша облизал пересохшие губы.

– Да, – нехотя признался он. – Вижу. Иногда она сияет, и… и тогда она для меня как ангел. Но я никогда не видел…

Он больно прикусил нижнюю губу.

– Ты никогда не видел ангела. До прошлой ночи, – закончил за него все тот же тихий голос. – Мы знаем, что ты слышал в той комнате, где Жанна разговаривала с дофином. Мы знаем, что ты видел. Кого ты видел. Мы знаем, что Жанна сказала дофину. Это важные для нас слова. Мы никогда не помешаем их исполнению.

– Ты ни в чем не виноват, Габриэль Лаксарт. И мы не позволим нашим клинкам поразить невиновного.

«Это Наставник!» – ликовал Саймон.

Вопросы, просьбы, требования – Габриэль терялся в круговороте непонятного и даже сказать толком ничего не мог, лишь выдавил:

– Я слушаю.

– Эта война – между Англией и Францией – длится почти сто лет, – начал де Мец. – Но есть другая война, и идет она с незапамятных времен. Эта война ведется не ради захвата земель, стран, королевств и даже не во имя веры. Эта война затрагивает не какие-то отдельные народы, а все человечество. И вопрос стоит ребром: свободны ли люди ковать свою судьбу собственными руками, или они должны подчиняться и служить чужой воле?

«Не совсем точно излагает», – подумал Саймон, но промолчал, как молчал Габриэль.

– Эта война затрагивает каждого человека, но только немногие знают, что она идет, – продолжил за де Мецем тихий голос. – Мы знаем о ней. Мы принимаем в ней участие, мы те, кто отстаивает свободу воли. Мы действуем во тьме, чтобы служить свету. Да, мы – ассасины. Но мы не убийцы в том смысле, как ты думаешь. Мы наблюдаем, изучаем, намечаем цель… и устраняем угрозу.

– Что? Вы – хладнокровные убийцы!

– Так нас называют наши враги. Но даже они понимают, что безупречно спланированная смерть одного человека спасает тысячи, возможно, десятки тысяч истинно невиновных.

– Кто ваши враги? Те, как вы говорите… те, что хотят управлять и подчинять людей своей воле? – Габриэль ничего этого не понимал. Все это походило на бред городского сумасшедшего в лучшем случае, в худшем – на преднамеренное убийство. И все же каким-то внутренним чутьем он смутно улавливал смысл сказанных слов. По крайней мере, можно было задавать вопросы и все выяснить.

– Наши враги – тамплиеры, – ответил де Мец. – Мы защищаем от них тех, кто сам себя защитить не может. Тех, кто от рождения лишен богатства и власти, – рабов, бедняков, калек, слишком юных и слишком старых. Всех беспомощных.

– И незаконнорожденных, – пробормотал Габриэль.

– И их тоже, – с теплотой в голосе сказал Жан де Мец. – Мы члены братства, где все равны: мужчины и женщины, чернокожие и светлокожие, благородного происхождения и низкого сословия. Каждый из нас имеет скрытый клинок.

– А… тамплиеры? Это рыцари, как Жак де Моле? Но орден уничтожен. Они были еретиками. И наверняка все они мертвы.

– Орден был распущен… По крайней мере, в этом тамплиеры хотели убедить всех и вся, – продолжал красивый голос. – Однако многие члены ордена выжили. Они ушли в тень и оттуда тайно вершат свои дела. Они готовят возрождение ордена. Тамплиеры всегда стремились к власти.

– Именно поэтому война продолжается, – подхватил де Мец, – именно поэтому, когда мы сталкиваемся с людьми, которые могут нам помочь – добровольно или нечаянно, мы принимаем любую помощь, мы идем им навстречу. Ты видишь исходящее от Жанны сияние, мы тоже. Но не все способны его видеть. Это доступно только особенным людям. Мы полностью поддерживаем миссию Жанны, потому что объединенная Франция, управляемая французским королем, помешает английским тамплиерам укорениться здесь, где они когда-то были так сильны.

– Жанна не пойдет за вами! – не задумываясь, выпалил Габриэль. – Она послушна только Богу.

– Мы принимаем это, – прошептал голос. – И мы здесь, чтобы служить ее миссии и научить ее, насколько возможно, тому, что может ей помочь выполнить ее. И мы обращаемся не к ней. А к тебе.

У Габриэля предательски засосало под ложечкой.

– Ко мне? Но я…

– Бастард? Жан де Дюнуа открыто называет себя Орлеанским бастардом и сейчас сражается за освобождение родного города. И у тебя что, уши пчелиным воском замазаны и ты не слышал, что я тебе только что сказал? Ты способен видеть сияние Жанны! Ты осваиваешь искусство владения мечом с быстротой, какой я еще не видел. Эти способности в твоей крови, ты получил их в наследство, как цвет глаз от отца или цвет волос от матери. Габриэль, ты рожден для этого!

«Я рождена для этого». Так говорит Жанна о своей миссии. Рождена покинуть свой дом, преодолеть опасный путь до Шинона, снять осаду Орлеана, короновать короля… и, может быть, совершить нечто большее. Раньше Габриэль думал, что рожден случайно и жизнь его… никчемна. Он почувствовал дрожь во всем теле, и причиной тому был не ледяной пол, на котором он лежал. Дрожь вызывало что-то глубоко спрятанное внутри его, что оживало, когда он смотрел на Жанну, в ее большие синие глаза, полные благоговения и радости, когда видел раскаленный добела свет, исходивший из глубин ее существа.

– Вы… вы хотите, чтобы я присоединился к… братству?

– Нет, – ответил шепот. – В братство мы принимаем только тех, кто достоин и доказал свою преданность. На что ты способен, нам пока неизвестно. Учись. Тренируй свое тело. Контролируй эмоции. Научи свои глаза видеть суть. Применяй свои знания с пользой. Делай это из уважения к своей благородной крови и ради того, чтобы защищать Деву. Мы и ее будем обучать. Может случиться, что ты не всегда будешь рядом.

Они очень хорошо знали его характер, чтобы предложить ему именно то, чего он страстно желал. Братские отношения. Достоинство. Понимание, что он – особенный; что он чего-то стоит в жизни. И конечно же, они знали, что он, Габриэль Лаксарт, сделает все возможное и невозможное, чтобы защитить Жанну Девственницу.

– А если я откажусь?

– Надеемся, что нет, – спокойно заверил его Жан де Мец. – Ты будешь жить, пока будешь держать язык за зубами. Мы будем наблюдать за тобой, и если ты нас предашь… В замке много тайн, много всеми забытых уголков. Твое тело никогда не найдут.

– Вы… вы шутите. Вы же сами только что сказали: «Не позволяй клинку поразить невиновного»!

Воцарилась тишина. И вдруг Габриэль услышал смех. Двое о чем-то перешептывались. Затем раздался звук шагов по каменному полу. Юноша сжался от страха.

Но когда Жан заговорил, Габриэль почувствовал облегчение.

– Ты должен забыть о битве, вместо этого ты будешь служить королю, став членом его совета, – сказал де Мец твердым голосом. – Иди, Габриэль. Ты слишком маленькая рыбка для нас, чтобы тебя убивать. Мы изложили свою позицию. Ты присоединишься к нам?

11

Габриэль с минуту обдумывал предложение. Его пугали цели, которым служили ассасины, и их методы крайне смущали юношу. И вместе с тем он всю свою жизнь знал, что не похож на обычных людей. И сейчас он не мог определиться, страх ли его смущает или волнение.

– Да, – наконец сказал Габриэль. – Я буду у вас учиться, но я убью вас собственными руками, если вы предадите Жанну.

Саймон физически почувствовал себя уничтоженным. Габриэль Лаксарт, его предок, – ассасин? Невозможно! Саймон был магистром ордена тамплиеров, членом Внутреннего Святилища. Более того, он сохранял, что называется, преемственность. Тамплиерами были его родители, его бабушка, которая тихо работала в военном кабинете Уинстона Черчилля. Среди его дальних родственников тоже были тамплиеры. Для Саймона стать свидетелем того, как Габриэль заключил союз с заклятым противником, было все равно что наплевать на могилы предков.

– Иного я и не ожидал, – сказал де Мец без тени юмора в голосе.

Габриэль услышал резкий металлический звук и почувствовал, как его путы ослабли. Освободив от веревок руки, он тут же сорвал с глаз повязку и зажмурился от яркого солнца, лившегося сквозь узкие окна, похожие на вертикальные щели в каменных стенах, у потолка смыкавшихся в красивые арки. Юноша заметил, что чья-то рука на одной из стен выбила замысловатые письмена. Узкая витая лестница служила единственным выходом из каменного мешка. Габриэль повернулся к Жану, и его взгляд застыл на клинке, выдававшемся из правого рукава последнего. Де Мец улыбнулся. Очевидно, он ждал, когда Габриэль его увидит, а затем едва заметным движением руки спрятал клинок в рукав.

– Это наше традиционное оружие, – спокойно сказал Жан, – скрытый клинок. – Он еще раз сделал едва уловимое движение рукой, с тихим лязгом обнажив клинок. – Он позволяет нам исполнить долг мгновенно и практически незаметно. И это второе правило нашего кредо: «Скрывайся у всех на виду».

«Он без труда убьет меня, стоит ему лишь протянуть руку в приветственном жесте», – подумал Габриэль. И тут же почувствовал, что хочет иметь такой же клинок – изящный, остро заточенный, смертельно опасный. И он точно знал, что, не раздумывая, поразит им любого, кто попытается обидеть Жанну.

Габриэль отвел взгляд от клинка и спросил:

– Где мы?

– Это донжон форта Кудре, – ответил де Мец.

– Меня бы здесь нашли, – усмехнулся Габриэль. – Я бы крикнул в окно.

– Крикнул… если бы я не всадил клинок в твое горло, – усмехнулся в ответ Жан и как ни в чем не бывало продолжил: – Но где бы тебя уж точно не нашли, так это в тайном переходе, который ведет отсюда в Мельничную башню.

Габриэль побледнел. Эти люди не раздают пустых угроз.

– Кто был тот, что говорил шепотом? – насколько мог спокойно спросил юноша.

– Придет время – узнаешь. Чем меньше ассасинов ты знаешь, тем меньше вероятность того, что ты сможешь нас предать.

– Я вас не предам, пока вы защищаете Жанну.

– Ты еще не знаешь, какими нежными методами умеют убеждать наши враги, – мрачно произнес де Мец. – Кстати, знаешь, кто томился здесь в заключении?

– Тамплиеры? В Шиноне?

– Я не сказал «в Шиноне», я сказал «здесь». Их Великий магистр Жак де Моле, а с ним еще трое высокопоставленных тамплиеров. – Де Мец показал рукой на надписи на стене. – Мне было интересно, сможешь ли ты их увидеть или почувствовать, что они есть. Ассасины – люди, похожие на тебя, – способны видеть и чувствовать то, что недоступно другим. В нашем братстве эту способность называют орлиным зрением. Эти надписи – своего рода послание, и сделаны они не ради развлечения. Тамплиеры никогда не тратят свою энергию понапрасну.

Габриэль повернул голову и посмотрел на надписи. Они показались ему какой-то тарабарщиной. Бессвязный набор латинских слов. Он не умел читать по-латыни, но узнать язык мог. Слова перемежались с рисунками – кресты, воздетые вверх руки, солнце, довольно неровно выбитое, мало похожее на круг, больше – на перевернутую каплю слезы или… крови. Лучи этого солнца касались выбитого в профиль лица. Были еще какие-то фигуры – одни в капюшонах, другие можно было принять за ангелов.

– Судя по этим рисункам, трудно назвать тамплиеров великими художниками, – беспечно бросил Габриэль.

– Среди тамплиеров были великие художники, – сказал де Мец. – Но согласен, Жак де Моле не из их числа. Тебя ничто не поражает в этих письменах? Ничто не притягивает твоего внимания?

Габриэлю очень хотелось порадовать де Меца, пусть ассасин почувствует удовлетворение оттого, что тренирует и обучает его. И юноша изучал рисунки во все глаза. Наконец он вздохнул. Письмена, несомненно, были кодом, но он не мог его расшифровать. Две шестиконечные звезды, три круга, крест-накрест пересеченные линиями. Геральдическая лилия. Что-то похожее на сердце, пронзенное стрелой. Рядом с воздетыми руками еще одно похожее сердце.

– Ну что?

Габриэль вздохнул:

– Вот этот знак напоминает утку.

Жан де Мец нахмурился, посмотрел на рисунок и расхохотался. И Габриэль засмеялся, чувствуя, как уходит напряжение, сменяясь сожалением пополам с легким смущением.

Саймон испытывал шок от малоприятного открытия – в его венах течет кровь ассасина. Он фотографировал глазами послание Жака де Моле, чтобы потом вызвать у Захария Моргенштерна, главного криптолога «Абстерго», священный восторг и трепет. Это будет еще одна веская причина признать, что его метод расширенного поиска работает. Эта находка не имела прямого отношения к главной задаче – найти и изучить меч Эдема с целью устранить его неисправность, но эта информация была бесценной для тамплиеров, и, не будь этого исследования, она бы оставалась потерянной для них навсегда.

– Простите, – сказал Габриэль, – но я не вижу в этом никакого смысла.

– Что ж, это была смелая попытка, – сказал де Мец. – Теперь я знаю, что тебе нельзя отправлять зашифрованные послания. Но давай используем это время с большей пользой. – (Габриэль кивнул и направился к винтовой лестнице.) – Нет, мы не будем возвращаться во двор. Этому обучают подальше от посторонних глаз. Обычно нечленам братства мы не позволяем брать его в руки, но… ты продемонстрировал некоторые интересные способности. – Де Мец усмехнулся. – Цени это.

Говоря это, он поднял рукав, и скрытый клинок, прикрепленный к его предплечью, стал полностью виден. Жан ловко отстегнул его и протянул Габриэлю, тот с почтением взял оружие в руки.

Никогда раньше ничего подобного он не видел. Это была не просто уникальная конструкция – клинок поражал красотой. По всей длине стального лезвия до самого смертельно острого кончика вился орнамент. Клинок был хитро встроен в кожаный наруч, так что под длинным рукавом его было не видно. И даже сам наруч потрясал искусной выделкой кожи и безупречной работой механизма.

Де Мец с проворной ловкостью надел его на правую руку Габриэля.

– Первое, что нужно запомнить, – держи пальцы подальше от лезвия. В былые времена в знак абсолютной преданности братству ассасины отсекали себе безымянный палец.

– По такой примете их легко было найти, – заметил Габриэль, – особенно если следовать принципу «скрывайся у всех на виду».

Де Мец стрельнул в него взглядом:

– А ты не невинный агнец Жанны, как хотел нам казаться.

«Невинный агнец Жанны». Дружеская подначка, но тем не менее подначка. Однако вот что странно… Жанна никогда не давала ему почувствовать себя агнцем – беспомощным, требующим защиты. С ней он чувствовал себя львом, значимым человеком, тем, кто поможет ей изменить мир вокруг. И к этой цели он стремился.

– Я предан Жанне, но я не ее агнец, – просто сказал Габриэль и усмехнулся. – Показывай, как с ним обращаться.

К тому моменту, когда Габриэль с Жаном вернулись во внутренний двор среднего замка, два всадника, облаченные в тяжелые кожаные доспехи, встали друг против друга. Щиты у них были самые что ни на есть настоящие, а вот пики – с затупленными наконечниками. Габриэль сразу же узнал Жанну в том всаднике, что был поменьше и в доспехах не по росту. Противники практически одновременно ударили своих коней в бока пятками, и те легким галопом пустились навстречу друг другу. Копье пришлось точно в щит Жанны. От сильного удара ее тело завалилось назад, меч и копье вылетели из рук.

Ее лошадь от испуга шарахнулась в сторону, нога Жанны выскользнула из стремени, она едва не вылетела из седла. С большим трудом ей удалось выпрямиться, схватить выпущенные из рук поводья, и, к удивлению Габриэля, поскакать к своим новым оруженосцам, которые успели подобрать выроненные ею копье и меч.

Тем временем противник Жанны, крепко держа копье, вернулся на исходную позицию для второго захода. То же самое сделала и Дева.

Копье в руке Жанны раскачивалось, когда крепкая лошадь несла ее навстречу противнику. Габриэль, затаив дыхание, наблюдал, как копье, казалось, замерло, нацеливаясь в точку; точно так же от короткого движения его запястья выстреливал и замирал, готовый к бою, скрытый клинок. Габриэль радостно вскрикнул, когда копье Жанны ударило почти в центр щита противника. Раздался громкий треск, ее копье переломилось пополам. Щит слетел с руки противника, пока он балансировал, стараясь удержаться в седле. Его копье на этот раз ударило мимо Жанны.

– Давно они этим занимаются? – спросил ошеломленный Габриэль.

– Не более часа. Утром она была на мессе с дофином, – ответил де Мец. Он посмотрел на Габриэля и подмигнул. – Я же говорил тебе, что вы с ней всему учитесь невероятно быстро.

Под одобрительные крики Жанна сняла шлем и тряхнула коротко стриженной головой. Она раскраснелась, дышала тяжело, но даже сейчас… даже сейчас Габриэль видел исходившее от нее и хорошо знакомое ему свечение.

– Мы уже чувствуем королевскую корону на нашей голове, – раздался голос дофина.

Габриэль с Жаном почтительно поклонились, приветствуя его. Рядом с дофином шел молодой человек лет двадцати, темноволосый и стройный. Лицо у него было мужественное, но не лишенное благородной красоты. Его внешность и та легкость, с которой он держался с Карлом, говорили о принадлежности к высшему сословию. «Двигается как холеный домашний кот, – подумал Габриэль, – лениво, беззаботно, но в любое мгновение он готов прыгнуть».

– Приветствую вас, благородный дофин и мой прекрасный герцог! – раздался голос Жанны.

Она подъехала к ним, спешилась, и тут же выражение легкой усталости сошло с лица герцога, и он искренне улыбнулся, приветствуя Жанну. Девушка же нашла взглядом Габриэля и помахала ему рукой. Размашистым шагом юноша подошел к ним и поклоном головы засвидетельствовал высоким особам свое почтение.

– Это мой кузен Габриэль, он со мной с самого начала. А это Жан, герцог Алансонский. Мы встретились с ним сегодня утром во время мессы. Я сказала ему, что он прибыл вовремя. Чем больше людей королевской крови соберется вместе, тем лучше.

Герцог рассмеялся.

– Я прибыл, как только мне это позволили англичане, – сказал он, глядя на Габриэля. – Последние пять лет я был их нежеланным гостем. Меня освободили несколько дней назад, и тут же мой король потребовал, чтобы я явился в Шинон! Должен признаться, мне здесь очень нравится. – Герцог перевел взгляд на Жанну, и она доверчиво улыбнулась ему. – Не думал, что мне доведется увидеть девушку, так искусно владеющую копьем. Жанна, мой кузен дал вам старую крестьянскую клячу, от которой в сражении не будет никакого толку. – (В действительности это была не старая деревенская кляча, а по-военному обученный конь, который дернул головой и запрядал ушами, словно слова герцога его обидели.) – Позвольте мне купить вам коня, познавшего звон стали, который не испугается, если меч из ваших рук упадет на землю к его копытам. Вам нужен именно такой жеребец.

Жанна широко улыбнулась, но Карл предостерегающе поднял руку.

– Мы еще не решили, нужно ли Деве принимать участие в сражении, – сказал он, неодобрительно глядя на герцога. – Но благодарим вас, мой друг, за такое щедрое предложение. Дева, еще многие хотят задать вам вопросы.

Улыбка сошла с лица Жанны, но внутренний свет продолжал сиять, пока она смотрела на герцога.

– Я буду вам очень благодарна, когда на подаренном коне поеду к стенам Орлеана, – сказала она без натуги, и голос ее звенел счастьем.

Лицо Карла выражало смущение и раздражение. Наморщив высокий лоб, он переводил взгляд с Жанны на герцога Алансонского, одновременно крутя пальцами перстни на руке.

– Дева, хотя мы должны прислушиваться к тому, что о вас говорят святые отцы, мы, возможно, тоже дадим вам очень полезную в битве вещь – на всякий случай. Прекрасный меч, возможно сделанный исключительно для вас. Он порадует вас больше боевого коня, вот увидите.

К чести герцога Алансонского, он лишь мило улыбнулся попытке кузена отвоевать у него внимание Жанны.

– Мои голоса, что послали меня привести вас в Реймс, сказали мне, что меч уже ждет меня. Вам не нужно просить кузнецов выковывать новый.

Карл удивленно поднял бровь и еще быстрее начал крутить перстни на руке.

– Вот как?

– Да! – живо подхватила Жанна. – Вы должны просить прелатов церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа дать его мне. Я точно знаю, где он находится. Я могу продиктовать им письмо с точным указанием места. – На лице Жанны играла озорная улыбка. – Вы сами все увидите.

– Я поеду, – услышал Габриэль собственный голос и покраснел, когда все головы повернулись в его сторону. – Я поеду и привезу меч.

Он вспомнил чувство, охватившее его в церкви, когда он молился подле Жанны, вспомнил непреодолимую тягу к алтарю. И он хотел удостовериться, что не обманулся, более того – ему невыносима была мысль, что какой-то недобросовестный человек найдет меч Жанны и сбежит с ним.

– Я поеду с тобой, – сказал Жан. – С твоего позволения, конечно.

Жанна повернулась к де Мецу, в ее синих глазах мелькнуло сомнение.

– А вы с де Пуланжи тайком не вернетесь в Вокулер?

– Конечно нет. Я не нарушу данного вам обещания и не покину вас, пока мне не прикажут.

Жанна кивнула:

– Хорошо. Тогда у меня будет еще одно поручение. Охраняйте мою тень, Габриэля, на всем пути до Сент-Катрин-де-Фьербуа и обратно.

– Клянусь выполнить ваше поручение, – ответил де Мец. – А вас я оставляю здесь в надежных руках. – Он посмотрел на Жанну с тоскливым сожалением.

Габриэль понял его чувства. Раз увидев свет, излучаемый Жанной, невозможно было добровольно ее покинуть. Как мотыльки, они летели на этот свет, но лишь обжигали крылышки.

Габриэль обернулся к герцогу и увидел на его лице такое же выражение, как у де Меца и, вероятно, у него самого.

Он видит ее, догадался Габриэль. И тут же, словно молнией, его поразило еще одно откровение: он видит ее орлиным зрением, как сам Габриэль или Жан.

Как ассасин.

12

Туман начал сгущаться вокруг Саймона.

– Виктория, нет! – закричал он, но ее голос, раздавшийся в шлеме, прервал его крик.

– Да, Саймон, – сказала она. – Сегодня вы провели в «Анимусе» достаточно времени, пережили несколько напряженных симуляций. Завтра мы продолжим. Ложитесь спать пораньше, вам нужно хорошо отдохнуть.

– Постойте… неужели вы не понимаете? Габриэль едет за мечом! За целью нашего исследования!

Виктория помолчала.

– Да, я согласна, момент важный. Я веду мониторинг вашего состояния, Саймон, и то, что я вижу, мне не нравится. У вас повысился уровень кортизола в крови и поднялось давление, к тому же обезвоживание организма, мягко говоря, значительное.

– Описываете меня так, будто я посмотрел футбольный матч и выпил пару пинт пива в пабе. Но я чувствую себя прекрасно. – Саймон поднял руку, чтобы провести по волосам, но рука ударилась о шлем. И только сейчас Хэтэуэй осознал, насколько бессознательным было его движение. И раньше бывали моменты, когда Виктория раздражала Саймона, но сейчас она его не на шутку разозлила.

– Послушайте, – едва сдерживаясь, начал профессор, – завтра уже будет четвертый день. И у нас будет возможность войти в офис Риккина и сказать, что мы нашли меч. Уверен, после этого он даст нам дополнительное время на исследование.

– Вы говорили, что у Жанны д’Арк было три меча. Что, если этот не…

– Тот. Я… в этом уверен. – «Полегче, Саймон, – сказал он сам себе. – Не демонстрируй чрезмерного возбуждения, иначе она тебя без дальнейших разговоров вышибит из „Анимуса“». – Пожалуйста, еще только одну симуляцию! Временной отрезок, в течение которого они найдут меч. Хочу убедиться, что это то самое оружие, что нам нужно.

Казалось, целая вечность прошла, прежде чем Виктория наконец сказала:

– Хорошо. Но если я почувствую, что вам угрожает опасность… любая опасность… я вас немедленно возвращаю.

Саймон облегченно выдохнул, когда густой туман начал приобретать хорошо знакомые очертания церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа.

Они выехали седьмого марта в полдень и приехали в тот же день незадолго до захода солнца. Габриэль спешился, при дневном свете церковь показалась ему совсем крошечной. Пышнотелая немолодая вдова, которая убирала и готовила священнику, встретила их у двери трапезной и суетливо впустила внутрь согреться с дороги. Когда они протянули ей письмо от Карла и объяснили, что приехали по интересующим дофина делам, розовощекое веселое лицо вдовы сделалось серьезно-торжественным, а глаза округлились.

– Пожалуйста, – предложила вдова, – вот немного хлеба, пива и сыра. Перекусите, пока я отнесу письмо отцу Мишелю.

– Благодарим, – сказал де Мец, садясь и отламывая большой ломоть хлеба. Он протянул его Габриэлю. Женщина не успела уйти, а они уже жевали хлеб из непросеянной муки, плотный и довольно твердый. – Вот мы и прибыли на место, – с улыбкой сказал Жан. – Могу рассказать, почему ты так рвался сюда.

Габриэль насторожился, макая твердый хлеб в пиво. Конечно, у де Меца был наметанный глаз, и как бы юноша ни старался, от ассасина трудно было что-то скрыть.

– Мы с тобой уже были в этой церкви. Но я догадываюсь, что ты потом возвращался сюда либо сам, либо с Жанной помолиться. И я думаю, ты что-то почувствовал и решил, что знаешь, где спрятан меч.

Габриэль мотнул головой:

– Ерунда! Бог разговаривает не со мной, а с Жанной.

– Помнишь, что мы тебе сказали в донжоне? – не сдавался де Мец. – У тебя в крови способность видеть свет Жанны. И в моей крови тоже. А сама Дева не просто способна видеть свет – она может излучать его. – (Габриэль утвердительно кивнул.) – Так вот, все эти способности достались нам от наших предков, которые жили здесь, когда человек еще не ступил на эту землю. Это были могущественные существа, наделенные невиданными знаниями и сверхъестественными способностями.

Габриэль ошалело уставился на де Меца, затем огляделся, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– Ты осмеливаешься говорить такое в доме священника?! – возмущенно прошипел он. – Это ересь!

Де Мец кивнул:

– Для обычных людей – да. Для нас… мы знаем, что это правда. Если хочешь, можешь считать их ангелами. Они не боги, это точно. Ты уже слишком много видел, Габриэль, чтобы бояться. Ты уже знаешь, на что способна Жанна и ты сам. Бьюсь об заклад, что в этой церкви ты что-то почувствовал и это что-то заставляет тебя двигаться в определенном направлении. Они… Те-Кто-Пришел-Раньше оставили после себя предметы, наделенные невиданной силой. Мы называем их частицами Эдема. И ассасины, и тамплиеры охотятся за ними испокон веков. Тебе ведь доводилось слышать истории о магических мечах, живой и мертвой воде, волшебной палочке или посохе? Все эти истории порождены частицами Эдема. Они не волшебные, но то, что они делают, очень похоже на волшебство.

Габриэль посмотрел в кружку с пивом, в котором плавали хлебные крошки, и кивнул:

– Ты прав, я что-то почувствовал. Меня сильно тянуло к алтарю. Туда, где находится статуя святой Екатерины.

– Молодец, – сказал де Мец. – Ты поверишь мне, если я скажу, что Жанна в письме указала именно это место?

– А разве у меня есть выбор? – ответил Габриэль вопросом на вопрос.

Они услышали шаги и встали навстречу отцу Мишелю. Это был невысокий мужчина, с белым и морщинистым, как пергамент, лицом. Однако его маленькие глаза смотрели на гостей вполне доброжелательно.

– Я прочитал письмо дофина, – сказал он, – и не удивлен содержащимися в нем инструкциями, хотя вы вполне могли ожидать обратного.

– О чем он вас просит, отец? – спросил де Мец.

Отец Мишель, слегка запрокинув голову, посмотрел на Жана.

– Нам нужно произвести раскопки за алтарем, – сообщил он, – и там мы найдем меч.

– И эта просьба вас не удивила? – выпалил Габриэль.

Священник тихо рассмеялся.

– Сколько здесь стоит эта церковь, столько здесь солдаты молятся о том, чтобы им была дарована победа. Иногда, как подношение Всевышнему, они оставляют здесь щит, или что-нибудь из доспехов, или… – он улыбнулся, – меч. Мы никогда не вели записей оставленных ими подарков. Поэтому в этом письме нет ничего необычного, что бы заставило меня удивиться. Но вам придется подождать до утра. Мы сами не сможем произвести раскопки, для этого нам потребуются каменщики. А пока, будьте добры, располагайте моим гостеприимством.

Во вторник, восьмого марта, они проснулись с рассветом, чтобы успеть к утренней мессе. Как только она закончилась, все, кто был в церкви, кинулись расчищать место для будущих раскопок, и каменщики приступили к работе. Поскольку Сент-Катрин-де-Фьербуа была маленькой деревушкой, церковь стояла не на фундаменте из гранитного или известнякового щебня, а прямо на земле, поэтому раскопки не нанесли церкви никакого урона. Очень скоро собралась толпа любопытных, которые наблюдали, как за алтарем каменщики работали киркой и долотом.

Габриэль, стоявший сбоку от них, все время порывался помочь, но знал, что его прогонят. Он уже – другого слова, более точного, не подобрать – чувствовал меч. Меч Эдема, как назвал его де Мец. С каждым слоем земли, который снимали каменщики, он был все ближе и ближе к поверхности. В тот момент, когда он начал грызть ногти от нетерпения, Жан шепотом спросил:

– Что-то не так?

– Боюсь, как бы они его не повредили своими инструментами, – пробормотал Габриэль.

– Не волнуйся, парень, эти вещи существуют тысячелетия. И кирки каменщиков им не страшны.

– Надеюсь, ты прав, потому что, если он будет поврежден, то не мне, а тебе придется рассказать об этом Жанне.

Де Мец фыркнул, чем вызвал укоризненный взгляд отца Мишеля.

В этот момент один из каменщиков остановился. Попросил долото – поменьше и поострее – и начал копать с чрезвычайной осторожностью. Все притихли. У Габриэля учащенно забилось сердце, ему показалось, что он готов лишиться чувств от напряжения. Жан положил руку ему на плечо, и ее тепло и тяжесть придали юноше сил и напомнили, что нельзя поддаваться чувствам. Габриэль кивнул, давая понять, что понял намек.

Стал виден контур меча. Земля вокруг него была твердой, это значило, что он пролежал здесь лет сто, а то и более. Каменщики аккуратно взяли его в руки и позвали деревенского кузнеца, тот подошел, держа в руках ткань, на которую и положили меч. Когда кузнец поднял меч, земля осыпалась с него, словно только что к нему прилипла. Кузнец повернулся к толпе и поднял меч, чтобы все могли его увидеть. Ропот пробежал по толпе собравшихся, они смотрели на меч, извлеченный из земли именно в том месте, на которое указала девушка из Домреми, – священный меч, к которому, казалось, даже земля стыдилась прилипать.

«Как они могли не чувствовать, где спрятан меч?» – подумал Габриэль, вместе со всеми таращась на него.

Саймон тоже смотрел на артефакт, не отрывая глаз, с жадным любопытством. Он не мог сказать наверняка, этот ли меч сейчас хранится за стеклом в офисе Риккина, стильном и вместе с тем строгом. Длина как бы та же – семьдесят пять или восемьдесят сантиметров, – и формой похож. Саймон не мог четко рассмотреть яблоко меча, но крестовина была прямая.

Это была, вне всякого сомнения, частица Эдема.

Они нашли меч, который некогда принадлежал Жаку де Моле, Франсуа-Тома Жермену, Арно Дориану и…

…Жанне д’Арк.

«Мы нашли его», – пробормотал Саймон, прежде чем картина мира исчезла, растворившись в черноте.

– Саймон? Саймон, вы слышите меня?

Он медленно открыл глаза и увидел смутные очертания склонившихся над ним лиц – Виктории, Аманды и еще двух специалистов из отдела обслуживания «Анимуса», чьих имен он не знал. Хэтэуэй заморгал и попытался встать:

– Что…

Доктор Бибо положила руку ему на грудь, не позволяя подняться:

– Вы потеряли сознание.

Саймон похолодел. Плохо. Очень плохо. Риккин отстранит его от проекта.

– О! Что ж, спасибо, – сказал Хэтэуэй главному оператору «Анимуса» и ее помощникам. – Дальше мы с Викторией справимся сами.

Виктория не стала возражать, команда Аманды обменялась тревожными взглядами и покинула зал.

– Я не знал, что здесь есть где прилечь, – пробормотал Саймон.

– Это «Абстерго», – сказала Виктория. – Кто-нибудь всегда задерживается допоздна, поэтому здесь в каждом отделе есть раскладная кровать. И душ тоже.

– Что конкретно случилось?

– Сахар в крови упал слишком резко, и начала развиваться острая гипервентиляция, – сообщила Виктория. – Слава богу, ничего серьезного.

– Думаете… это влияние «Анимуса»?

Доктор Бибо покачала головой и протянула ему очки. Он надел их и почувствовал себя намного увереннее, когда смутная картина мира обрела четкость.

– Нет. Просто стресс и усталость. – Она кивнула на бумажный стаканчик на столе у кровати. – Выпейте… это раствор электролита.

Саймон отказался от ее помощи и сел самостоятельно, о чем тут же пожалел. Однако приготовленный напиток выпить сумел.

– Значит, это не побочный эффект работы в «Анимусе»?

Виктория снова покачала головой, откинулась на спинку стула, сложила на груди руки и принялась пристально его рассматривать.

– Нет, – наконец сказала она. – Но я предупреждала вас об этом. Вы должны были завершить работу, когда я вас об этом попросила.

Но Саймон вдруг вспомнил, чего именно ему удалось достичь, и радость волной накрыла его с головы до пят.

– Виктория… мы нашли его. Мы сделали это!

– Да, мы сделали это, – повторила она. – Вы сделали.

– …и в этом «сделали» есть большое «НО», не так ли?

Женщина вздохнула:

– Саймон, у меня есть повод для беспокойства. У вас завидное здоровье, но вы не проходили специальные тренировки для работы в «Анимусе». Симуляции истощают вас и физически, и психически. Вам нужен один день отдыха.

– Абсолютно невозможно.

– Саймон…

– Он должен дать нам дополнительное время, – упорствовал Саймон. Он дышал учащенно и поверхностно, рука, державшая бумажный стаканчик, дрожала. – Мы нашли меч, мы можем…

Виктория сжала его руку, унимая дрожь:

– Саймон… – Голос доктора Бибо был тихим и спокойным, сейчас она разговаривала с ним как профессиональный психиатр, что нельзя было назвать приятным. – Успокойтесь и послушайте меня. Завтра вы будете способны мыслить трезво, и мы отправим ему электронное письмо, объясним ситуацию. На что-то рассчитывать вам особенно не стоит. Но я не чувствую себя вправе продолжать работу в таком ускоренном темпе. – Затем Виктория сказала то, что он совершенно не хотел слышать. – Возможно, нам придется признать, что мы не сможем дойти с Жанной д’Арк до конца. И, учитывая те результаты, которые вы получили на данный момент, возможно, есть смысл этого и не делать.

Саймон ничего не ответил.

– Я дам вам кое-что, что поможет уснуть, – продолжала Виктория. Саймон уловил в ее голосе нотку сочувствия. Но ему от этого было не легче. – Закажите еду навынос и вызовите корпоративную машину. За руль самому садиться не стоит. Приедете домой, поешьте и сразу же ложись спать. Завтра утром в девять встречаемся и вместе пишем отчет Риккину. Пообещайте мне, что до моего прихода вы не будете отправлять Риккину ни электронных писем, ни эсэмэсок, ни тем более не будете ему звонить.

– Хорошо. – Ответ Саймона не означал, что вечером он не будет писать отчет в черновом варианте.

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга.

– Мне жаль, Саймон, – сказала Виктория.

– Вы ни в чем не виноваты. Все дело в Риккине и жестких сроках, которые он установил.

Его слова, похоже, не сняли с нее груза ответственности, напротив, ее лицо сделалось еще более серьезным.

Саймон похлопал женщину по плечу:

– Выше нос. Завтра утром я буду в полном порядке. Риккин не узнает, откуда ему прилетело.

13

– Быстро ты управилась.

Родриго, сложив на груди руки, стоял в дверях, облокотившись о косяк и старательно изображая недовольство. Но вид у него действительно был немного грустный.

Эндрю Дэвис и Макс Диттмар, увидев босса, сняли наушники и уставились на Анайю. Она печально пожала плечами:

– Ну что я могу сказать. Я скучаю без французского.

– Погоди, что? Не понимаю, – подал голос Эндрю. – Ты возвращаешься в парижский офис, Най?

– Нет, она отправляется на дикие просторы Северной Америки, в Монреаль, – сообщил Родриго. – Перед вами новоиспеченный директор отдела защиты информации от несанкционированного доступа «Абстерго индастриз». Лучше будьте с ней поласковее. С ней и ее преемником.

– Я не думала, что все произойдет так быстро. – У Анайи и в самом деле не было времени заглянуть к Родриго в кабинет и рассказать об интервью, подготовить его к потере ценного кадра. – Надеюсь, я не поставила тебя в затруднительное положение.

– У нас не будет времени скучать по тебе. Я только что разговаривал с отделом кадров, уже завтра они пришлют тебе замену.

Настала очередь Анайи открыть рот от удивления. Она думала, чтобы найти ей замену, потребуется несколько дней. С другой стороны, должность у нее была завидная, и получить ее горели желанием многие, поэтому долго ее место оставаться вакантным не могло.

Она вспомнила серию интервью, которые успешно прошла, и между делом отметила, что среди высокопоставленных тамплиеров «Абстерго» было много женщин, особенно в тех областях, которые в других компаниях традиционно принадлежали мужчинам. Собственно говоря, двое сотрудников «Абстерго», интервьюировавшие ее, были женщинами: директор по работе с персоналом Мелани Лемэй была просто восхитительной, а вот Летиция Инглэнд, глава оперативного отдела, была ее полной противоположностью – насколько Мелани располагала, настолько Летиция внушала страх и лишала уверенности в себе. Анайя никогда раньше не встречалась с Летицией, но Саймон плотно сотрудничал с ней, поскольку они оба были вовлечены в процесс исторических исследований. Хэтэуэй мало говорил о работе, для отношений это был большой минус, а для работы – огромный плюс. За все время, что они были вместе, Саймон только однажды позволил себе резкий комментарий в адрес Летиции.

И все же переговоры с высоким начальством – дело нервное, поэтому, когда примерно через час после интервью Мелани позвонила и сообщила, что ее кандидатура одобрена, Анайя почувствовала, что нуждается в поддержке. Она вспомнила плакат времен Второй мировой – «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе». И сразу же отправила сообщение Саймону.

– А я-то уж было надеялась на небольшой отдых перед отъездом, – сказала Анайя. – И кто же этот счастливчик?

– Его зовут Бенджамин Кларк. Завтра утром он прилетает из Нью-Йорка. Мне сказали, что это настоящий вундеркинд. Он закидывал удочку получить работу в Штатах, но тут мы подвернулись, и он не стал упускать возможность.

– Ох уж эти американцы, – вздохнул Макс. – Думается мне, что они до сих пор тайно сожалеют, что у них была их маленькая революция.

– Тайно сожалеют? – рассмеялась Анайя. – Если об этом говорит Би-би-си, то это уже ни для кого не секрет.

Разговоры о ее преемнике разволновали Кодари, она почувствовала, что переезд неминуем, хотя после звонка Мелани он все еще казался ей чем-то далеким. Женщина бросила взгляд на свой мобильный, но Саймон так и не ответил. Ну, это понять можно, занят, сам только что вступил в новую должность. Странное совпадение: они одновременно поднялись вверх по карьерной лестнице, только ей для этого нужно перелететь через океан. Когда они были вместе, такие совпадения происходили крайне редко.

Родриго бросил взгляд на настенные часы:

– Что вы скажете, если мы закончим пораньше и торжественно отпразднуем повышение Анайи? А сюрприз-вечеринку устроим за день до твоего отлета.

Анайя рассмеялась.

– Я буду по вас скучать, – сказала она, – и будет идеально, если мы выпьем за мой счастливый перелет сегодня.

– Будний вечер и достаточно рано… Посмотрим, смогу ли я воспользоваться своим служебным положением в личных целях и заказать для нас столик в «Bella Cibo».

К удивлению Анайи, которая всегда считала, что ресторан «Bella Cibo» бронировал столики исключительно для частных вечеринок и встреч с исполнительными директорами и политиками, Родриго действительно смог заказать там столик для четверых – один из лучших, у обзорного окна. В солнечные летние дни лучшие места были на балконе, там можно было наслаждаться изысканными блюдами и любоваться прекрасным видом на «Лондонский глаз» и Вестминстерский дворец. Длинные, в красно-белую полоску маркизы надежно защищали и от палящего солнца, и от дождя. Сейчас была осень, темнеть начинало рано, и светодиодная подсветка превращала колесо обозрения в изумительно красивое зрелище – на черном полотне неба сияющий бело-голубой круг.

Интерьеры ресторана также радовали глаз. Темное полированное дерево и строгая расстановка столов, небольшие фонтаны и колонны, увитые плющом, делали уютным большое пространство зала. Стулья были простые, но элегантные и удобные, черные столы покрывали красно-белые скатерти.

– Сегодня я угощаю, – сказал Родриго. – Заказывайте что душе угодно. Ну, кроме «Бароло».

Анайя нашла упомянутое боссом вино на двадцатой странице винной карты, и ее глаза округлились. «Тысяча фунтов за бутылку?» Неудивительно, что ее никогда не тянуло переступить порог заведения, где подают вино за такие баснословные деньги.

– Думаю, красное домашнее будет превосходным выбором, – сказала Анайя.

– О, вы только посмотрите, – прошептал Эндрю, – в нашей прекрасной компании пополнение. Угадайте, кто только что вошел в ресторан?

Анайя перевела взгляд с позиций в меню на двери заведения. Это был Алан Риккин. Она встречалась с ним всего один раз, когда он зашел «проверить» работу их команды. Вся проверка заключалась в том, что он, вежливо улыбаясь, пожал всем руки, любезно выслушал Родриго и бархатным голосом пожелал всем отлично поработать, пока они с Родриго побеседуют наедине.

После той беседы Родриго выглядел лет на десять постаревшим, последовало закрытие нескольких проектов и сокращение персонала. Никогда ее босс не рассказывал, в чем состоял тот короткий разговор с гендиректором. Анайя всегда считала Риккина обаятельным, но холодным человеком и радовалась, что они никогда с ним не пересекались.

Исполнительный директор «Абстерго индастриз» в костюме с Сэвил-роу что-то вежливо сказал метрдотелю, и тот поспешно повел Риккина и его спутницу в отдельный кабинет.

Анайя удивленно вздернула бровь.

– Что такое? – спросил Макс, заметив удивление коллеги.

– Ничего особенного. Просто… даже не представляла, что могу оказаться с ним в одном ресторане, – выпалила Анайя, не сводя глаз с Риккина и стройной подтянутой женщины с короткой стрижкой.

По виду спутницы гендиректора нельзя было сказать, что она расположена к приятному ужину и столь же приятному общению.

Анайя обвела взглядом своих компаньонов, отпустила остроту по поводу консервированных спагетти, а потом принесли вино, и все забыли об Алане Риккине и его спутнице.

Все, кроме Анайи, которая никак не могла понять, зачем Алан Риккин пригласил доктора Викторию Бибо на ужин с глазу на глаз.

Саймон удобно развалился на мягком кожаном сиденье корпоративной машины, радуясь, что согласился с предложением Виктории отказаться на сегодня от личного автомобиля. Затем он достал мобильный телефон, чтобы проверить пропущенные звонки и эсэмэски, и увидел только одно непрочитанное сообщение – от Анайи: «ПОЛУЧИЛА!!!!»

Саймон почувствовал, что улыбается, он был искренне рад, что Анайя получила работу. С ним бы у нее не было такой возможности. Он понимал, что ему нужно что-то ответить, но невыносимая усталость буквально сваливала с ног. «Утром отвечу», – решил Саймон. Он закрыл глаза и позволил водителю отвезти его в Кенсингтон.

Сны ему снились тревожные, яркие, цветные. В какой-то момент Саймон проснулся – или только думал, что проснулся, – и услышал, что водитель говорит с кем-то по телефону на языке, похожем на латинский. Латинские буквы и рисунки, которые видели глаза Габриэля, сейчас кружились в голове Хэтэуэя, он слабо улыбнулся и снова провалился в сон, который спустя некоторое время был прерван резким:

– Сэр?

Саймон вздрогнул и выпрямился. Он слышал, как заколотилось сердце у него в груди. Водитель с тревогой смотрел на него. Саймон с удивлением опустил взгляд на свои руки, крепко сжатые в кулаки.

– Простите, – пробормотал он, заставляя себя разжать кулаки. – Дурной сон.

– Наверное, пора в отпуск, – пошутил водитель.

– Возможно, – сказал Саймон и представил, как было бы приятно сейчас нырнуть в теплые воды Карибского моря. И, понимая, что его вопрос прозвучит глупо, все же спросил: – Вы, случайно, на латинском языке не говорите?

– Я, сэр? – Водитель рассмеялся. – Мой отец частенько повторял: «Латынь – это мертвый язык, мертвее не бывает. Сначала…»

– «…латынь убила римлян, а теперь убивает меня», – закончил Саймон известную шутку, такую же древнюю, как и сами римляне. – Все верно. Я тоже не говорю на этом чертовом языке. Думаю, мне это приснилось.

– Точно пора в отпуск, – сказал водитель, и оба засмеялись. – Простите, сэр, но у вас лицо очень бледное. Вас проводить до квартиры?

– Нет, благодарю. Думаю, в этом нет необходимости.

Неужели он действительно так плохо выглядит? Прежде всего нужно принять горячий душ и сразу же после него лечь спать. Саймон надеялся, больше ему не будет чудиться латинская речь. Он дал водителю щедрые чаевые, поблагодарил за заботу и вошел в дом.

Швейцара, который вежливо приветствовал его, Саймон не узнал. Этот факт его слегка огорчил. Но опять же он никогда не возвращался домой так рано. Хэтэуэй кивнул швейцару и вошел в лифт.

У Саймона была прелестная квартира, но он редко видел ее при дневном свете. Ее наполняли вещи, которые он любил: книги, статуэтки, антикварная мебель. И все удобства современной цивилизации здесь тоже присутствовали. Он позвонил в свой любимый индийский ресторан и сделал заказ, который ему пообещали доставить через полчаса. Масса времени, чтобы принять горячий душ – любимейшее времяпрепровождение профессора.

Он включил душ, закрыл глаза и позволил воде смывать с него пот и напряжение трудового дня. Тугие струи били по голове и спине. Саймон старался отогнать панические мысли, что у него всего пять дней, в которые нужно уложиться. Мысленно он начал сочинять письмо Риккину.

«Он должен выделить нам дополнительное время, – твердил про себя Саймон. – Он должен понять, насколько это исследование ценное, должен понять, что в такие короткие сроки нельзя уложиться».

В ванной комнате стоял пар, обернувшись полотенцем, он достал бритву и кружку для бритья, протер запотевшее зеркало…

С той стороны которого на него взирало лицо Габриэля Лаксарта.

Саймон зажмурил глаза, досчитал до десяти и снова открыл. На него смотрело его собственное лицо, хорошо изученное за тридцать лет жизни. Прилив крови после горячего душа убедительно имитировал здоровый румянец. Его скулы, всегда резко очерченные, сейчас слишком заострились, темные тени легли под воспаленными светло-голубыми глазами. Неудивительно, что он упал в обморок, неудивительно, что он уснул в машине и ему привиделась какая-то чертовщина.

Что-то внутри подсказывало: «Ты так долго не продержишься».

Но историк и тамплиер внутри Саймона Хэтэуэя и все, что он унаследовал от Габриэля Лаксарта, тупо и неумолимо отвечало: «У тебя нет выбора».

14

День 4

Хотя Анайя приехала на пятнадцать минут раньше, Бенджамин Кларк уже ждал ее. «Возраст претендентов продолжает падать», – подумала Анайя, глядя на юного вундеркинда. На вид ему было дет двенадцать, но он уже два года работал на «Абстерго», а до этого за четыре года одновременно прошел стандартный курс обучения и получил степень магистра в области математики в Массачусетском технологическом институте. Поэтому он не мог быть настолько моложе ее.

Среднего роста, с прямыми каштановыми волосами и открытым живым лицом, молодой человек, завидев Анайю, пришел в какой-то щенячий восторг и тут же протянул ей руку:

– Доброе утро! Вы мисс Кодари, не так ли? А я – Бенджамин Кларк, зовите меня просто Бен, если у вас тут разрешается обращаться друг к другу по имени.

Анайе американский акцент всегда казался странным, но приятным на слух. В ее глазах он делал американцев наивными и ранимыми – характеристики, которые они сами ненавидели, поскольку привыкли считать себя решительными и независимыми. Акцент подходил Бену значительно в большей степени, нежели его галстук, съехавший куда-то набок.

– Привет, Бен, рада познакомиться. – (Его рукопожатие было в меру крепким, но слегка влажным.) – И у нас можно называть друг друга по имени, за исключением больших боссов. Поэтому зови меня Анайя.

– Зови ее Най – так ей больше нравится, – вмешался в разговор Эндрю. – Привет, Бен, я – Эндрю.

– О, привет! – И, радостно улыбаясь, молодой человек с энтузиазмом потряс руку Дэвису.

– Пойдем, – сказала Анайя. – У тебя отличные рекомендации. Второй на курсе. Молодец!

– Вы это моей маме скажите, – округлив глаза, сказал Бен. – Каждый День благодарения она сетует, что я так и не смог стать лучшим на своем курсе.

– О да, наши родители всегда чем-то недовольны, – сказала Анайя. – Вещи можно оставить в офисе, пока я проведу для тебя небольшую экскурсию.

Виктория сидела за столиком в «Буре» и крайне удивилась, когда Саймон плюхнулся на стул напротив нее. Она заказала для него чайник чая и наблюдала, как он дрожащей рукой наливал его себе в чашку.

– Мне кажется, я просила вас выспаться, – строго сказала она.

– Я спал.

– Саймон…

Он зло посмотрел на нее:

– Не надо… Просто не надо, прошу вас. Я сделал все, как вы мне велели: поехал домой на корпоративной машине, принял душ, поел, написал письмо и лег спать. И очевидно, проспал.

Доктор Бибо побледнела:

– Вы не отправили…

– Нет, конечно, я не отправил это чертово письмо. Еще раз повторяю: я выполнил все ваши предписания.

Саймон плеснул молоко в чай и сделал большой глоток. Знакомый с детства вкус, как всегда, произвел на него свое магическое действие, хотя чай уже успел немного остыть. Хэтэуэй взял тост. Виктория молча наблюдала за ним.

К ним подошла высокая блондинка.

– Чай достаточно горячий, сэр? – спросила она.

– Да, все хорошо, – рассеянно произнес Саймон. Женщина кивнула и отошла. Хэтэуэй тихо сказал: – Простите, я был немного груб…

– Бывало и хуже. Я просто волнуюсь за вас.

– Не стоит. Я буду в совершенном порядке, как только мы поговорим с Риккином. – Виктория опустила глаза. Медленно Саймон положил тост на тарелку. – Что теперь?

– Я звонила его секретарю, чтобы назначить встречу. К сожалению, господин Риккин сегодня занят. Он готовится к поездке в Испанию, и у него встречи идут одна за другой без перерывов.

Хэтэуэй раздраженно бросил на тарелку нож, тот громко звякнул. На него оглянулись.

– Просто прекрасно!

– У нас есть возможность отправить ему письмо. И есть надежда, что у него найдется несколько минут, чтобы взглянуть на него.

Саймон снял очки и долго тер переносицу.

– Все ясно, – сказал он, вновь надевая очки. – Что ж, надо быстро поесть и приниматься за работу.

– На что этот меч способен? – спросил Габриэль, впиваясь зубами в кусок хлеба с толстым слоем масла.

Как только они нашли меч, то засобирались в обратный путь, но жители деревни упросили их остаться, чтобы они успели очистить меч и сделать для него ножны.

– Каждая частица Эдема уникальна, у каждой свои способности. Все мечи можно использовать как обычное боевое оружие. Но в правильных руках… – Де Мец покачал головой, отрезая ножом сыр. – В руках Жанны… кто знает, на что он способен.

Мысли в голове у Габриэля бежали, опережая одна другую.

– Это прям как настоящее волшебство, – выдохнул он.

– Похоже на него, но никакой магии тут нет, – напомнил ему де Мец. – Таким его видят только простые люди, для них он волшебный или наделенный божественной силой. Когда-то людям и астролябия, и порох, и греческий огонь[6] казались волшебными.

Как только меч извлекли из земли, отец Мишель передал его в руки Жана де Меца, и тот поднял его над головой под одобрительные крики толпы, наблюдавшей за раскопками. Габриэль прекрасно видел сияние меча. И когда де Мец протянул ему оружие, юноша колебался всего мгновение, прежде чем дрожащими пальцами плотно сжать рукоятку меча.

Но он ничего не почувствовал. «Меч предназначен не мне, – подумал Габриэль. – Правильные руки – это не мои руки. И не руки де Меца».

– Пока мы здесь находимся, не будем даром терять время и продолжим тренировки, – сказал Жан.

– Хорошо, – согласился Габриэль. – Скажи мне, а что ты имел в виду, когда сказал Жанне, что не покинешь ее, пока тебе не прикажут? Я думал, ты по доброй воле охраняешь ее. Нас.

Последняя фраза прозвучала как-то странно. Ее трудно было произнести, еще труднее – понять и принять.

Де Мец ответил не сразу.

– Наше братство отличается от ордена тамплиеров. Мы ценим свободу воли человека, его право иметь собственное мнение. Но у нас существует строгая иерархия, и мы должны подчиняться приказам, мы не имеем права ослушаться. Нами управляет Наставник. И я получил от него задание найти такого человека, как Жанна, и доставить его к дофину.

– Вы… ваш Наставник ждал появления кого-то вроде Жанны?

– Мы ждали появления человека с такими способностями, как у нее, – поправил его де Мец. – И волшебные мечи существуют, и пророчества сбываются. Мы не хотели пропустить тот момент, когда Дева постучится в дверь. Как Жанна постучалась в дверь дома де Бодрикура. Мы, ассасины, рассредоточились и ждали. Мне просто посчастливилось быть тем человеком, кто ее нашел. А ты… – де Мец усмехнулся, – скажем так, ты приятный бонус.

– Но… если тебе дадут другой приказ или с тобой что-нибудь случится…

– Придут другие и продолжат обучать тебя.

– Кто?

– Не беспокойся, они сами тебя найдут. – И снова Жан замолчал, о чем-то размышляя. – Жанна… она представляет ценность не только с политической точки зрения. Надеюсь, ты это понимаешь. Меня интересует все, что с ней происходит. И ты тот, кому я с легким сердцем могу ее доверить.

– Ее защищает Отец Небесный, – возразил Габриэль, чувствуя, как кровь прилила к лицу. – Моя защита ей не нужна.

– Каждому нужен кто-то, кто мог бы его защитить, – сказал де Мец. – Даже тот – особенно тот, – кого Бог отметил своей милостью.

Де Мец не стал тратить время впустую и, как только они закончили обед, велел Габриэлю надеть доспехи и взять в руки меч. На этот раз тренировка шла легче. К концу дня у Жана от усталости дрожали руки.

Саймон был рад, что он регулярно посещал спортзал и что в его квартире есть хорошее и достаточно глубокое джакузи. Иначе, когда «Анимус» давал возможность субъекту двигаться в полном соответствии с воспроизводимыми событиями, ему пришлось бы тяжко, как мученику в аду.

Когда туман коридора памяти окутал его, Хэтэуэй спросил доктора Бибо:

– После такой тренировки у меня тело будет как у Адониса, но объясните мне, ради чего я здесь?

– Теперь у вас есть четкое представление, как работает «Анимус», – ответила Виктория. – Составляя алгоритм, я сочла полезным показать нам всем, как полезны ваши тренировки на ассасина.

– Мне сложно выразить словами все мое отвращение к последним трем словам, употребленным вами именно в этом порядке.

– Я… могу сказать, что все не так однозначно, Саймон. В свое время ассасины совершили ряд довольно выдающихся поступков.

– Ересь, – без злобы или обиды пробормотал Саймон.

Туман снова начал клубиться и трансформироваться. На этот раз он оказался вместе с де Мецем в лесу – сосны и среди них один дуб, высокий, ствол в три обхвата. Жан привязал поводья к стволу молодой сосенки и кивком велел Габриэлю сделать то же самое. Затем он достал из переметной сумки топорик и протянул его юноше.

– Руби сосновые лапы, – приказал де Мец. – Чем больше, тем лучше. Выбирай помоложе и попушистей.

– Но…

– Скоро поймешь зачем. Не задавай лишних вопросов, они только мешают тренировкам, – усмехнулся де Мец, которому явно нравилось наводить туман. Габриэль пожал плечами и принялся за дело. Каждый раз, когда ему казалось, что он нарубил достаточно большую кучу, его наставник качал головой. – Мало. Руби еще, потом только спасибо скажешь.

Наконец под дубом образовался огромный ворох сосновых лап. Де Мец внимательно осмотрел его, поворошил, равномерно распределяя, и одобрительно кивнул.

Габриэль оторопел, когда Жан быстро и ловко, как белка, начал взбираться по дубу вверх. И совершенно бесстрашно: то и дело он хватался рукой за ветвь, толщиной не больше пальца, которая, казалось, не могла выдержать его вес.

Он поднимался, не останавливаясь, все выше и выше, пока не затерялся где-то в кроне дуба.

– А теперь, – крикнул де Мец, – наблюдай и учись!

И он прыгнул.

Габриэль не был уверен, но ему показалось, что от ужаса он вскрикнул. Жан раскинул руки, как распятый на кресте Спаситель, и чуть прогнулся назад. Затем он наклонил вперед голову, оттолкнулся, сделал в воздухе кувырок и спиной приземлился на кучу веток. Он встал на землю, широко улыбаясь и источая терпкий сосновый аромат.

– Ты сумасшедший! – выкрикнул Габриэль.

– Нет, – продолжая улыбаться, сказал де Мец. – Я ассасин. Мы все умеем так прыгать, стоит только немного потренироваться. Мы называем это прыжком веры. Очень может пригодиться, когда ты оказываешься на крыше высокого здания. Особенно если за тобой гонятся. Самый короткий и быстрый спуск. Давай, теперь твоя очередь прыгать.

– Ни за что!

– Лезь, здесь всего каких-нибудь двадцать метров. Я прыгал с крыш зданий в два-три раза выше этого.

– А потом окажется, что дело не в прыжке, – сказал Габриэль.

– Все дело в твоей крови. Ты должен быть польщен. Тех, кто не член братства, мы редко учим прыжку веры. Но если ты трусишь, мы можем начать с нижней ветви.

Габриэль вспыхнул.

– Я не трус, просто… – пробормотал он и начал взбираться по дубу вверх.

– Не останавливайся, – подбадривал де Мец.

Габриэль удивлялся, как легко ему было взбираться: будто какое-то чутье подсказывало ему, за какую ветвь хвататься, куда ставить ногу. Он сам не ожидал, что так быстро заберется на ту самую высоту, где недавно стоял Жан. Крепко вцепившись руками в ветки, он осмелился посмотреть вниз. Ворох сосновых лап внизу казался очень маленьким, и он вспомнил слова де Меца – «чем больше, тем лучше». Ассасин был абсолютно прав.

Габриэль набрал в грудь побольше воздуха и отпустил ветки, за которые держался, как кот, балансируя на той, на которой стоял. Де Мец был прав и в том, что он каким-то образом был готов к этому прыжку. Его тело знало, что надо делать. Он на мгновение замер, затем выпрямился, распростер руки, как крылья, и полетел вниз.

Это было восхитительно.

Его сердце, вместо того чтобы учащенно забиться, замедлило свои удары, и на него снизошел странный покой. Без тени сомнения он знал, что приземлится благополучно, словно до этого уже совершал прыжок веры тысячи раз, его тело без каких-либо усилий приняло нужное положение, и его взгляд устремился в небо.

– Молодец! – похвалил его де Мец, протягивая руку и помогая встать на ноги. – Я знал, что у тебя получится. Еще раз хочешь прыгнуть?

– Да! – воскликнул Габриэль, и вдруг ему в голову пришла мысль. – Но… не всегда же внизу будут навалены мягкие ветки или стоять телега с соломой.

Де Мец рассмеялся и похлопал его по спине:

– Именно поэтому он и называется прыжком веры.

15

– Я перемещаю вас в другую симуляцию.

Саймон почувствовал разочарование, когда краски леса поблекли и все потонуло в серых облаках тумана.

– Это было здорово, – признался Хэтэуэй.

– Слишком не увлекайтесь. Мне бы не хотелось, чтобы вы перешли на сторону противника.

– Не вздумайте даже шутить на эту тему.

Виктория рассмеялась:

– У вас еще один день тренировок… подождите немного, ищу временну́ю точку… вот она.

Когда туман уплотнился и принял форму, Саймон обнаружил прикрепленный к руке скрытый клинок.

Такое оружие требовало изумительной точности и быстроты, в то время как искусство владения мечом предполагало смелость и напор. На мгновение Габриэль остановился и посмотрел на клинок.

– Что? – спросил де Мец.

– Думаю, как им пользоваться, – ответил Габриэль. – В бою – там все на виду, никаких тайн, никаких секретов. Я… я думаю, если нужно будет, в бою я смогу убить.

– Конечно, потому что в бою всегда есть тот, кто хочет убить тебя.

– Но клинок… – Он с тревогой посмотрел на Жана. – Вы им уже пользовались?

Де Мец пристально посмотрел на Габриэля:

– Да.

– И что… что вы чувствовали?

– Я не могу сказать, что почувствуешь ты, – ответил ассасин. – Но я в ту ночь спал хорошо. Человек, в чье горло я всадил клинок, заслуживал смерти. Скажу более того. Да, я лишил человека жизни. Но этим спас много других жизней. – Жан натужно улыбнулся. – Но не волнуйся. Ты свой скрытый клинок получишь только после того, как мы решим, что ты обучен им владеть.

– Я не знаю, смогу ли я с ним обращаться правильно, – сказал Габриэль.

– Думаю, сможешь. Ты это поймешь, когда придет время.

Габриэлю хотелось верить, что так и будет. Он не был в восторге от того, как легко и привычно шло обучение с клинком, который ощущался как продолжение его собственной руки. И Саймон испытывал сходные чувства.

Юноша обрадовался, когда они вернулись после тренировки, а в доме священника их ждал королевский гонец. Коле де Вьен привез им каждому по письму.

– Дева продиктовала вам письмо, Габриэль, – сказал де Вьен, улыбаясь.

Радость переполняла Габриэля, и он сразу же забыл все странные мысли, что вертелись в его голове последние несколько часов. Он извинился и отошел в сторону, большим пальцем сковырнул восковую печать и непослушными руками развернул пергамент.

Мой Свидетель,

до меня дошли хорошие новости о том, что по воле Бога вы нашли предназначенный мне меч там, где я предсказала. Я готова принять его из ваших рук, когда вы прибудете сюда, в Пуатье.

Я немного устала от постоянных расспросов. Первый раз меня допрашивали в Вокулере, и, насколько ты помнишь, отец Жан Фурнье даже подверг меня экзорцизму. Потом меня допрашивали в Шиноне, пока я ждала благоволения дофина, и допрашивали после того, как он меня принял. И вот теперь меня снова допрашивают, уже здесь!

Читая письмо Жанны, Габриэль чувствовал, что улыбается. Он вспомнил, какое нетерпение проявляла девушка, как все эти «предосторожности» раздражали ее.

Собралось много прелатов, не меньше дюжины, они подвергли меня испытанию многочисленными казуистическими вопросами. А тем временем каждый новый день приносит страдания добрым жителям Орлеана, которые взывают к помощи Бога. Меня убеждают, что я должна быть терпеливой, но я не ангел, я не умею страдать кротко.

Мне говорят, как важно убедиться, что я и есть настоящая Дева, и что королева Анжуйская, мать супруги дофина, едет сюда познакомиться со мной и убедиться, что я не лгу. Говорят, если я самозванка, то все мои слова – ложь. Королева Иоланда Арагонская скоро узнает, что я послана Богом.

Герцог Алансонский пришел развлечь меня. Я чувствую к нему большую симпатию, как и он ко мне, он будет надежным союзником в нашем деле. Но особенно я скучаю по моей Тени. Прошу Отца Небесного поторопить тебя, так как могу сойти с ума, если скоро не увижу тебя.

Написано в этот день – среда, 9 марта 1429 г.

Габриэль свернул письмо и приложил его к губам. На мгновение он позавидовал герцогу Алансонскому, но последние слова Жанны уверили его в том, что она ценит его. И он останется подле нее, пока она не отошлет его прочь.

«Потеря Жанны станет для парня трагедией», – подумал Саймон, когда туман снова начал клубиться.

– Нужен перерыв? – спросила Виктория.

– Нет, – ответил Саймон. – Умираю, хочу посмотреть, как Жанна возьмет меч в свои руки.

Возникла пауза.

– Хорошо, но после этого мы должны будем сделать перерыв на обед.

– Договорились.

Суббота, 12 марта 1429 г.

В Пуатье Жанну поселили в доме мэтра Жана Рабато, адвоката парижского парламента, который присоединился к королю двумя годами ранее. Не успели Габриэль с Жаном подъехать к дому адвоката, как юноша услышал знакомый голос, звавший его по имени.

Он повернулся в седле и почувствовал глубокое разочарование, увидев девушку, выбежавшую из дома им навстречу. На ней было длинное красное сюрко с разрезами по бокам, подол голубой юбки оторочен мехом и высоко подобран, чтобы не мешал бежать. Черные завитки с высокого лба скромно прятались под красной шелковой сеточкой для волос. На шее висел маленький мешочек, размером с грецкий орех.

И только лицо у незнакомой девушки было ее, Жанны, как и глаза – большие, синие, полные радости. Она улыбалась и сияла своим чудесным светом. Жанна протянула руки Габриэлю, и он крепко сжал их.

– Я не узнал тебя, – запинаясь, произнес он. – Ты такая… – Он не мог подобрать слово: «красивая» было слишком простым для нее.

Жанна сделала гримасу и рассмеялась, и маленький завиток волос непослушно выскользнул из-под сеточки.

– Я не похожа на себя? – спросила она.

– Ты – это ты, всегда, не важно, какое на тебе надето платье, – сказал Габриэль.

– Дева скучала по тебе, – раздался мужской голос.

Юноша обернулся и увидел приближавшегося к ним герцога Алансонского. И он был одет не так, как в их первую встречу, более соответственно его титулу. Габриэль низко поклонился:

– Ваша светлость, простите, я не знал…

– Никакой обиды с моей стороны. Наша Дева сияет так ярко, что способна затмить всех и вся. Но я полагаю, вы привезли нечто такое, что горит даже ярче ее.

Невероятно, но Габриэль забыл о мече.

– Конечно привез! Мы задержались, потому что жители деревни захотели сделать для него ножны.

Юноша спешился, похлопал коня и отстегнул ремни, которыми бесценный меч крепился к седлу. Жанна с нетерпением потянулась к завернутому в ткань оружию. Габриэль помог ей его развернуть.

Сердце юноши учащенно забилось. «В руках Жанны… кто знает», – вспомнил он слова де Меца.

Наконец Жанна достала меч из тряпок, в которые он был завернут.

На красных бархатных ножнах золотой нитью была вышита королевская лилия. Отполированное яблоко меча поблескивало. Даже спрятанный в ножнах, это был красивый, но по виду – совершенно обычный меч.

Жанна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Не касаясь рукоятки, она стянула бархатные ножны и ахнула. Стоявший рядом герцог от удивления округлил глаза – меч сиял золотистым светом. Медленно, благоговейно Жанна сжала рукоятку меча, и он ожил, вспыхнул как молния, светящиеся нити спиралью побежали вдоль лезвия к рукоятке, сплетаясь в какие-то письмена и символы. К удивлению Габриэля, некоторые символы показались ему знакомыми.

– Пресвятая Дева, – выдохнула Жанна и подняла меч высоко над головой.

И вдруг родилось чувство, что все в этом мире – осуществимо. Все возможно: победа, мир, освобождение осажденных, пища голодным, одежда нищим. Габриэлю чудилось, что он стоит у горящего очага и его огонь, такой яркий, разгоняет все тени сомнений, как первые лучи солнца рассеивают утренний туман. Страх исчез, словно в мире не осталось ничего, чего стоит бояться. Нет грубости, жестокости, зла и несправедливости. Габриэль и Жанна – сияющая как солнце, – пораженный и радостный герцог, дофин, Лаксарты, французы, бургундцы и англичане – все согреты этим светом, все любимы и вне опасности, и все будет хорошо, и в мире воцарится порядок…

Жанна спрятала меч в ножны, и постепенно свечение ослабло, но полностью не угасло. Дева не произнесла ни слова, но ее лицо выражало все, что испытывала она сама и окружающие ее люди.

Отныне Габриэль знал, что может меч в руках Жанны. Что Отец Небесный не просто на их стороне. Все благое и чистое свершится, когда Жанна взмахнет мечом над головой.

Впереди их ждет только победа. Поражения они не потерпят.

Никогда.

Кому: arikkin@abstergo.com

Тема: Новости о последней симуляции в «Анимусе»

Копия: vbibeau@abstergo.com

Доктор Бибо и я хотели бы встретиться с Вами в ближайшее удобное для Вас время, чтобы обсудить прорывные результаты, которые были нами получены в кратчайшие сроки – четыре дня.

Ниже я привожу несколько пунктов, которые говорят за продление отпущенного для исследования времени, так как его польза, как я полагаю, очевидна.

1. Вам известно, что в 1308 году Жак де Моле был заключен в башню Кудре. Вчера исторический субъект, Габриэль Лаксарт, в течение нескольких минут рассматривал письмена, оставленные Жаком де Моле и плененными вместе с ним тамплиерами на стене башни. Это единственные известные визуальные материалы, которые удалось запротоколировать за всю историю наблюдений начиная со второй половины XX века. По всей видимости, письмена, которые видел Лаксарт, до наших дней не сохранились. Насколько мне известно, наши криптологи весьма заинтересованы расширить знания о нашем Великом магистре, и, вполне возможно, в дальнейшем это позволит нам найти до сих пор неизвестные нам частицы Эдема. Доктор Бибо уже отправила запись в отдел криптологии. Мы бы не получили эту информацию от Габриэля Лаксарта, если бы сосредоточились исключительно на поиске меча Эдема.

2. Мы столкнулись с Наставником. Я уверен, что в кратчайшие сроки мне удастся установить его личность. До входа в «Анимус» мы не предполагали встречу с Наставником и не рассчитывали найти письмена, оставленные Жаком де Моле.

3. Мы получили бесспорные свидетельства того, что Жанна д’Арк обладала большой долей ДНК Предтеч. И можем предполагать, что она находилась под непосредственным влиянием Конса.

4. Относительно меча рады сообщить, что имеем предварительное визуальное подтверждение того, что Жанна д’Арк в битвах действительно пользовалась мечом Эдема – тем самым, что хранится в Вашем офисе. Официально прошу позволить мне изучить его более тщательно сразу же, как только завершится настоящая симуляция. Буду рад по этому вопросу получить ответ в самое ближайшее время.

С. Х.

Алан Риккин не проводил нон-стопом никаких совещаний и встреч, вместо этого в своем любимом клубе «Blake’s» он потягивал шотландский виски и читал в мобильном письмо, написанное Саймоном Хэтэуэем. Оно было послано несколько часов назад. Генеральный директор сделал глоток – сладковатый, с нотками фруктов, пряностей, севильских апельсинов и бисквита, – покатал его во рту, глядя на антикварное волнистое стекло окна 1788 года, и только потом набрал текст: «Да по мечу. Нет по срокам. Заставьте его сфокусироваться».

Честно признаться, Риккин уже начал жалеть, что позволил Саймону отправиться в идеалистический крестовый поход за «знаниями». Хотя, если он узнает, как вернуть мечу силу, поход вполне можно будет считать успешным.

«Тонкий лед, – подумал Риккин. – В той или иной степени мы все по нему ходим».

Но в случае с Саймоном Хэтэуэем было одно маленькое «но»: если профессор потерпит неудачу, он не просто утонет.

Его заживо поглотит то, что таится под этим льдом.

16

– Ваши показатели за пределами нормы, – донесся до него голос Виктории. – Я возвращаю вас.

Саймон отчаянно сопротивлялся. Он не хотел выходить из «Анимуса». Только не сейчас. Все, чего он желал, – смотреть на Жанну д’Арк, дивно наполненную радостью, глядящую на меч, светящийся почти так же ярко для него…

…для Габриэля…

…как светилась сама Жанна.

Он не мог оторваться. Но сцена начала тускнеть и растворяться. Последнее, что растворилось в тумане, было лицо Девы.

– Это было восхитительно, – сказал он, когда Виктория сняла с него шлем. – Меч… в руках Жанны.

Виктория кивнула, вид у нее был изумленный.

– Ничего подобного я не видела.

Только сейчас, выйдя из «Анимуса», Саймон вдруг почувствовал, как болит его тело после тренировок ассасинов и как ему недостает сияния меча в руках Жанны. Он обливался по́том и испытывал невыносимую жажду, однако понимал, что надо завершать рабочий день, отправляться домой и немедленно лечь спать. Но он не мог. Требовалось продолжить исследования, и не потому, что поджимали сроки, установленные Риккином, а потому, что он приблизился к разгадке меча.

«И потому, что ты очарован и вовлечен в историю Жанны д’Арк», – говорил ему внутренний голос. Он безжалостно отсек его.

– Если я сейчас не приму душ, то умру, – извиняющимся тоном объяснил профессор Хэтэуэй. – Через полчаса встречаемся в «Буре».

Саймон пришел в кафе на пять минут раньше Виктории, чувствуя себя значительно лучше, если не считать волчьего голода, который преследовал его последние дни, что он работал в «Анимусе». Его приветствовала та же самая официантка, которая обслуживала их утром. Саймон поискал глазами Пула в надежде, что парень не уволился: без него «Буря» будет не та.

– Я жду коллегу, – вежливо сказал он Линдси, согласно бейджику на груди официантки, когда та предложила ему выбрать столик.

В этот момент Саймона окликнули, и он увидел Анайю, которая махала ему рукой. С ней за столиком сидел молодой парень, по виду только что окончивший университет.

– Саймон! Иди к нам! – пригласила Анайя.

Девушка со своим другом сидела за столиком на четверых, и его аргумент, что его коллега сейчас подойдет, не мог послужить отговоркой. «Ну вот, упустил момент обсудить все наедине», – подумал Хэтэуэй, улыбнулся и подсел к обедающим.

– Саймон, познакомься, это Бен. Через несколько недель я уеду, и он займет мое место, – пояснила Анайя.

– Вам поставили высокую планку, – сказал Саймон. – В своем деле Анайя не знает равных.

– У Бена тоже есть своя высокая планка, – сказала Анайя, и они улыбнулись друг другу, как раньше, словно между ними не было никакой пропасти. Но она была, и скоро эта пропасть станет материальной.

Казалось, Анайя почувствовала то же самое, она повернулась к Бену и сказала:

– Саймон большой знаток чая. И тебе стоит полюбить чай, если ты планируешь задержаться в Лондоне на какое-то время.

– Да ну, здесь полно «Старбаксов», – сказал Бен. – И в здании «Абстерго» есть кофейня. Но попытка не пытка, да, Най?

«Хорошо, что Анайя уезжает», – подумал Саймон. Он знал, что Кодари не любила, когда ее называли Най.

И тем не менее он любезно посвятил американца в тайны хорошего чая и подсказал, что нужно выбирать из списка на черной доске меню. Виктория появилась, когда он рассказывал о роли Центра исторических исследований в разработке последней видеоигры, выпущенной «Абстерго индастриз», и вид у доктора был усталый.

«Сжатые сроки, установленные Риккином, угнетают всех вокруг», – подумал Саймон, хмурясь и махая рукой Виктории. Женщина что-то нажала на экране телефона, после чего спрятала его в сумку и только затем махнула всей компании.

У Саймона завибрировал телефон, он посмотрел на экран и удивился – сообщение было от Виктории: «Ответ от Р. Нет по срокам. Да по мечу».

Черт возьми! Хэтэуэй поджал губы. Он был магистром тамплиеров, членом Внутреннего Святилища. Так почему же Риккин на его письмо отвечает Виктории, а не ему?! Саймон набрал ответ, хотя Виктория уже села за их столик: «Надо рассказать ему о реакции Жанны».

«Как школьники, обмениваемся записками под партой», – подумал Саймон. Но лучше так, чем обсуждать дела при Анайе и Капитане Америке. Как никогда Хэтэуэй сожалел, что вынужден непринужденно болтать о пустяках. Он заказал «Большой завтрак» и жадно на него набросился, пока остальные его компаньоны говорили о ресторанах, привилегиях для работников («Но фитнес-залы развращают», – заметила Анайя, и бедный мальчик страшно сконфузился) и о достопримечательностях, которые обязательно нужно посмотреть, если оказался в Лондоне, и которые всегда почему-то так и остаются неосмотренными.

– Виктория, с тех пор как вы приехали, Саймон никуда вас, кроме «Бури», не пускает? – весело спросила Анайя.

– Нет, у меня чуть больше свободы выбора, – улыбнулась доктор Бибо.

– Пока вы здесь, вам обязательно стоит отважиться на милый ужин в «Bella Cibo» – нечто незабываемое. Жаль, что сейчас не лето, там есть великолепный балкон.

– Спасибо, возьму на заметку!

Саймон хотел сказать, что цены там за пределами его бюджета, но осознал, что на новой должности он может себе это позволить. Может быть, ему стоит пригласить Викторию в «Bella Cibo»? Он поморщился, когда юный американец в чай с молоком положил лимон, не подозревая, что молоко свернется. Хэтэуэю было любопытно: тамплиер этот юнец или нет? Должен быть, учитывая позицию, которая ему досталась, но он выглядит таким… таким…

«Я сноб, – с сожалением подумал Саймон. – Доведись мне встретиться с Жанной и Габриэлем, я бы и на них смотрел свысока».

– А я вот что скажу, – неожиданно для самого себя выпалил Хэтэуэй, – поскольку ты будешь здесь работать, беру на себя обязанность показать тебе город. Анайя абсолютно права: жаль будет, если ты так и не увидишь его красот.

Анайя и Виктория удивленно посмотрели на него. Саймон покраснел. Бен его спас, радостно воскликнув:

– Классно, Саймон! Лондон – один из исторических центров мира. И будет просто круто погулять по нему с директором Центра исторических исследований «Абстерго». Спасибо! – Бен улыбнулся, и Саймон еще больше пожалел о своем высокомерном отношении к парню.

– Всегда рад. А сейчас долг зовет. – Он повернулся к Анайе. – Не уезжай в заснеженную Канаду, не попрощавшись.

– Не волнуйся, Бену потребуется несколько дней, чтобы освоиться и получить свою почетную белую шляпу.

Саймон настоял, что он платит за всех, и оставил щедрые чаевые, продолжая гадать, куда подевался Пул. Когда он подписывал чек, его телефон завибрировал – это было сообщение от Анайи: «Нужно поговорить».

«Не сейчас», – ответил Саймон. Было очевидно, что ее отъезд в них обоих всколыхнул былые чувства. И в этом не было ничего хорошего.

По пути к лифту Виктория сказала:

– Простите, я получила ответ от Риккина по дороге в «Бурю».

Саймон яростно надавил на кнопку лифта.

– Неужели он не хочет, чтобы мы довели исследование до конца? Он что, намерен отключить «Анимус», когда часы пробьют полночь? – Хэтэуэй вздохнул. – Мы должны рассказать ему о мече, – твердо сказал он и полез в карман за телефоном.

Виктория схватила его за руку:

– Давайте не будем сейчас на него давить. У вас есть еще несколько дней. Возможно, вы получите действительно важную информацию, которая его крайне заинтересует. Нужно отдать должное, он дает нам возможность ее получить.

Саймон кивнул. Раньше он уже видел частицу Эдема номер 25, но в тот раз он не испытывал к ней особого притяжения. И ему было интересно, какие чувства этот меч вызовет у него сейчас.

Когда двери лифта открылись, Аманда Секибо уже ждала их.

– Для вас посылка, профессор. Мне было велено не открывать ее. Она лежит в зале на выставочной витрине.

Между тамплиерами не были в ходу какие-то тайные рукопожатия или кодовые слова или иные знаки, которые Голливуд с радостью бы подхватил и растиражировал. Булавка – это был тот единственный предмет, по которому они узнавали друг друга, ее безобидную копию можно было найти в любом магазине подарков. Но опытный глаз безошибочно отличал настоящую булавку от простой копии. В «Абстерго», если это не оговаривалось отдельно, трудно было определить, является ли человек тамплиером или нет. И Саймон не знал, состоит ли Секибо в ордене, поэтому он просто кивнул в знак благодарности и вошел в зал «Анимуса».

На вид посылка была самой обыкновенной, даже завернута в обычную коричневую бумагу. Саймон почувствовал легкое разочарование, о чем тут же сообщил Виктории. Она покачала головой, подтверждая, что и на нее посылка не произвела никакого впечатления.

Они развернули бумагу, в которую оказался завернут деревянный полированный футляр, на вид современный, без каких-либо рисунков или надписей, но сделанный искусно. Саймон и Виктория обменялись взглядами. Хэтэуэй набрал в грудь воздуха, открыл футляр и поднял крышку.

На жатом голубом бархате лежала частица Эдема номер 25. Тот самый меч, который откопали за алтарем церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа. Но сейчас он казался еще более безжизненным, чем в тот момент, когда его увидел Габриэль. Саймон глубоко вздохнул и, взяв меч за рукоятку, вынул из футляра.

– Ну что? – спросила доктор Бибо.

– Ничего, – ответил Хэтэуэй и только тогда осознал, что они разговаривают шепотом. Он кашлянул и перешел на нормальный голос. – Совершенно очевидно, что он выведен из строя. Не хотите сами попробовать?

На щеках Виктории появился легкий румянец. Саймон на ладонях протянул ей меч. Осторожно она сжала рукоятку древнего меча:

– Ничего.

Оба облегченно выдохнули, хотя явно были сильно разочарованы.

– Хорошо, – Саймон выпрямился, – давайте посмотрим, возможно, Жанна каким-то особым образом его держит. – Он ослабил узел галстука и снял пиджак, со знанием дела поднимаясь на платформу «Анимуса». В этот раз Хэтэуэй сам застегнул все ремни, до которых смог дотянуться, пока доктор Бибо крепила остальные, а затем надела ему на голову шлем.

– Есть все шансы, что скоро состоится встреча Жанны с Наставником, – раздался в шлеме голос Виктории.

– Для нее это настоящий мономиф, – сказал Саймон. – Нам же любой ценой нужно снять с него капюшон.

22 марта 1429 г.

– Вы, король Англии, – выкрикнула Жанна, сверкая синими глазами, застыв в гордой позе, – и вы, герцог Бедфорд, называющий себя регентом Французского королевства! Вы, Гийом де Пуль, граф Саффолк, и вы, Жан, сир де Талбо, и вы, Тома, сир де Скаль, внемлите рассудку, прислушайтесь к Отцу Небесному! Отдайте Деве, посланной сюда Богом, Отцом Небесным, ключи от всех добрых городов, которые вы захватили и разрушили во Франции.

Габриэль восхищенно наблюдал, как Жанна выдвигала свои требования королю Англии.

– Она послана сюда Богом, чтобы провозгласить государя королевской крови. Она готова заключить мир, если вы признаете ее правоту, лишь бы вы вернули Францию и заплатили за то, что она была в вашей власти.

Жанна сделала глубокий вдох и продолжала, ее голос звучал громко и твердо:

– А если вы этого не сделаете, ждите известий от Девы, которая скоро придет к вам, к великому для вас сожалению, и нанесет вам большой ущерб. Король Англии, если вы не выполните моих требований, то я, став во главе армии, где бы я ни настигла ваших людей во Франции, заставлю их уйти, хотят они того или нет; а ежели они не захотят повиноваться…

Жанна сделала паузу, перевела взгляд с Габриэля на герцога Алансонского, затем на де Меца, тяжело сглотнула и продолжила дрожащим голосом:

– …я всех их прикажу убить. Я послана Богом, Отцом Небесным, и телесно представляю его, чтобы изгнать вас из Франции. Если же они повинуются, я помилую их. Королевство не будет вам принадлежать! Если же вы не захотите поверить известию, посылаемому вам Богом и Девой, то, где бы вас ни нашли, мы вас покараем и учиним такое сражение, какого уже тысячу лет не было во Франции! И будьте твердо уверены, что Отец Небесный ниспошлет Деве и ее добрым солдатам силу бо́льшую, чем та, которая заключена во всех ваших воинах, и исход сражений покажет, на чьей стороне по воле Божьей правда. Дайте ответ, хотите ли вы мира в городе Орлеане; а если вы так не сделаете, то подумайте о великих бедах, которые вам придется пережить.

– Клянусь Богом и всеми ангелами Его! – воскликнул герцог Алансонский, вскакивая на ноги и аплодируя. – Я бы сдался на месте, если бы получил такое письмо.

Жанна сердито посмотрела на него.

– Не клянитесь! – с укором сказала она. – Я страстно молюсь, чтобы у англичан возникло то же желание, что и у вас.

Габриэль не завидовал юноше, которому было приказано записывать под диктовку речь Жанны. С каждым сказанным ею словом он становился все бледнее, а Габриэль не мог сдержать улыбки.

Если бы Жанна в страстном порыве произнесла эту речь перед лицом короля Англии, с ее горящими глазами, излучая свет, такой притягательный, что Габриэль забывал обо всем на свете и стремился к нему, как Икар к обжигающему солнцу. Почему во многих легендах и сказаниях человека предостерегают от безрассудного стремления к свету? Свет Жанны – самое прекрасное, что только можно было себе представить.

– Миледи? – Одна из служанок мадам Рабато открыла дверь в комнату, где Жанна, как и подобает молодой девице, находилась в обществе еще одной молодой особы женского пола и диктовала свое письмо королю Англии. – Мадам желает знать, завершили ли вы свое дело.

Жанна вздохнула.

– Да, – ответила она и подошла к маленькому столику, за которым сидел писец, и улыбнулась ему. – Уверена, ты записал все точно так, как я сказала.

– Да, Дева, – подтвердил писец.

– Моя Тень кое-чему меня научила. – Жанна посмотрела на Габриэля и улыбнулась ему – эта улыбка согрела его, как огонь в камине зимним вечером, – и аккуратно вывела свое имя: ЖАННА.

– Вот! – сказала она. – Теперь король будет знать, что письмо написано мной.

– Я думаю, – переглянувшись с де Мецем, сказал герцог Алансонский, – мы с оруженосцем должны удалиться. Боюсь, присутствие грубых мужчин беспокоит дам. Габриэль составит вам компанию.

Юноша посмотрел на них. Он знал, что тоже может уйти – отправиться вместе с ними в таверну выпить пива или поиграть в кости. Но ему не хотелось покидать Жанну, если в том не было крайней необходимости. Первым из комнаты вышел герцог, за ним де Мец. «Удачи», – пробормотал им вслед Габриэль.

Дом у мэтра Жана Рабато был роскошный. В нем даже имелась отдельная комната, предназначенная только для того, чтобы удобно расположиться на мягких стульях и беседовать. Мадам Рабато ждала их, окруженная, как показалось Габриэлю, целой стаей молодых девушек, которые тут же закружились, восхищенно шелестя платьями, вокруг Девы. Юноша утешался лишь тем, что Жанна, несмотря на ее богатое платье, выглядела в их компании еще более несчастной, чем он сам. Он встретился с ней взглядом и в ее глазах прочел глубоко скрытую, строго сдерживаемую веселую хитринку. Когда одна из девушек вдруг прервала свою заливистую трель, Жанна скосила глаза к переносице, и Габриэль поперхнулся вином, прилагая все усилия, чтобы не рассмеяться.

Это была поистине забавная ситуация. Жанне сообщили по секрету, что все эти молодые особы – шпионки, приставленные к ней, чтобы следить за каждым ее словом и шагом, следить, чтобы она не сделала чего-то предосудительного, позорящего ее репутацию. Мадам Рабато подозрительно покосилась на Габриэля, который продолжал усердно притворяться, что подавился.

– Ах, о чем только не спрашивали меня эти прелаты! – громко сказала Жанна, отвлекая всеобщее внимание от Габриэля. – Один из них обратился ко мне вот с таким казусом: «Ты утверждаешь, что голос сказал тебе, будто Бог желает спасти людей Франции от страданий. Но если Он этого желает, то Ему не нужны солдаты». На что я просто ответила: «Солдаты будут сражаться, а Бог пошлет им победу». Неужели это так трудно понять? – Она с легкой досадой покачала головой. – Мне показалось, что своими словами расстроила его немного, потому что потом прелат продолжил: «Богу не будет угодно, чтобы мы тебе поверили, пока не появится знак, ясно говорящий, что мы должны тебе верить». И тогда… тогда я немного расстроилась и сказала ему: «Видит Бог, я приехала в Пуатье не для того, чтобы являть чудеса. Пошлите меня в Орлеан, и там я явлю знамение того, ради чего я послана».

И теперь никто, и тем более Габриэль, не мог оторвать от нее глаз. Как только она заговорила об Орлеане, то озарилась светом. «Бог свидетель, ничего мне в жизни больше не надо, только бы смотреть на нее до конца моих дней. Только ее свет дает мне жизнь».

В этот момент мадам Рабато ахнула, вскочила и сделала реверанс. Ее примеру последовали все девушки, включая Жанну. Габриэль обернулся и тоже поклонился, хотя не знал, кем была женщина, вошедшая в комнату.

– Так ты и есть та самая Жанна, которая называет себя Девой, – раздался женский голос, нежный и звонкий. – Я с нетерпением ждала нашей встречи, дитя мое.

– И я ждала этой встречи, – ответила девушка. – Герцог Алансонский говорил мне о вас столько чудесного, ваше величество. Вы скоро убедитесь, что я истинная Дева.

Ваше величество! Габриэль едва не упал в обморок. Это, должно быть, Иоланда Арагонская, теща дофина и «королева четырех королевств», которая приехала убедиться в избранности Жанны. Королева. Он, бастард, сын крестьянина, приемный сын торговца, был принят не только дофином, еще не коронованным королем, но и самой королевой.

Габриэль медленно выпрямился и осмелился посмотреть на вновь пришедшую.

У него перехватило дух.

Иоланда Арагонская была высокой, стройной и грациозной, что не мог скрыть ее длинный белоснежный гупелянд. Двурогий геннин с прозрачной, как воздух, вуалью полностью скрывал ее волосы. Лицо все еще пленяло красотой и силой, и его не портили морщинки вокруг серо-зеленых глаз и выщипанные высокой дугой брови. Но не это поразило Габриэля и не позволяло отвести взгляд.

Он был полный дурак.

Он был так самодовольно уверен в том, что раскрыл, кто был Наставником ассасинов и тем самым «ангелом» на встрече Жанны с дофином. Однако эту роль сыграл не «прекрасный герцог», любимец Девы.

Глаза Иоланды Арагонской вспыхнули – королева тоже узнала юношу и едва заметно покачала головой. Габриэлю не нужно было иных предостережений. Он не мог вымолвить и слова, даже если бы от этого зависела его жизнь.

– Вот так сюрприз! Наставник ассасинов – женщина, – раздался в шлеме голос Виктории. – Небывалый случай.

17

Саймон был беспредельно зол на самого себя. Он был настолько уверен, что Наставник – это герцог Алансонский, что ему даже в голову не приходил другой кандидат. Королева обратила свое внимание на женщин. Казалось, никто не заметил тайного разговора, состоявшегося между бастардом и тещей дофина.

Иоланда Арагонская тепло улыбнулась Жанне.

– Теперь я понимаю, почему те, кто тебя видел, уверовали, – сказала она спокойно.

Сейчас, когда Габриэль узнал, кем является королева на самом деле, он видел признаки ее высокого положения и силы во всем: в спокойной и быстрой походке, точных и молниеносных движениях. Так же двигался де Мец, так же начинал двигаться и действовать сам Габриэль.

Иоланда Арагонская ладонями обхватила лицо Жанны и посмотрела ей прямо в глаза. Девушка не отвела взора. И только сейчас Габриэль понял: Жанна не узнала в королеве «ангела». Ее величество кивнула:

– Я приехала не одна. – Она указала на двух женщин, остановившихся у дверей, одетых в изысканные платья и в геннинах на голове. – Могли бы мы удалиться в твою комнату, Жанна?

– Да, пожалуйста, – сказала госпожа Рабато, – прошу вас следовать за мной, ваше величество. Девушки, развлекайтесь, скоро подадут ужин.

– Я… я посмотрю, куда пропал Жан, – промямлил Габриэль.

Он поклонился хозяйке, украдкой бросил взгляд на женщину – королеву и Наставника – и чуть ли не бегом направился к выходу.

Де Мец ждал его на улице.

– О, вижу, ты узнал ее.

– Почему ты не сказал… – Жан шикнул на Габриэля и оглянулся по сторонам, затем взял юношу под локоть и отвел подальше от дома.

– Я думал, ты не догадаешься, – сказал он. – А что Жанна?

– Нет, она ее не узнала. Не могу понять почему.

– Жанна верит, что видела ангела, – сказал де Мец. – Даже если бы она заметила сходство, то сочла бы это простым совпадением.

Разумный аргумент, но Габриэлю сделалось грустно.

– Я не хочу ничего от нее утаивать. Это неправильно.

– Придет время, и Жанна все узнает. Но не сейчас.

Юноша вяло рассмеялся.

– Я думал, Наставник – герцог Алансонский, – сказал он. – Я не ожидал, что это немолодая женщина.

– Герцог? О нет, он еще в меньшей степени посвящен в наши дела, чем ты. А что касается «немолодой женщины»… Молись, чтобы она никогда не узнала о том, как ты ее назвал!

Габриэль вспомнил, какая ловкость и сноровка потребовались королеве той ночью, когда она «явилась» им среди балок под потолком, и вынужден был согласиться.

– Тебе еще многое надо узнать о нас, Габриэль, – продолжал де Мец. – Возраст, пол, раса – все это не имеет значения. Пока этого достаточно. Я говорил с ней накануне, и королева сказала, если ты ее узнаешь, она встретится с тобой.

– Но я же и так с ней уже встретился, разве нет? – удивился Габриэль.

– Ты встретился с Иоландой Арагонской, тещей дофина, – уточнил де Мец. – Сегодня ночью ты встретишься с Наставником.

Лицо Жана начало расплываться, цвета поблекли, все заполонил серый туман – Саймон снова оказался в коридоре памяти. Он заставил себя сделать глубокий вдох, осознавая, что наблюдал за исторической встречей затаив дыхание.

– Ты не собираешься меня вытаскивать? – спросил он Викторию.

– И не мечтай. У тебя отличные показатели, не считая крайнего удивления, близкого к шоку. Честно говоря, я думала, у меня сердце выпрыгнет из груди.

На этот раз туман материализовался в маленькую чистую комнату. Вероятно, это был номер в гостинице. Узкую кровать делили между собой двое мужчин. Саймон знал, только благодаря де Мецу в комнате не было посторонних: лишь за очень хорошие деньги можно было рассчитывать на отдельную комнату, потому что, как правило, путешественники толпами набивались в апартаменты и спали везде, где только могли найти свободное место.

Когда Габриэль поднялся и принялся расхаживать возле камина, де Мец вытянулся на кровати с кружкой в руке.

– Выпей вина, Габриэль, – желая подбодрить его, предложил Жан.

Юноша лишь молча покачал головой. Руки у него были влажными и дрожали, в таком нервном состоянии он находился уже несколько часов.

– Как такое может быть, чтобы королева проскользнула в гостиницу незамеченной? – спросил он. – Не говоря уже о том, чтобы подняться по лестнице и найти нас?

– Тебе есть о чем беспокоиться, Габриэль, но только не о том, как Наставник ассасинов проникнет в комнату. Иоланда найдет…

За окном раздался тихий шорох, Габриэль тихо вскрикнул.

– …способ, – закончил де Мец.

Невидимая рука открыла ставни. В комнату ворвался холодный ночной воздух, Габриэль поежился. Фигура в капюшоне быстро скользнула в комнату ногами вперед и закрыла ставни. И хотя юноша знал, кого они ждут, он был поражен, когда гость снял капюшон, открывая свое лицо.

Габриэль хотел было склонить голову, но замер и беспомощно посмотрел на де Меца, тот лишь рассмеялся. Иоланда Арагонская – Наставник – усмехнулась и присела на край кровати. Де Мец налил ей вина в кружку, она сделала глоток и поморщилась.

– Какое кислое лицо! – рассмеялся де Мец.

– Какое кислое вино! – парировала Иоланда.

– Простите, у нас нет ваших винных погребов.

– Скоро будут. – Как и Жанна, Иоланда носила мужской костюм: камзол, шоссы, ремень, сапоги и капюшон. Ее светло-русые волосы с седыми прядками были заплетены в косу и немного растрепаны. Она внимательно изучала Габриэля. – Ты, мой юный друг, совсем не такой, как мы ожидали, тем не менее мы рады, что ты с нами.

– Ожидали? – запинаясь, произнес Габриэль.

Жан протянул своему подопечному бутылку.

– Тебе может понадобиться, – сказал он.

Габриэль взял бутылку, сделал большой глоток, затем опустился на скамейку напротив кровати.

– Скажи мне, как ты думаешь, кто я такая? – спросила Наставница.

Юноша почувствовал подвох, но ответил прямо:

– Вы – королева Иоланда Арагонская. Дофин приходится вам зятем. И вы – Наставник-ассасин. Насколько я понимаю, это самый высокий ранг у ассасинов.

– В некотором смысле все именно так, – подтвердила Иоланда. – Я также мать Рене Анжуйского. – Заметив недоуменное выражение на лице Габриэля, женщина пояснила: – Он женат на дочери лотарингского герцога Карла Второго.

Глаза Габриэля удивленно округлились, и он сделал еще один глоток из бутылки. Вино действительно помогало.

– Жанна встречалась с герцогом перед тем, как де Бодрикур согласился отправить ее в Шинон, – сказал Габриэль. – Она была… не очень любезна с ним. С герцогом, я имею в виду. Несмотря на это, де Бодрикур одобрил ее поездку в Шинон.

– Все верно, – согласилась Иоланда. – И догадайся, кто господин де Бодрикура, которому он подчиняется?

– Рене?

Иоланда кивнула:

– Жанна также просила герцога приказать Рене присоединиться к ее армии. Рене этого не сделает… официально. Но мы все работаем с Жанной – не важно, знает она об этом или нет.

Габриэлю хотелось глотнуть еще вина. Иоланда улыбнулась: было очевидно, что ее веселят и смущение, и растерянность молодого человека.

– Предсказание о появлении Девы – Спасительницы Франции существует давно. Все время ходят слухи, что она появлялась то тут, то там. Я проверяла все эти слухи. Большинство из них оказались вымыслом, старыми легендами, пересказанными и приукрашенными, чтобы получить небольшое вознаграждение и мимолетную славу, – сказала Иоланда. – Но слухи о Жанне отличались от всех, и я попросила Рене, чтобы он пригласил ее отца приехать вместе с ней. Мой сын был впечатлен Жанной и предоставил мне подробный отчет. Я попросила его приказать де Бодрикуру отправить ее в Шинон с письмом одобрения, чтобы дофин не смог отказать ей в приеме. А дальше мы знаем, что произошло.

– Но вы не предполагали, что мы увидим вас в темноте.

– Ты прав. Я должна была наблюдать, а не участвовать в событиях. Я хотела знать, что Жанна скажет дофину, полагая, что никто посторонний их не слышит. То, что вы оба меня увидели, действительно стало сюрпризом, но, в конце концов, все к лучшему. Ты, должно быть, слышал, что Карла называют нерешительным и даже слабовольным.

Габриэль побледнел от страха и ничего не ответил.

Иоланда рассмеялась:

– Так оно и есть. Слухи не лгут. Но тому есть причины. Он неплохой человек. И я его люблю, а Рене его просто обожает. Жизнь Карла… трудно назвать счастливой. В ней было много смертей, много ужасов, тебе неизвестных. И я надеюсь, что придет день – и он будет коронован и станет сильным правителем. Но сейчас… – Иоланда сверкнула глазами. – Ему нужно предсказание, чудо, чтобы поверить в себя. Более того, когда вы с Жанной увидели меня, я поняла, что в ваших венах сильна кровь Предтеч.

– Вы верите Жанне? – Габриэлю было важно это знать.

– Де Мец рассказал мне, что произошло с мечом в руках Жанны, – ответила Иоланда. – Я не готова сказать, что Жанна послана Богом, но она добрая девушка и свято верит в свое предназначение. У нее есть дар и смелость убеждать. Во что я действительно верю, так это в то, что она поможет нам изгнать с нашей земли англичан и тамплиеров, которые обосновались среди англичан и стяжали значительную силу. И в этом ее поддерживаю я… и все братство. Это максимум, что я могу для нее сделать.

Габриэль кивнул:

– И что же именно вы делаете? – Юноша почувствовал, что вино придало ему смелости и даже дерзости.

– Как королева, а не как Наставник я организовываю доставку продуктов и всего самого необходимого жителям осажденного Орлеана. Они страдают, а те, кто пытается их освободить, страдают от тщетности своих попыток и терпят одно поражение за другим. Как ты думаешь, Габриэль, что принесет им победу?

Юноша пожалел, что выпил слишком много вина, голова туго соображала, но он поднапрягся.

– Хорошо обученные солдаты, – сказал он. – Которых должно быть большое количество. Хорошие полководцы. И хорошая военная стратегия.

– Да, все это большая сила, – согласилась Иоланда. – Но этого недостаточно. Необходимы самые простые вещи: провиант, лекарства. Я могу это обеспечить. Но нужно кое-что еще. И именно это переломит исход войны и заставит англичан поджать хвост и поспешить домой. И Жанна сможет это сделать.

Габриэль вспомнил, как Жанна подняла над головой меч, и тот покой и радость, которые он почувствовал, и, главное, уверенность, что все будет хорошо.

И тут он понял, что нужно для победы.

– Надежда! – воскликнул Габриэль. – Она даст им надежду.

18

Сцена растаяла.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Виктория.

– Нелегко признавать свою глупость, – признался Саймон. – Мне даже в голову не приходило рассматривать Иоланду как возможного Наставника. Я знал, что она выдающаяся женщина, и можно было хотя бы предположить…

– Не кори себя сверх меры. Ты же знаешь, ассасины любят прятаться у всех на виду. Если бы их было так легко вычислить, то тамплиеры уже давно бы их уничтожили. Сделаем перерыв?

– Нет. – Покинув «Анимус», Саймону придется отправить Анайе сообщение и договориться о встрече. А он хотел только следовать тенью за Жанной д’Арк. – Давай найдем тот момент, когда она принимает армию, – сказал Саймон и приготовился к следующей симуляции.

Пятница, 21 апреля 1429 г.

Габриэль ехал рядом с Жанной, они направлялись из Тура в Блуа, ближайший к Орлеану город, не занятый англичанами. Габриэль чувствовал внутренний покой и даже умиротворенность, хотя он ехал на первое в его жизни сражение. С другой стороны, ничего удивительного в этом его состоянии не было, ведь до сих пор все шло гладко.

После трех недель тщательного расследования личности Жанны, ее образа жизни, поступков и слов, прелаты доложили дофину, что она произвела на них очень сильное впечатление. Карл, медлительный и нерешительный, вдруг обрел способность быстро принимать важные решения. Жанна была облачена в доспехи, которые изготовили специально для нее и которые сидели на ее стройном теле как влитые. Герцог Алансонский сдержал слово, и она восседала на могучем боевом коне белой масти. К левому ее бедру был пристегнут меч, привезенный из Сент-Катрин-де-Фьербуа. Практичная Жанна распорядилась сделать еще одни ножны – из прочной кожи.

Пока они находились в Туре, Дева велела сделать два знамени. Одно знамя держал духовник Жанны монах-августинец Жан Паскерель, в окружении священников шедший во главе армии. Этот штандарт с изображением Вседержителя с двумя ангелами по бокам вбивался в землю, когда армия останавливалась на ночевку, и Жанна приказала всем солдатам каждое утро приходить к нему и исповедоваться.

Второе знамя было личным штандартом Жанны.

Она поведала Габриэлю, что в молитвах просила голоса показать ей, каким должен быть этот штандарт, после чего художник сделал его строго в соответствии с полученными от Жанны указаниями. На нем был изображен Христос, сидящий на троне среди облаков, и ангел смиренно протягивал в ладонях для благословения королевскую лилию. Жанна не скрывала, что свой штандарт она любила больше меча. Однажды озадаченный герцог Алансонский попросил ее объяснить свое предпочтение. Габриэлю тоже хотелось это знать, потому что все они видели славу и силу в мече Эдема, когда Жанна брала его в руки. А что штандарт – кусок разрисованной ткани. И Жанна ответила:

– Меч прекрасен, и голоса привели меня к нему. Но это знамя – мое знамя. Голоса сказали мне, что́ на нем должно быть изображено, и художник с моих слов нарисовал картинку. В сражении я буду держать его, и все будут видеть его и помнить о Деве и Боге, которого она любит и который стоит за нами. Я буду вдохновлять тех, кто сражается за Францию, и вселять страх в сердца врагов Отца Небесного, не убивая никого.

Жанна улыбнулась, ее свет сиял как ореол из тех, что старые мастера изображали на своих живописных полотнах; в такие минуты Габриэль особенно остро чувствовал свою любовь к девушке.

Жанна выехала из Тура и, помимо двух знамен, доспехов и коня, достойного благородного рыцаря, имела в своем распоряжении еще пять боевых лошадей, несколько рысаков для повседневных нужд и полную рыцарскую свиту. В свиту, помимо духовника, входили оруженосец, два пажа (Луи и Раймон), два герольда (Амблевиль и Гийонн) – особенно большая ценность, по мнению герцога Алансонского. Еще в Пуатье дофин поручил охрану Девы опытному воину Жану д’Олону.

– Свита у нее отличная, – сказал герцог Алансонский, – но герольды… они обладают неприкосновенностью, их нельзя взять в плен. Они одеты в ливреи, самим королем им дано право озвучивать волю своего господина и передавать его поручения. В моих глазах это свидетельство того, что король считает Деву важной персоной и требует относиться к ней с великим почтением.

Тем более что она возглавляет армию из нескольких сот тяжеловооруженных всадников, пеших солдат и лучников.

К сожалению, Жана де Меца среди них не было. Как он и говорил, он был, в отличие от Девы, под началом де Бодрикура, о чем знали все, и Наставника, о чем знали лишь немногие. Жанне и Габриэлю не хотелось с ним расставаться. На прощание де Мец сказал Жанне: «Я помню о своем обещании. Я буду служить тебе и сделаю все, чтобы беда тебя не коснулась». Оставшись с Габриэлем с глазу на глаз, он сказал: «У нас глаза повсюду. Ты можешь даже не знать о них. Не все члены нашего братства оруженосцы, королевы или герцоги».

– Я буду скучать по тебе, Жан, – искренне ответил Габриэль.

Де Мец похлопал его по плечу:

– Думаю, мы с тобой еще встретимся, Лаксарт. Береги ее. Лучшей тени, чем ты, среди нас не найти.

Жанна практически не снимала доспехов, а вот шлем надевать забывала. Почувствовав на себе взгляд Габриэля, она повернулась к нему и улыбнулась.

– У тебя счастливый вид, – сказала она.

– Да, я счастлив, – признался Габриэль. – Ты наконец идешь той дорогой, на которую тебя направили твои голоса.

– Да, хорошо, что мы двинулись в путь. У меня есть чуть больше года – так они сказали мне.

Габриэля словно громом поразило. Что она говорит?! Это значит…

– Жанна!

Девушка повернулась и растерянно посмотрела на него, затем поняла, что его так встревожило:

– О нет! Габриэль, я не вижу своей смерти! Человеку не дано знать часа своего конца, это известно только Богу. Я могу дожить и до ста лет, а могу завтра отравиться какой-нибудь тухлой рыбой!

Страх мгновенно улетучился, но Габриэль почувствовал пустоту в груди.

– Слава Богу! – И его слова прозвучали как молитва.

– Но… мои голоса сказали мне, что у меня есть только один год, ну, может быть, чуть больше, чтобы выполнить то, что мне назначено. Поэтому любое промедление вызывает у меня раздражение. Я должна использовать это время наилучшим образом, чтобы освободить Орлеан и привести дофина в Реймс. – Чуть помолчав, она добавила: – И сделать все, что Бог мне повелит.

– Я всегда буду рядом с тобой, – незамедлительно выпалил Габриэль.

– На то воля Божья, – напомнила ему Жанна, и, несмотря на прежние ее заверения, Габриэль почувствовал, как холодок пробежал по его спине.

Пение впереди стихло. Они поднялись на вершину холма, остановили лошадей и молча смотрели на армию, ставшую лагерем у подножия холма.

В Блуа французским солдатам ничто не угрожало. Габриэль знал, что большинство из них должно было разместиться за светло-серыми крепостными стенами города. Но сейчас в поле под открытым небом они видели сотни палаток и густую россыпь маленьких оранжевых пятен костров. Лошади, казавшиеся с высоты холма букашками, щипали весеннюю траву, по всему лагерю копошились, как муравьи, сотни, а может быть, тысячи французских солдат.

Отряд Жанны спустился с холма, радуясь, что они прибыли на место назначения. Иоланда Арагонская сдержала слово, Габриэль лишился дара речи при виде огромного количества повозок и телег с провиантом и прочим армейским скарбом, которое наводняло лагерь. Здесь были телеги, забитые мешками с крупой, нагруженные большими бочками, по всей видимости с сушеной рыбой и мясом. Но большинство заполняли овцы, клети с курами и свиньями; несколько коров и ослов были привязаны к бортам телег.

– Жанна! – Они обернулись на знакомый голос, это был герцог Алансонский. Его лошадь приближалась легким галопом. – Посмотрите, что я привез вам!

– Мой дорогой герцог! – обрадовалась ему Жанна. – Бог милостив и щедр!

– А вместе с ним Иоланда Арагонская, – дерзко улыбаясь, парировал герцог. – Сам Орлеанский бастард приехал встретить вас. Завтра твоя армия выступает маршем на Орлеан.

– Вы с нами не поедете? – Лицо у Жанны вытянулось.

Герцог Алансонский метнул взгляд на Габриэля и тут же перевел его на Жанну.

– Я отвечаю за обоз с провиантом, – сказал он. – Вы же не думаете, что ослы сами дойдут до Орлеана? Придется их вести до Луары. К тому же я обещал англичанам не участвовать в битвах, пока не будет полностью выплачен выкуп за меня, поэтому не смогу сражаться с вами бок о бок. – И, улыбаясь, добавил: – Пока. Хочу сказать, что я приехал сюда не один, со мной пара ребят, думаю, вы будете счастливы их увидеть.

Двое пеших солдат приближались к ним размашистым шагом. Жанна растерянно обернулась. И вдруг она замерла, ее синие глаза широко распахнулись. Она крепко сжала висевший на шее мешочек. К удивлению Габриэля, глаза Жанны наполнились слезами, а рот растянулся в широкой радостной улыбке.

– Жан! – крикнула она. – Пьер!

Несмотря на тяжелые доспехи, она спрыгнула с лошади и побежала навстречу братьям. Было много смеха и слез, по-братски они ерошили ее короткие волосы и называли самым красивым мальчишкой на свете.

– Мы получили твое письмо, – сказал Пьер, младший из братьев. – Мама расплакалась, да и у папы был такой вид, что слезы вот-вот брызнут из глаз.

Габриэль написал под диктовку Жанны трогательное письмо, которое она отправила родителям по прибытии в Шинон. Она очень переживала, что покинула семью, и чувствовала себя виноватой.

– На груди у сердца я храню кольцо, которое они мне подарили, и еще кое-какие дорогие мне вещицы, – сказала Жанна братьям, касаясь мешочка, который появился у нее на шее в Шиноне. – Они меня…

– Конечно простили! И они любят тебя, – поспешил заверить ее Пьер. – Они и нас благословили присоединиться к тебе.

– Ты стала знаменитостью! – воскликнул Жан. – Люди приходят посмотреть, где родилась Жанна Девственница. Мы хорошо зарабатываем на жильцах.

– Это хорошо! После того как я напугала папу с мамой, я так рада… – Жанна медленно обернулась в ту сторону, откуда донеслись громкие крики и смех.

Проследив за ней взглядом, Габриэль увидел группу солдат, которые стояли в окружении женщин разного возраста, одетых вполне благопристойно. Но лица… в их лицах было что-то неприятное и подозрительное, даже когда они улыбались и гладили солдат по плечам и груди. Один из солдат дернул шнуровку на платье женщины, нагнулся и поцеловал ее в шею под одобрительный гогот товарищей, которые тоже времени даром не теряли и разбирали красоток по своему вкусу. И вдруг Габриэль понял, что происходит.

Но Жанна, несмотря на ее невинность, поняла это раньше его.

– Именем Бога! Здесь не будет бесстыдниц! – крикнула она и выхватила из ножен меч.

Меч вспыхнул белым огнем – так ярко, что Габриэлю пришлось зажмуриться. Юноша не успел прийти в себя, как Жанна, с поднятым мечом, в сверкающих на солнце латах, уже бежала к группе мужчин и женщин, охваченных похотью. В какой-то миг Габриэль испугался: ему показалось, что в ярости Жанна перебьет всех женщин, посмевших осквернить Бога.

Но Жанна, которая предпочитала вдохновлять воинов, а не рубить англичан мечом, никогда не смогла бы этого сделать. Она развернула меч и била плашмя, получить серьезные ранения никто не мог, и все же Габриэль поморщился, понимая, что удары причиняют ощутимую боль и оставляют заметные следы.

Женщины с криками пустились врассыпную, а одна – белокурая ровесница Жанны, которую можно было бы назвать красавицей, не будь она такой грязной и с таким тяжелым взглядом, замешкалась, глядя на Деву с открытым ртом, потом развернулась, подобрала юбку и бросилась бежать.

У Габриэля перехватило дыхание. Неужели возможно, чтобы шлюха…

Жанна развернулась, потрясая мечом, к оставшимся стоять солдатам:

– А вы! Они – бедные женщины, гонимые в распутство голодом и отчаянием. И вы не опозорите ни их, ни своих тел, которые Господь создал по своему образу и подобию! Запомните это!

Солдаты – крепкие, бородатые, с проседью в волосах, возвышавшиеся над Жанной, облаченной в новые сверкающие доспехи, – отступили и поспешно закивали.

– Хорошо. Видите вон то знамя? – Жанна показала в сторону белого пятна, маячившего на расстоянии нескольких ярдов. – Где знамя, там и священники. Увидите знамя, идите к нему и исповедуйтесь. – Солдаты не сдвинулись с места, и Жанна яростно потрясла мечом. Он продолжал сиять огнем, но Габриэль понял, что ни солдаты, ни шлюхи… ни даже Пьер и Жан не видели этого сияния, хотя и чувствовали исходившую от меча силу. И только та белокурая девушка… – Ступайте немедленно! – приказала Жанна солдатам.

И они пошли.

Герцог Алансонский, как ни старался, не смог скрыть улыбки.

– Осторожно, Дева, – весело произнес он, – не сломайте меч о спину одной из этих красоток.

Жанна бросила на него сердитый взгляд.

– Вам тоже следует пойти и исповедоваться, – сказала она.

Герцог Алансонский запрокинул назад голову и громко рассмеялся.

Но все же отправился вслед за солдатами.

Туман окутал Саймона, когда в шлеме раздался голос Виктории:

– Глазам не верю: Жанна д’Арк мечом Эдема разгоняла шлюх!

– Это одна из устоявшихся легенд, – сказал Саймон. – Честно говоря, я считал ее вымыслом. Мне думалось, будто это герцог Алансонский распустил шутку, что она сломала меч о спину одной из этих женщин.

– Оказывается, это исторический факт. Я рада, что Жанна примирилась со своей семьей, хотя сейчас я беспокоюсь о ее братьях.

– Родители Жанны с большой долей вероятности могли иметь гены Предтеч, но они не проявились в ее братьях так ярко, как в Жанне. Мать Жанны, Изабелла Роме, была независимой женщиной и совершила паломничество, полное опасностей. А отцу Жанны приснился сон, будто его дочь сбежала с солдатами. И он велел сыновьям утопить ее, если такое в действительности случится.

– Что? – По голосу Виктории чувствовалось, что слова Саймона ее поразили.

– Он истолковал сон таким образом, что Жанна станет шлюхой, как эти женщины. Жанна знала об этом сне и о том, что он велел сделать ее братьям. Он был прав, его дочь ушла с солдатами, но не с той целью, которая его пугала. Возможно, поэтому Жанна была так враждебно настроена против шлюх.

– Я не думаю, что они будут долго занимать ее мысли, – сказала Виктория, – особенно после этого происшествия. Куда мы двинемся дальше?

Саймон глубоко вздохнул:

– На Орлеан.

19

Пятница, 29 апреля 1429 г.

– Кто из вас бастард?

Разговор резко оборвался, головы повернулись в сторону Жанны. Несколько мужчин стояли вокруг стола, на котором лежала большая карта, помеченная различными тактическими знаками.

Один из мужчин, по возрасту чуть старше герцога Алансонского, но еще не достигший тридцати, улыбнулся:

– Я – Жан де Дюнуа, кузен короля и Орлеанский бастард. Я много слышал о вас, Дева, и я…

– Это вы распорядились, чтобы я явилась на противоположную сторону реки, пройдя мимо бедного, осажденного врагами Орлеана, вместо того чтобы сразу отправиться туда, где стоит Толбот с английской армией?

Генералы Дюнуа отреагировали по-разному. Один – красивый, холеный, с черной бородкой и чрезвычайно благородными манерами – обнажил в широкой улыбке очень белые зубы. Другой – лет на десять старше Дюнуа, большой, как гора, выделявшийся среди остальных обветренным лицом и грязной одеждой – зверски нахмурился, но потом с усилием изобразил на лице подобие улыбки.

Кузен короля слегка смутился, но ответил любезно:

– Я и мои генералы – барон Жиль де Рэ и Этьен де Виньоль – более опытные в военных делах, чем вы, Дева, отдали это распоряжение. Мы считаем… мы уверены, что это кратчайший путь к победе.

Лицо Жанны пылало гневом, она подошла к Дюнуа, приподнялась на цыпочки, потому что бастард был намного выше ее ростом, и заглянула ему в лицо:

– Во имя Бога, послушайте, Его распоряжения верные и мудрые – не ваши. Со мной пришла помощь, которую вы не можете получить ни от какого войска и ни от какого города, потому что эту помощь посылает Отец Небесный!

– Милая Дева, – раскатисто прорычал генерал-гора, – ты поразила короля и его придворных, я был там, когда ты нашла его, как умная собака, по нюху. Но сейчас ты на поле брани и должна слушать мужей, которые всю жизнь провели в сражениях. Мы рады, что пришла помощь от Господа Бога, но не на Него будут сыпаться смертельные удары, а на нас.

Взгляд Жанны огнем опалил грубияна.

– Кто ты?

Мужчина оторвался от карты и выпрямился, рука легла на рукоятку меча. Он был не меньше двух метров ростом. Габриэль тяжело сглотнул.

– Я – Этьен де Виньоль, по прозвищу Ла Гир.

– Ла Гир, нельзя так богохульствовать, – с укоризной сказала Жанна. – Я привела с собой священников, тебе следует у них исповедоваться. Я говорю тебе, все мои слова и требования идут не из головы, но от самого Бога, который скорбит, видя страдания жителей Орлеана, и желает им освобождения. Почему мы не можем атаковать Толбота прямо сейчас?

Орлеанский бастард вздохнул. Он искоса посмотрел на своих военачальников, затем как-то весь подобрался, вероятно приняв решение.

– Подойдите сюда, – сказал он; Жанна, за ней Габриэль и герцог Алансонский подошли к столу. – Это карта местности, – сказал Дюнуа. – Вот это Орлеан. И мы находимся на востоке от города. Видите вот эти обозначения? – Он постучал пальцем по черным квадратам разных размеров. – Это бульвары – сомкнутые земляные укрепления, сооруженные из бревен и укрепленные землей и камнями. Они предназначены для защиты наиболее уязвимых мест обороны, таких как стены и ворота.

Габриэль быстро подсчитал – девять, преимущественно сосредоточенные с западной стороны города. Он не понимал, почему обычные насыпи могут представлять серьезное препятствие.

– Они невысокие, но в них увязнут все наши пушечные ядра: и каменные, и свинцовые, – сказал герцог Алансонский, словно прочитав по лицу Габриэля его мысли. – На них сосредоточено много хорошо вооруженных солдат и английских лучников.

Слова герцога мгновенно отрезвили Габриэля. Сражение при Азенкуре, произошедшее в 1415 году, еще было живо в памяти. Тогда французская армия, имевшая значительное численное превосходство, потерпела сокрушительное поражение, понесла большие потери, потому что англичане умело использовали своих стрелков, вооруженных длинными луками, в сочетании с отрядами тяжеловооруженных воинов. И новая встреча с лучниками не радовала французов.

– Нам нужно преодолеть эти бульвары, чтобы подобраться к городским воротам?

– Только один, – сказал Ла Гир. Заметно прихрамывая, он подошел к столу вплотную и постучал толстым указательным пальцем по карте. – Вот этот. Бургундские ворота – самое слабое место у англичан. Бульвар Сен-Лу преграждает дорогу, и это единственное препятствие.

– Через Бургундские ворота мы передаем письма, и через них же в город проходят небольшие группы людей, – сказал Дюнуа. – Как только мы будем готовы, мы дадим жителям города сигнал начать отвлекающий маневр.

– И войдем прямо через главные ворота, – сказал холеный де Рэ. Казалось, его развлекало присутствие Жанны на военном совете. – И мы не делаем этого прямо сейчас, потому что…

Дюнуа внимательно посмотрел на Жанну, затем сказал:

– Пойдемте со мной, Дева.

Жанна и Габриэль вслед за Орлеанским бастардом вышли из палатки. Они стояли на пологом склоне невысокого холма, внизу на расстоянии примерно сотни метров поблескивала на солнце Луара. Ветер ерошил короткие волосы Жанны.

– Поставки идут из Шеси через Луару, – сказал Дюнуа. – Орлеан на расстоянии шести километров к западу от нас. Прошу вас, обратите внимание, откуда дует ветер.

– С востока, – мгновенно ответила Жанна.

– Точно. Лодки, груженные крупой, скотом, птицей и всем необходимым для Орлеана, плывут по реке. И хотя течение хорошее, восточный ветер сильно замедляет ход.

Жанна рассмеялась:

– И это все?

Дюнуа рассердился:

– Дева, мы вынуждены ждать, когда ветер переменится. У меня есть опытные генералы, крепкие солдаты, в городе много смелых людей, но я всего лишь человек.

– А я всего лишь девушка, – сказала Жанна, – но и вам, и мне помогает Бог, Он на нашей стороне.

Она закрыла глаза, сложила руки и склонила голову. Ее дыхание практически замерло, а лицо разгладилось. Свет, который Габриэль так любил, засиял, словно он истекал из ее сердца. Дюнуа не видел этого света, и видно было, что он боролся с собой, чтобы не прервать ее молитву.

Габриэль наблюдал за лицом Жанны, видел, как ветер играет ее короткими черными волосами, раздувая их и закрывая ее левую щеку.

И вдруг ее волосы упали на правую щеку.

Дюнуа ахнул и удивленно уставился на Жанну, затем посмотрел на Габриэля, облизал палец и не раз, а дважды проверил направление ветра.

Жанна открыла свои большие синие глаза и тихо улыбнулась.

– Бог милостив, – просто сказала она.

Орлеанский бастард тяжело сглотнул и сказал:

– Я отдам приказ.

Туман вновь заклубился густыми облаками.

– Не верю своим глазам, – сказала Виктория. – Неудивительно, что они все уверовали, будто она посланец Бога.

– И она даже не прикоснулась к своему мечу, – подхватил Саймон. – Ветер поменял направление практически мгновенно. Отличный пример того, как можно уложиться в кратчайшие сроки. – Саймон не хотел развивать мысль о том, что Жанна сама являлась частицей Эдема. – Еще одна небылица стала историческим фактом.

– Да, – согласилась Виктория. – Я никогда не слышала имени Ла Гира, но второе – Жиль де Рэ… откуда оно мне может быть известно?

Саймон грустно улыбнулся.

– В народном сознании Жиль де Рэ превратился в легендарного Синюю Бороду, – сказал он. – Он тратил свое огромное состояние на пьесы, воспроизводившие орлеанские события, а потом был обвинен в оккультизме, и… скажем так, убийство, возможно, сотни детей – не тот подвиг, с которым хочется войти в историю.

– Неужели это правда? Синяя Борода? Все это не вяжется с человеком, к которому Жанна была очень расположена.

– Он действительно был ей предан, – сказал Саймон. – Ее смерть его просто уничтожила.

– Вероятно, ее смерть подтолкнула его к пропасти. Как жаль!

– В последнее время некоторые ученые выдвинули версию, что обвинения в убийствах были ложными и признаться в них его вынудили под пытками. Но, учитывая тот поток туристов, которых привлекает его мрачная репутация, вряд ли ему когда-либо удастся вернуть себе доброе имя.

– Ваш новый подход может раскрыть эту тайну?

– О, вы начали видеть смысл в моем подходе? Хотелось бы, чтобы и Риккин его увидел! Ну а пока давайте продолжим.

Суббота, 30 апреля 1429 г.

Предыдущая ночь, по общему признанию, была триумфом Жанны. Пока французы перестрелкой между мелкими отрядами отвлекали внимание англичан от дороги, Дева на белом коне во главе каравана повозок, груженных провиантом, так необходимым изголодавшимся жителям Орлеана, въехала в городские ворота. Ее приветствовали радостными криками и слезами облегчения. Ее обступили плотной толпой, к ней тянулись руки, желая прикоснуться к ее знамени, к ее доспехам, в крайнем случае к ее белому коню. В глазах орлеанцев она была спасительницей, с ее появлением народ уверовал, будто с них уже сняли осаду. В доме казначея Жака Буше – наполовину каменном, наполовину деревянном – для Жанны и ее свиты было приготовлено жилье, и впервые за долгое время она спала не в латах на земле под открытым небом, а в мягкой постели.

Но Жанна почувствовала себя преданной, когда сразу после того, как она поменяла направление ветра и тем самым усмирила французских генералов, Орлеанский бастард вознамерился отделить ее от войска. Оно должно было остаться за городом, в то время как Дева со своей свитой и небольшим отрядом охраны должна была сопровождать въезд в город обоза с провиантом. Пока она спорила с Дюнуа, Габриэль вспомнил чистое, яркое свечение меча и ту силу, которую он обретал в ее руках.

– Жанна, ты даруешь им надежду, – сказал он и заслужил от Орлеанского бастарда признательный взгляд. – Благодаря тебе сегодня ночью жители города уснут с радостью в сердце и на сытый желудок. У них будет хороший сон, а время битвы наступит с рассветом.

Утром пришла новость, что Дюнуа отказывается перейти в наступление, пока не прибудет подкрепление. Габриэль понимал военную логику в поступке Орлеанского бастарда – он не хотел повторения Селедочной битвы. Но юноша также знал, что Жанна, испытав столько отказов, недоверия, длительных путешествий и многочисленных расследований, горит желанием действовать. Ее слова о том, что ей отпущен год или чуть более, съедали Габриэля изнутри.

– Так… И что теперь?

– Дюнуа сказал, что англичане захватили моего герольда, которого я отправила к ним из Блуа. – Глаза Девы горели праведным гневом. – Я хочу, чтобы он вернулся.

– Жанна, ты не можешь просто выступить с войском и…

– Конечно не могу. Но я хочу поговорить с ними.

Юноше не оставалось ничего другого, как последовать за Жанной. Габриэль встал рядом с ней на крепостной стене у Ренарских ворот. Тут же были ее братья, четыре солдата и один из ее пажей, малыш Луи, а также половина самого Орлеана.

Взгляд Габриэля выделил в толпе молодую женщину с длинными светлыми волосами, она не сводила с Жанны своих голубых глаз. Ее лицо и одежда были испачканы грязью сильнее, чем у остальных жителей Орлеана. Габриэлю она показалась знакомой, хотя он никак не мог вспомнить, где мог видеть ее прежде.

Уперев руки в боки, Жанна гордо стояла и смотрела…

…на англичан.

Девушка была права, в некоторых местах англичане подошли практически вплотную к стенам города, и с ними можно было вступить в переговоры. Если быть осторожным. И если суметь докричаться.

Жанна сложила ладони рупором.

– Люди Англии! – крикнула она. – Я Жанна Дева, посланная Богом, чтобы освободить этот город. Я отправила к вам герольда. По закону и по традиции он должен вернуться ко мне живым и невредимым. Отпустите его!

– Ни за что! Мы станем тренировать на нем нашу меткость! – выкрикнули в ответ. Вперед выступил, по всей видимости, офицер. Он прекрасно говорил по-французски, будучи, вероятно, одним из бургундцев, сторонников англичан. – Настоящие мужчины не отступят перед женщиной… перед какой-то девчонкой! – И, обращаясь к свите Жанны, прокричал: – Вы – жалкие собачонки у ее ног! Никчемные сутенеры!

– Что?! – закричал Пьер. – Это ты, выродок, собачий сын!

– Не сквернословьте! – укоризненно оборвала их Жанна. – Это делают те, кого оставил Бог!

Улыбаясь, она повернулась к Габриэлю:

– Пойдем на мост! Сегодня в них говорит только их уязвленная гордыня.

Они пошли на Орлеанский мост, и толпа последовала за ними. Габриэль удивился самому себе, выискивая глазами ту странно знакомую светловолосую девушку. Она была среди последовавших за ними и все так же пристально смотрела на Жанну. Габриэль нахмурился. Почему она кажется ему знакомой?

До осады Орлеанский мост был главным въездом в город. Соединяя два берега Луары, он преимущественно находился под контролем французов и дополнительно защищался фортификационным укреплением на острове Бель-Круа; как раз над ним французы разобрали два пролета, чтобы задержать англичан от дальнейшего продвижения в город. Англичане обосновались в Турели́, располагавшейся на восемнадцатом пролете моста, ближе к южному берегу Луары. Это была крепость, состоявшая из двух больших – круглой и прямоугольной, – а также двух малых башен, соединенных между собой арочным сводом. С обеих сторон Турели защищали бульвары – самые мощные из всех, что окружали Орлеан.

Габриэлю с его места их было не рассмотреть, но уже сам вид Турели действовал отрезвляюще. Юноша глянул на мрачные лица братьев Жанны. Они все, включая самого Габриэля, отчетливо осознавали, какая мощная сила им противостоит.

Солдаты, защищавшие укрепления моста на французской стороне, встретили их радостными криками. Когда Жанна с Габриэлем поднялись и встали с ними рядом, юноша почувствовал бодрящий холод опасности – от врага их отделяло каких-то четыре сотни метров.

– Говорит Уильям Гласдейл! – закричал один из солдат.

Дюнуа рассказывал, что у Гласдейла было за плечами двадцать лет боевого опыта и шесть лет в числе английских сил вторжения. Командующий крепости Турели был не тем человеком, кого можно было легко сбросить со счетов. Дюнуа сообщил им, что Гласдейл поклялся убить всех жителей города.

Жанна наклонилась вперед и громко крикнула:

– Гласдейл! Я здесь по воле Бога, и я сделаю то, что мне назначено! Сдавайтесь на милость Отца Небесного и короля Карла, и мы сохраним ваши жизни!

Человеческие фигурки в крепости на острове Бель-Круа пришли в движение. Растолкав всех плечами, вперед вышел один человек – средних лет, высокий и крепкий. Он свободно заговорил по-французски, хотя и с сильным акцентом, голос звучал зычно и повелительно.

– Твое письмо нас рассмешило! – прокричал Гласдейл. – Я рад, что ты здесь, «дева», хотя я сомневаюсь в твоей девственности. Ты ею не будешь, когда мы с тобой разделаемся. Ты – грязная пастушка!

– Лучше быть французской пастушкой, чем английским капитаном! – крикнула в ответ Жанна.

– Ты умрешь здесь, дева, вместе со всеми жителями Орлеана. – Голос Гласдейла прозвучал холодно и жестко. – Если мы захватим тебя живой, наиграемся досыта и сожжем, а потом будем плясать и топтать твой пепел!

Саймону сделалось не по себе от этих чудовищных слов. Жанна побледнела. А затем кровь бросилась ей в лицо.

– Я не знаю часа своей смерти, но знаю, как умрешь ты, Гласдейл. Если ты не сдашься, умрешь здесь ты, не я!

Жанна поспешила вернуться на мост и вновь обрела свойственные ей спокойствие и самообладание. Она посмотрела на Габриэля, на ее лице играла веселая улыбка.

– Тень, – задорно сказала она, – ты знаешь, что твоя Жанна делает?

– Я знаю, – опередил Габриэля ее брат Жан. – Мы видели, как ты это делала раньше. Ты ищешь повод затеять драку.

– Вот именно! Если французы не атакуют англичан, то я стану жалить их осой, и пусть англичане нападут первыми. Мы должны сражаться, победить их, и должны сделать это без промедления. Указания голосов очень точны.

Габриэлю хотелось было спросить, какую смерть предсказали ее голоса Гласдейлу, но не решился. Оставил все на волю Всевышнего.

По дороге к дому Буше Габриэль поймал себя на том, что снова ищет глазами белокурую девушку. Она шла следом за ними, чуть поодаль от толпы, обступавшей Жанну. Тогда юноша шепнул Пьеру:

– Я догоню вас, – и направился к знакомой незнакомке.

Казалась, она его не замечала, продолжая все так же неотрывно смотреть на Жанну с выражением радости и зачарованного удивления на лице. Габриэль зашел сзади, резко прибавил скорость и крепко схватил ее за руку.

Девушка испуганно вскрикнула и повернулась к нему, и юноша тут же вспомнил, где видел ее.

– Ты?! Одна из тех бесстыдниц, которых Жанна разогнала в Блуа!

Боль мелькнула в глазах девушки, и она потупилась:

– Да. Я шлюха. Солдатская девка.

– Я знаю, – сказал Габриэль. – По крайней мере, ты ею была. Но ты больше не шлюха, ведь так?

Девушка удивленно подняла на него глаза:

– Да, я больше не шлюха. С тех пор, как я… как она…

– Какой ты ее видишь? – настойчиво допрашивал Габриэль девушку. Он не хотел давать ей подсказку. – Когда смотришь на нее, что ты видишь?

Девушка ответила не сразу. А когда она заговорила, ее голос зазвучал тихо и проникновенно, словно она молилась.

– Она горит белым пламенем. Как будто свеча, но само пламя не видно, а только его сияние пробивается сквозь воск. Я… я хочу быть рядом с ней. Но я недостойна. Я знаю, она должна гнушаться мною, но…

– Но ты видишь ее, – выдохнул Габриэль.

У девушки было орлиное зрение, как называл это де Мец. У простой солдатской девки, которая за деньги продавала свое тело мужчинам, счет которым, наверное, давно шел на десятки, имела такую же кровь, как у него. Как у Иоланды, у де Меца, у герцога Алансонского.

Встречались люди, на которых Жанна не производила никакого впечатления, как ее братья, или де Бодрикур, или англичане. Некоторые чувствовали к ней расположение или притяжение. Но очень немногие видели ее.

Габриэль почувствовал, что ему не хватает де Меца. Он всем сердцем надеялся, что не совершает большой ошибки.

– Пойдем со мной.

Когда Габриэль вошел, Жанна сидела на кровати и, завидев его, широко улыбнулась. Она была одна в комнате, по всей видимости, Жан и Пьер ушли осматривать город или где-то разговаривали с солдатами. Габриэль был рад, что они могут поговорить без посторонних.

– А вот и Габриэль пришел! Я думала, что потеряла свою Тень.

Юноша улыбнулся:

– Этого никогда не случится, Жанна. – Затем он помолчал и, собравшись с мыслями, продолжил: – Я никогда не просил большего, как просто оставаться подле тебя, пока тебе это угодно.

Жанна улыбнулась.

– Это правда, – сказала она. – Ты мой Свидетель. Без тебя я бы пропала. Тебе что-то нужно от меня? Если Отец Небесный позволит, я это сделаю.

Габриэль кивнул:

– Да, мне нужно. Тут есть один человек, тебе следует поговорить с ним. Я… понимаешь, ты, возможно, ее узнаешь, но прошу, не сердись на нее.

Жанна, наклонив голову, смущенно посмотрела на него:

– Ты говоришь загадками! Если ты считаешь, что мне следует поговорить с ней, тогда приведи ее.

Габриэль вышел из комнаты и закрыл дверь. Распутница стояла внизу лестницы, нервно ломая руки.

– Она зовет тебя, – тихо сообщил ей Габриэль. – Скажи ей то, что сказала мне. Я обещаю, она не обидит тебя. А если попытается, я ее остановлю.

– Я верю тебе, – сказала девушка дрожащим голосом. Когда они вошли, Жанна стояла и ждала их. Она впилась взглядом в нежданную гостью. Ее приветливая улыбка медленно сошла с лица.

– Жанна, – начал Габриэль, – это… – Он замолчал, вдруг поняв, что даже не спросил у девушки ее имя.

– О, я знаю, кто она, – сердито прошептала Дева. – Знаю, чем она занимается. Ты была в Блуа… соблазняла добрых христиан, вовлекала их в пучину греха! Где мой меч? Тебе, верно, нужна хорошая взбучка!

– Жанна, нет! – Габриэль встал между девушкой и разъяренной Жанной. – Она видит тебя! Она оставила свои занятия и хочет следовать за нами.

– Следовать за солдатами, ты хотел сказать!

– Нет… не молчи, скажи ей то, что сказала мне! – умоляюще потребовал Габриэль.

– Дева, – громким шепотом произнесла несчастная, выступая из-за спины своего защитника, – это правда, я грешница. Но Господь прощает тех, кто искренне раскаялся. Ведь известно, что Иисус прощал даже тех, кто совершил прелюбодеяние. И я искренне раскаялась.

– Я не Бог и не Иисус, – сердито отрезала Жанна, но Габриэль заметил, что голос у нее при этом звучал уже не так резко и она перестала сжимать кулаки.

– Я с радостью исповедуюсь и покаюсь в своих грехах, возьмете вы меня с собой или нет. Но… пожалуйста, когда… когда я увидела вас, я захотела быть рядом с вами. Помогать вам всем, чем могу. Вы уже изменили меня, но я хочу стать еще лучше. Я смотрю на ваше лицо и знаю, что Бог осуществляет через вас свою волю.

– Жанна, пожалуйста, спроси свои голоса! – взмолился Габриэль.

Жанна долго переводила взгляд с юноши на незваную гостью, все ее тело было напряжено, как натянутая тетива.

– Мои голоса всегда чисты и правдивы, – наконец произнесла Дева, – и я всегда и все делаю так, как они мне велят. И если они велят тебе уйти, ты уйдешь и больше не вернешься. Но прежде ты принесешь покаяние.

Девушка кивнула.

– Я побуду с ней, – сказал Габриэль. – Мы подождем у ворот.

Жанна не ответила, но стрельнула в Габриэля испепеляющим взглядом и повернулась к нему спиной. У юноши внутри все оборвалось и сердце ушло в пятки. Он своими руками вбил клин между ними. Но он не мог просто так взять и прогнать несчастную девушку, особенно сейчас, когда она отреклась от своей прошлой жизни ради того, чтобы следовать за Жанной. «Я должен был», – сказал себе Габриэль, пытаясь справиться с охватившим его отчаянием.

Они вышли из дома и стали ждать за воротами. Здесь день и ночь толпились люди, им хотелось взглянуть на Деву, посланную Богом освободить город. Толпа взволновалась, завидев Габриэля с бывшей шлюхой, но девушка скинула капюшон, рассыпав по плечам золотистые волосы. Толпа сразу же потеряла к ней интерес.

– Прости, я не ожидал, что Жанна так рассердится, – тихо произнес Габриэль после неловкой паузы.

– Я тебе очень благодарна за то, что ты привел меня к ней, – ответила девушка. – Ты… ты думаешь, ее голоса скажут ей меня оставить? – В ее глазах стояли слезы. – К прошлому я не вернусь, лучше умереть. Но куда же я пойду, если она меня прогонит?

– Мы что-нибудь придумаем, – постарался успокоить ее Габриэль. У него в голове промелькнула мысль о том, что, быть может, ассасины примут несчастную к себе, если Жанна ей откажет. – Меня зовут Габриэль Лаксарт. Прости, я не спросил… как тебя зовут?

– Это не имеет значения.

Они обернулись, Жанна стояла у них за спиной. Ее лицо светилось ослепительно-белым сиянием, она нежно улыбалась. Девушка прижала руку ко рту. «Она действительно видит ее свет», – сказал про себя Габриэль.

– Да, это не имеет значения, – как эхо повторила Жанна, подходя к ним. – Мои голоса попросили меня дать ей новое имя. Отныне тебя будут звать Флер, потому что ты цветок, который вырос в грязи, но Бог – это свет, и ты повернулась к Нему лицом. Прости меня за мою грубость. Сейчас мы все вместе пойдем на исповедь. А потом я раздобуду для тебя подходящее платье. И когда мы освободим этот город, ты последуешь за мной… как мой друг.

Радость осветила лицо девушки – лицо Флер. Она качнулась и едва не упала, Жанна вовремя заключила ее в крепкие объятия. Флер прижалась к ней и зарыдала. Жанна улыбалась, ее лицо сияло светом, она гладила Флер по ее длинным спутавшимся волосам. Глаза Жанны и Габриэля встретились, и у него отлегло от сердца.

Одними губами Дева прошептала:

– Спасибо.

20

– Кто это был? – спросила Виктория, как только туман коридора памяти окутал Саймона.

– Понятия не имею, – ответил он. – В исторических источниках нет никаких упоминаний о девушке, следовавшей за Жанной. Ко всем женщинам, которые к ней приближались, она не проявляла никакого интереса. Почти все эти женщины хотели стать посланницей Бога, она их всех презирала. Я не могу представить, как Жанна могла подружиться с проституткой, которую она изгнала из армии…

– А мне эта Флер симпатична.

Саймон не мог отрицать, что и ему девушка понравилась. Но поскольку у него не было никаких идей о будущем Флер, которая умудрилась не оставить следа в истории и канула в ней на целых пятьсот лет, он не хотел чрезмерно отклоняться в ее сторону. Что с ней станет, когда Жанну…

– Первого мая Орлеанский бастард отправился в Блуа за пополнением, – поспешно выпалил Саймон. – Пока он отсутствовал, Жанна разъезжала по городу и общалась с горожанами. Также она делала вылазки за крепостные стены, хотела собственными глазами посмотреть на противника, с которым французским войскам предстояло сражаться. Люди тянулись за ней процессией, дарили ей подарки и всячески выражали ей свою благодарность за скорое освобождение. Бастард вернулся четвертого мая с подкреплением. Думаю, с этого момента и продолжим.

– Вы уверены, что готовы? За сегодняшний день вы видели уже несколько симуляций, скоро конец рабочего дня.

– Виктория, вы же знаете, время работает против нас. – Он торопился, как и Жанна, которая тоже хотела как можно быстрее снять осаду, но ее останавливали так называемые мудрые головы. – Давайте продолжим.

4 мая 1429 г.

– Я слышал, ты злишь англичан, – сказал Орлеанский бастард, когда он, Жанна, Габриэль и Ла Гир сидели за столом у Буше.

Еда была простой, собранной на скорую руку – сыр, хлеб, сваренные вкрутую яйца, снесенные курами, которых привезли с обозом несколькими днями ранее.

– Да, злю, кроме того, я лично осмотрела их защиту, – сказала Жанна. – Мы сыты, сидим за одним столом, пришло время наконец атаковать!

– По мне, так я согласен с Девой, – поддержал ее Ла Гир. – Я готов к битве.

Жанна благодарно ему улыбнулась.

– Ты видел? – спросила Жанна. – И ты, и все твои люди это видели. Вы проехали через Бургундские ворота, и англичане даже не попытались вас остановить!

– Это новость, которую ты не могла знать, – сказал Бастард, стрельнув хитрым взглядом в сторону Ла Гира. – До нас дошли слухи, что к англичанам на помощь идет армия во главе с Джоном Фастольфом. Полагаю, они зайдут с севера.

– Еще одна причина для немедленной атаки! Ты так настаивал на подкреплении, и ты его привел. Жители города выступят с нами, они ждут не дождутся, когда осада падет! Бастард, именем Господа я приказываю тебе, как только донесут, что Фастольф подошел к городу, ты дашь мне знать. Если нет, я отсеку тебе голову! – выкрикнула Жанна, размахивая ножом.

Все рассмеялись, даже Орлеанский бастард.

– Дева, я ни на мгновение в этом не сомневаюсь! Я, конечно же, дам тебе знать.

– Габриэль!

Он спал в кресле на первом этаже дома, но тут же вскочил, когда Флер потрясла его за плечо.

– Что случилось?

– Дева… она проснулась с криками, ее голоса сказали ей, что французская кровь льется прямо сейчас! – сообщила Флер. – С ней там, наверху, мадам Буше с дочерью, они помогают ей одеться.

– Я помогу ей с доспехами, – сказал Габриэль и побежал вверх по лестнице.

Флер поспешила за ним.

У двери, как всегда с растерянным видом, стоял Луи.

– Я отсеку ему голову! – услышал он громкий крик Жанны. – Он обещал оповестить меня! Луи, нечестивец! Почему ты не разбудил меня?!

– Луи, – обратился к пажу Габриэль, – вели оруженосцам седлать коня для Девы. И моего тоже. Жанна, позволь, я помогу!

Через несколько минут Жанна уже спешила вниз по лестнице. Габриэль с помощью Луи облачался в свои доспехи. Флер, в мужском костюме Жанны, острым глазом наблюдала за ними и в нужный момент делала нужное движение. Облачившись, Габриэль поспешил за Жанной, которая вместе с братьями и еще с несколькими мужчинами из своей свиты была уже за воротами дома. По улице с криками бегали люди, казалось, все, кроме Жанны, знали о начавшемся сражении.

Вдруг Жанна в ужасе закричала:

– Луи! Мой штандарт!

– Вот он! – отозвался паж, бросая знамя из окна.

Жанна поймала его, на мгновение прижала к груди, затем вставила его в цилиндр у стремени. Было видно, что покой и уверенность в полной мере вернулись к ней.

– Где идет бой? – выкрикнул Габриэль.

– На бульваре Сен-Лу! – громогласно крикнули в ответ. Это был Ла Гир, на его лице застыло привычное выражение досады. Габриэль не понимал, что на сей раз вызвало раздражение бывалого вояки: сама Жанна или то, что Орлеанский бастард не предупредил ее. Было ясно, что военачальники не ожидали от Жанны такого энтузиазма. – Не беспокойся, это не Фастольф. Его ты не пропустишь. Это показательная атака. Дюнуа решил, если мы возьмем этот небольшой бульвар малой кровью, это ослабит боевой дух англичан. Но они оказали нам неожиданно серьезное сопротивление.

Габриэль только подумал, но вслух не сказал: если пробная атака французов потерпит поражение, то англичане поднимут свой боевой дух, а французы впадут в отчаяние.

– Больше ничего не хочу слышать! – крикнула Жанна, встала в стременах и выхватила меч.

И Габриэль вновь забыл обо всем на свете, увидев, как меч ожил огнем в руках Жанны. Как такое возможно, что только несколько человек видят это – сияние меча Эдема и Жанны? Даже если они ничего не видят, то наверняка что-то чувствуют. Возбужденные горожане, с криками бегавшие по улице и не знавшие, куда приложить свой боевой порыв, словно замерли, завороженные, с открытыми ртами, – они услышали зов своего сердца. Она, Дева, была их спасительницей, они любили ее.

– Люди Орлеана! – крикнула Жанна. – Я говорила вам, что пришла снять осаду города, и вот наконец пришло время сделать это. Знайте, я лишь часть Божьего замысла. Вы, добрые люди Орлеана, показывали англичанам свою решимость и сопротивление. Но пришло время освободиться! Действуйте! Берите в руки оружие. Садитесь на коней и следуйте за мной!

Волоски на руках Саймона встали дыбом, и сердце оборвалось. Лицо Жанны сияло, как маяк в темноте, и, когда она пришпорила коня, за ней, ее братьями, Габриэлем, Ла Гиром последовала их собственная маленькая армия.

Возбужденный поток быстро понес их к Бургундским воротам, где они должны были повернуть на восток и дальше по дороге к бульвару Сен-Лу, но неожиданно поток попал в затор.

Им навстречу двигались первые жертвы сражения: кто-то едва волочил ноги, опираясь на товарищей, кого-то везли, перекинув через седло его собственной лошади, кого-то несли на носилках. Габриэль посмотрел вперед и увидел тела: кто-то бился в предсмертной агонии, кто-то лежал на земле зловеще неподвижно и тихо. Победные крики где-то там дерущихся здесь стирались стонами и криками раненых. Юноша уловил запах, который показался ему знакомым. Он вспомнил, как еще в Нанси ему часто приходилось проходить мимо лавки мясника, примыкавшей к скотобойне.

Это был запах крови.

Ла Гир зло заворчал.

– По большей части это англичане, – сказал он. – Не останавливайся, Дева, ты нужна на бульваре.

Но Жанна покачала головой и соскользнула с коня на землю.

– Нет, – сказала она, оглядываясь по сторонам. – Я нужна здесь.

Ла Гир перевел взгляд с Жанны на Габриэля, который тоже спешился, и кивнул.

– Возможно, ты права, – сказал он. – Оставайся здесь, но знай, что мы тебя ждем там.

– Я приеду, – ответила Жанна.

Она вышла за ворота, направилась к брошенным без внимания раненым и опустилась на колено перед первым, кто попался ей на пути.

Раненый лежал на спине. Его шлем кто-то снял, или он слетел во время боя, когда враг полоснул его мечом по лицу, но это была не самая страшная его рана. Под ним была лужа крови, хотя солдат был в доспехах. Жанна сняла перчатки и шлем и погладила окровавленный лоб солдата, избегая касаться раны.

– Мне жаль, мой враг, мой брат, что с тобой это случилось, – прошептала Жанна, и только сейчас Габриэль, пораженный от вида крови, увидел, что на раненом английская ливрея. – Я бы с радостью отправила тебя домой, если бы ваши командиры сдались. Бог скорбит, и я тоже.

Действительно, из глаз Жанны текли слезы. Раненый с трудом открыл глаза. Жанна сияла, и ее свет был теплым и нежным, он действовал умиротворяюще. Габриэль надеялся, что умирающий видит этот свет.

– Д-Дева, – захлебываясь кровью, едва выговорил солдат. Кровь текла по его щекам, как слезы.

– Да, это я. – Жанна накрыла рукой его руку. – Ты не умрешь в одиночестве, я буду молиться вместе с тобой.

Казалось, солдат не понял ее слов. Габриэль не знал, оттого ли это, что он не говорил по-французски, или он ушел так далеко, что не способен был что-либо понимать. Жанна молилась едва слышно, и раненый глубоко вздохнул и расслабился. Его окровавленные губы дрогнули в улыбке, и он закрыл глаза.

Жанна гладила его лоб.

Англичанин, француз ли, Жанна не видела разницы. Все то время, что Дева молилась, Габриэль стоял рядом и охранял ее. Наконец она встала с колен и вытерла заплаканное лицо.

– Никто не должен был погибнуть, – пробормотала она, надевая на голову шлем. – Я умоляла их сдаться. А теперь давай поспешим на бульвар!

Легким галопом они пустились по Бургундской дороге. Лицо Жанны скрывало забрало шлема, и Габриэль не видел его, но он точно знал, что оно лучится светом. Ее знамя гордо реяло на ветру. Они услышали ружейную пальбу, разрывы пушечных ядер и звон стали.

Жанна выхватила свой меч.

– Я здесь! – закричала она. И казалось, ее голос летел над грохотом боя. – Я здесь, солдаты Франции! Английские солдаты, Жанна Дева здесь! Именем Бога, поток повернулся против вас, и он вас смоет!

Ее меч полыхал огнем, по всей его длине бежали сверкающие молнии. Габриэль осознал, что он до боли в горле орет и его крик сливается с радостными воплями французских солдат. Он пришпорил своего коня и рванул вперед, чувствуя, что его меч – это продолжение руки, а рука – продолжение сердца. Он несся освободить группу окруженных французских солдат.

Англичане превышали числом, но французы дрались отчаянно. И вместо того чтобы воспользоваться своим преимуществом, англичане неожиданно дрогнули. Один из них даже оглянулся и посмотрел на белое знамя Жанны. Его французский противник воспользовался замешательством врага и вонзил меч ему в горло, в небольшой зазор между шлемом и латным воротником.

Дравшийся рядом с ним солдат закричал и бросился к бульвару, надеясь там укрыться от неминуемой смерти. Габриэль пришпорил коня, погнался за бегущим и сбил его с ног. Он был еще жив, когда Габриэль развернул коня и, низко свисая, вонзил меч в узкую расщелину шлема.

Англичане гибли как мухи, падали или пытались спастись бегством. С победными криками французы их преследовали бурным потоком, о котором говорила Жанна. Некоторые пытались сопротивляться, отчаянно, но бессмысленно и безрезультатно. Большинство сразу же сдавалось, моля о пощаде.

Габриэль посмотрел на свой окровавленный меч и почувствовал легкую тошноту и головокружение. «Он убегал, – подумал он. – Должен был сдаться. Тогда я бы его пощадил».

Ему хотелось верить, что это не запоздалые оправдания убийства.

С отвратительным чувством он повернулся туда, где среди боя на белом коне с белым знаменем металась Жанна. Шлем она сняла, и все видели ее лицо, которое сияло неземным светом.

– За Францию! – кричала Жанна. – За Францию! Через пять дней осада будет снята, англичане побегут от наших ворот!

И Габриэль верил ей.

21

– Невероятно! – сказала Виктория, когда Саймон вернулся в коридор памяти. – Ее меч повернул ход сражения. С ним она абсолютно непобедима.

– Но она этого совершенно не понимает, – сказал Саймон. – Ранее она сказала, что любит свое знамя в сорок раз сильнее, чем меч. Поэтому она не пользуется им в полную силу. Да, тамплиер или ассасин на ее месте был бы непобедим. Но только не Жанна, у нее иная сила.

– Трагическая ситуация, – сказала Виктория. – У нее в руках мощное оружие, и она умеет с ним обращаться… но не использует его в полной мере. Я думаю, почему ассасины так и не сделали попытки привлечь ее на свою сторону?

– Просто у нас нет сведений, что они пытались, – ответил Саймон. – Не мешало бы это выяснить. Хотя, думаю, нам не стоит сильно расстраиваться, что Жанна так никогда и не стала ассасином, учитывая, что в Столетней войне тамплиеры были на стороне Британии.

– Мы можем оставаться тамплиерами и вместе с тем сопереживать ассасинам. Ну хорошо. Мы сегодня отлично поработали, имеет смысл поставить на этом точку, – сказала Виктория, и Саймон понял, что ее решение твердое, но все же предпринял вялую попытку сопротивления.

– Подождите, – сказал он. – Настоящая битва только началась и…

– Я знаю, – прервала Виктория, снимая с него шлем. – Но мне не нравятся ваши показатели. У Габриэля это первая в его жизни битва, и у вас тоже, если не было тех, о которых я не знаю. Поэтому вам надо поесть и хорошо выспаться. Сегодня был длинный день.

Саймон ощетинился и отдернул руку, когда Виктория попыталась расстегнуть ремни.

– Не разговаривайте со мной, как с малолетним, – резко потребовал он. – Я прекрасно себя чувствую и намерен продолжить работу. – Он не хотел признаваться, что чувствовал зверский голод, но отвлекаться по такому пустяку было бы настоящей глупостью. Если они сейчас сделают перерыв и отправятся перекусить, ему придется ответить Анайе, а он хотел оттянуть этот момент. Честно признаться, это было как-то по-детски с его стороны. – Завтра пятый день, – протестовал Саймон. Его сердце учащенно забилось при мысли о том, как много тем и направлений они могут еще открыть. Он заставил себя не думать о манящих перспективах. – Мы должны завершить эпизод с Орлеаном, который открывает дорогу к коронации Карла, а затем Париж, а затем…

– Больше ни слова! – вновь оборвала его Виктория, и голос у нее прозвучал как никогда строго и категорично. – Я устала спорить с вами на каждом шагу. За короткий промежуток времени мы сделали очень много и, я думаю, можем установить, где Жанна потеряла меч. Это ваша работа, Саймон. И если вы будете слишком усталым, то не сможете заметить нужные детали.

Хэтэуэй вздохнул, признавая свое поражение, и спустился с платформы «Анимуса». Затем посмотрел на Викторию.

– Наша работа, – холодно и многозначительно произнес Саймон. – И она должна наглядно показать Алану Риккину ценность моего научного подхода.

– Нужно просто установить, как заставить этот меч, – Виктория кивнула в сторону деревянного футляра, – работать не как прославленный филейный нож, а как частица Эдема. Я видела его в действии. Алан Риккин тоже это увидит. Это восхитительно. Поразительно и незабываемо. И если вы установите, как вернуть мечу его сверхъестественную силу, это будет железобетонный аргумент в вашу пользу.

Разумеется, она была права. И вид у нее был изрядно утомленный. Саймону вдруг стало любопытно, что испытывает человек, который остается по ту сторону «Анимуса» и наблюдает за симуляцией, одновременно мониторя несколько процессов и будучи готовым в любую секунду, если возникнет необходимость, вернуть испытуемого в реальность.

Но это не объясняло и не извиняло ее резкость.

– Вы, доктор, ведете себя крайне непрофессионально, – сказал Саймон, сделав особое ударение на слове «доктор». – Я бы посоветовал вам воспользоваться своим же советом – завершить пораньше рабочий день и хорошо выспаться. Завтра в восемь встретимся в «Буре».

У Виктории спазматически дернулась тоненькая мышца под нижним веком, но тем не менее женщина кивнула.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я не должна была разговаривать с вами, Саймон, в таком тоне. Иногда и доктору нужно пользоваться своими советами.

Сдерживая раздражение, Хэтэуэй неловко похлопал ее по плечу:

– Давайте все свалим на Риккина и его до абсурда сжатые сроки и не будем сердиться друг на друга, договорились?

– Договорились, – эхом отозвалась Виктория и устало улыбнулась.

У лифта они пожелали друг другу спокойной ночи, и доктор Бибо направилась на корпоративную парковку. Саймон решил зайти в свой офис. Он хотел среди запаха книг собраться с мыслями. Повинуясь порыву, он снял с полки издания, посвященные Жанне д’Арк. Хэтэуэй уже сделал массу заметок в своем планшете, но книги во время научных исследований ничто не могло заменить.

Он проверил свой мобильный – несколько сообщений от Анайи, это его и удивило, и разозлило, и огорчило одновременно. Все сообщения были короткими, она настаивала на встрече.

Саймон сдался и набрал следующее: «В холле. Спускаюсь». Затем с сожалением посмотрел на книги и направился к лифту.

Анайя появилась спустя несколько минут, весело улыбаясь, но глаза смотрели серьезно.

– Ты уже ужинал сегодня? – спросила она.

– Нет, и что…

– Умираю хочу есть, – не дала ему договорить Кодари. – Прежде чем покину Лондон, хочу поесть рыбы с жареной картошкой. О! Сейчас же Октоберфест. Можем посмотреть, что хорошего в пабах предлагают по этому случаю.

– Давай. – У Саймона не было никакого настроения бродить по пабам, но «рыба с жареной картошкой» прозвучало заманчиво. Они взяли такси до квартала Мэрилебон, там было кафе, которое им особенно нравилось. Саймон заказал пинту пива и неожиданно расслабился, чему немало удивился.

Когда они закончили ужин, Хэтэуэй сам начал разговор:

– Итак, о чем ты хотела со мной поговорить? Или ты просто хотела, чтобы я оплатил твой чек?

– О, так ты платишь? Превосходно, – сказала Анайя все с тем же странным выражением лица, которое было у нее весь вечер. – Давай прогуляемся и поговорим. – Она беззаботно махнула рукой.

Саймон подумал, что ему не удастся увильнуть и придется таскаться по пабам и пробовать дары осени.

Они сменили тепло и полумрак паба на улицу, где осенний холод пронизывал насквозь. Анайя взяла его под руку, он остановился и смущенно посмотрел на нее.

– Что, девушка не может согреть руки?

Напряженность, которую пиво на время сгладило, вернулась и вновь сковала Саймона. Все это было так не похоже на Анайю, она умела соблюдать границы личного пространства. Что-то явно было не так. Саймон заставил себя улыбнуться, и они пошли по Тайер-стрит мимо очень дорогих антикварных магазинов, очаровательных бутиков и ателье элегантной мужской одежды.

Анайя наклонилась к нему и тихо сказала прямо в самое ухо:

– Виктория – обманщица.

Саймон резко остановился.

– Пойдем, – потянула его Анайя, нервно оглядываясь по сторонам.

– Хорошо. – Хэтэуэй возобновил движение. – С чего ты так решила?

– Она солгала о «Bella Cibo», – сказала Анайя. – Я ее видела там вчера вечером.

– Странно, конечно, скрывать это, но…

– Она была не одна. А с Аланом Риккином.

И снова Саймон был готов замереть на месте, но заставил себя идти дальше. Сердце тревожно заколотилось.

– Она одна из ключевых фигур в «Аэри», – почти машинально ответил Хэтэуэй и, как Анайя, сам начал оглядываться по сторонам: семьи с детьми на руках и в колясках, парочки – молодые и в возрасте – гуляли, держась за руки, стайка девочек-подростков толпилась у витрины одного из бутиков популярного бренда. – Думаю, в «Аэри» много важных проектов, достойных обсуждения с Риккином. Возможно, они говорили о том, что меня не касается.

Сказав это, Саймон вдруг вспомнил, какой неожиданно усталой стала доктор Бибо. Он также вспомнил, что на его письмо Риккин ответил Виктории, а не ему. И сегодняшняя стычка с ней, когда она вышла за рамки профессионализма. Вдруг Хэтэуэй почувствовал, что его шерстяное пальто не спасает от ледяного холода.

– В «Абстерго» все шифруются и что-то скрывают, – пробормотала Анайя, – потому что мы – долбаные тамплиеры. Но мы не скрываем, в какие рестораны мы ходим.

Некоторое время они шли молча, в голове Саймона каруселью кружились мысли и предположения.

– Я доверяю твоей интуиции, – наконец сказал он. – Это ты у нас оперативный агент, не я. И что нам теперь делать?

– Думаю, на улице мы в безопасности. У нас нет жучков, я проверила до того, как мы вышли из такси.

Ну разумеется, она это сделала. Саймон вдруг пожалел, что съел рыбу с жареной картошкой. Еда застряла в желудке тяжелым комом.

– Ну, думаю, это неплохо.

– Ты можешь рассказать мне, над чем вы с ней работаете?

Это был проект высокого уровня конфиденциальности, и у Саймона не было права на добровольное предоставление информации, но он доверял Анайе и не видел причины, почему бы не обрисовать ей проект в общих чертах. И он кратко рассказал ей о своем новом подходе, о той помощи, которую ему оказывает Виктория, о частице Эдема номер 25 и, конечно же, о чудовищно сжатых сроках.

– Риккин сам ее назначил, и до последнего момента это были хорошие партнерские отношения.

– Если не считать обмана.

– Да, если не считать обмана. Мне придется с ней работать, чтобы уложиться в сроки. А я хочу уложиться в эти чертовы сроки. И я не понимаю, зачем проект опутывать ложью. Если мой научный подход оправдает себя, выиграют все.

– Все? – уточнила Анайя.

Саймон задумался. Тамплиеры? Да. «Абстерго»? Возможно. Хотя трудно понять, как это повлияет на итоговую прибыль корпорации. Риккин? Несомненно!

– Все, – твердо ответил Хэтэуэй и задумался.

Если не о новом подходе и не о Жанне д’Арк, о чем еще они могли совещаться наедине? Какие, черт возьми, тайны тут могут быть?

– Я кое-что заметил, так, ерунда какая-то, но… я тут вечером возвращался домой, взял корпоративную машину и задремал в ней. И мне приснилось, что водитель говорит на латыни.

Анайя фыркнула:

– Ну, Саймон, только тебе такое могло присниться.

– Спасибо, теперь я чувствую себя еще глупее.

– Прости, продолжай.

Саймон рассказал, что в тот вечер он не узнал швейцара. Затем рассказал о том, что вот уже пару дней не видит в «Буре» Пола.

– Я хочу сказать, что все эти странности легко могут быть объяснены, – задумчиво заключил Хэтэуэй. – Латынь – составляющая часть проекта, над которым я работаю. Швейцар мог быть новичком или работать не в свою смену. А Пол мог взять отпуск, он его заслужил.

– Все верно, – согласилась Анайя. – Но мы тамплиеры, мы не можем себе позволить строить предположения и выдвигать гипотезы. – Женщина, не скрывая тревогу в глазах, заставила себя улыбнуться. – Думаю, – сказала она тихо, – мне стоит побывать в твоей квартире.

Они взяли такси и вернулись в офис «Абстерго», пересели в «ягуар» Саймона, приобретенный им два года назад, и поехали к нему. Всю дорогу они ехали молча. Саймон не знал, о чем говорить, о чем думать, и не хотел предполагать, что может случиться. Как только они вошли в квартиру, Анайя огляделась.

– Ты умеешь поддерживать порядок, – сказала она.

– Это нетрудно, когда ты практически не бываешь дома. Пропустишь стаканчик на ночь? – спросил он, надеясь, что голос не выдаст его напряжения. – Кажется, у меня есть отвратительный американский бурбон, который ты так любишь.

– Отлично, спасибо.

Не прикасаясь горлышком к краю стакана, чтобы не создавать пошлого позвякивания стекла, он плеснул в стакан бурбона, а себе налил «Макаллан» и едва сдержался, чтобы не выпить виски залпом.

Анайя бродила по гостиной, разглядывая красивую антикварную мебель, провела пальцем по кожаным корешкам старинных книг, прошла в кабинет.

– Когда ты допишешь свой роман? – спросила она, бросив взгляд на мягкое кожаное кресло у компьютера.

– Когда-нибудь.

Анайя поставила стакан на серебряный поднос, подмигнула и сказала:

– Позволь мне удалиться в одно место.

«Что происходит?» – недоумевал Саймон.

Через несколько минут Анайя вернулась, внимательно посмотрела на него и обвила его шею руками. Он нерешительно взял ее за талию и закрыл глаза, когда Кодари зашептала ему в самое ухо.

– Два жучка я уже нашла, – сообщила она. – В спальню заходить нет смысла. И в твоей машине еще один. Веди себя так, словно ты ничего не знаешь… и следи за тем, что ты говоришь и пишешь.

– В компьютере тоже? – тихо спросил Саймон.

– Скорее всего.

Как там было в той старой шутке? Если вы не параноик, это не значит, что за вами не следят? В порыве благодарности Саймон крепко обнял Анайю и прошептал:

– Спасибо.

Она едва кивнула и отстранилась, продолжая свою игру.

– Саймон, – сказала она громко и кокетливо, – я… я не уверена…

– Ну конечно, – ответил Саймон, старательно изображая понимание и легкое разочарование. Что на удивление оказалось не так уж трудно. – Плохая идея, тем более что ты скоро уезжаешь.

Анайя поцеловала его в щеку и отступила:

– Ты хороший человек, Саймон Хэтэуэй. Я рада, что мы с тобой друзья.

– И будем ими всегда, Анайя, – ответил Саймон. – Монреаль даже не подозревает, какое сокровище приобретает. – Он взял пальто и помог ей одеться. Затем открыл дверь и пожелал спокойной ночи.

Оставшись один, Саймон вылил недопитый Анайей бурбон – тот, кто за ним наблюдает, пусть знает, что он не пьет эту дрань, – и, потягивая свой скотч, размышлял, как следует вести себя в условиях, когда в квартире и в машине жучки, когда коллега, которой он доверял, предала его и когда за всем этим стоит человек, вместе с ним входящий в состав Внутреннего Святилища ордена тамплиеров.

22

День 5

Саймон спал плохо, и сны ему снились такие, что сам Карл Юнг не смог бы разгадать их странный и загадочный смысл: Жак де Моле, потрясая мечом Эдема, сошел с портрета, который висел на стене комнаты, где он провел ночь посвящения, распростершись на холодном мраморном полу. Солнце в виде капли, выбитое на стене башни Кудре. И самое страшное: Жанна, привязанная к позорному столбу, с огромной дырой в груди; пламя и крики умирающей в муках девушки.

Вздрогнув от ужаса, Саймон, весь мокрый от пота, второй раз за ночь проснулся и посмотрел на часы: 5:16. Можно было вставать и отправляться в офис. Хэтэуэй дотащился до кухни, заварил чай и перелил его в кружку-термос. Если за ним наблюдают и в его квартире, и в офисе, лучше пусть следят за ним на работе.

Странный покой снизошел на него, когда он уселся с кипой книг, что отобрал прошлым вечером. И хотя он тогда еще пребывал в полном неведении, что происходит у него за спиной, интуитивно профессор сделал абсолютно правильный выбор. В течение нескольких часов Саймон, вооружившись обычной ручкой и бумагой, делал выписки из книг. У него был план, и он был уверен, что ему удастся убедить Викторию следовать ему.

Также Хэтэуэй был уверен, что успеет забежать в «Бурю». Так и вышло. Линдси приветствовала его улыбкой. Зная, что не следует этого делать, Саймон все же спросил:

– Что-то у вас давно не видно Пола… Он куда-то уехал?

– В отпуск, – пожала плечами Линдси. – Думаю, решил отдохнуть перед рождественской суетой.

Саймон выдавил из себя вежливую улыбку. Он гадал, является ли девушка перед ним обычной официанткой, или это оперативный работник под прикрытием, и действительно ли ее зовут Линдси. И есть ли у чайников подслушивающие устройства? Но последнее подозрение пахло безумием, и он заставил себя не думать об этом.

Саймон заказал чай для себя и Виктории и озадачился вопросом, придет ли сюда Анайя со своим американцем. Безопаснее для них обоих было бы больше не встречаться. «Не паникуй», – сказала ему Анайя, когда они, перед тем как поехать к нему, купили одноразовые телефоны.

«Слишком поздно предупреждать», – пробормотал он.

«И тем не менее. „Абстерго“ есть „Абстерго“. Здесь за нами наблюдают чаще, чем ты думаешь».

«Неприятно это осознавать».

«Все нормально, для „Абстерго“ это обычное дело. А вот Виктория – темная лошадка. По-моему, есть в твоей работе нечто такое, что привлекло чье-то особое внимание. Не проявляй инициативу и не делай ничего, что может показаться необычным, и мы посмотрим, что будет дальше».

Одноразовый телефон лежал в нагрудном кармане его пиджака. Он едва сдержался, чтобы не похлопать по карману, и вдруг вспомнил дыру в груди Жанны.

– Саймон?

Он вздрогнул:

– О, простите, задумался.

– У вас такой вид, будто овечки, которых вы считали для того, чтобы уснуть, всем стадом пробежались по вам, – сказала Виктория.

Саймон слабо улыбнулся:

– Уверен, что скоро буду выглядеть значительно лучше. Пока пью чай, скоро принесут бекон, и я буду в полном порядке.

– Отлично. – Виктория налила молоко в чай, помолчала и сказала: – Еще раз хочу извиниться за вчерашнее. У меня не было права так себя вести.

Двенадцать часов назад он бы ей поверил. Но сейчас он хотел знать только одно: насколько ее беспокойство о нем искренне. «Саймон, сосредоточься», – сказал он самому себе.

– Мы оба были хороши, – произнес Хэтэуэй вслух. – Я тоже вел себя не лучшим образом, поэтому давайте больше не будем возвращаться к этому вопросу.

Доктор Бибо нахмурилась, но кивнула.

– Конечно, – сказала она и уже с привычной теплотой в голосе добавила: – Итак, что дальше?

– Орлеан был для Жанны ключевой точкой. Я имею в виду, что после снятия осады она стала не просто Девой, а Орлеанской девой.

Виктория кивнула:

– Я понимаю, как историк, вы хотите увидеть снятие осады.

– Шестого и седьмого мая Жанна принимала участие в сражениях, которые шли с короткими передышками. Это были кровопролитные сражения, и длились они очень долго – от зари до зари, – неся с собой большие потери. – Саймон сделал паузу и налил себе еще чая. Рука, державшая чайник, чуть заметно дрогнула.

Виктория, казалось, ничего не заметила.

– Саймон… я не уверена, что вам нужно все это видеть, – сказала она. – Есть причина, которая заставляет «Абстерго индастриз» менять воспоминания, используемые для создания игр. В противном случае многие из них просто бы травмировали психику обычных людей. Вы не смотрите фильм и не играете в игру, вы переживаете события так, будто они происходят с вами на самом деле. При такой модели восприятия вы физически участвуете в симуляции, возникает кинетический аспект, который отпечатывается в вашем мозгу. Вам не нужно переживать все эти сражения поминутно. Поверьте мне.

Что позволило его уловке сработать, так это правота Виктории. Саймон не был готов пережить момент, когда Габриэль вонзит меч в глазное яблоко своего врага. Он не был готов к стонам, предсмертным крикам, запаху крови средневекового сражения. Виктория права, это не имело ничего общего ни с фильмом, ни с игрой.

Хэтэуэй вздохнул, демонстрируя свое согласие с доктором.

– Как же мы будем отбирать моменты, когда Жанна использовала меч Эдема?

– Давайте отберем те моменты, в которые, по вашему мнению, использовать силу меча было крайне необходимо. Я введу эту информацию в параметры симуляции, и алгоритм поможет нам выделить наиболее вероятные отрезки времени. Если они будут слишком напряженными, я вас выведу. И умоляю, Саймон, будьте со мной честны, не переходите за грань своих возможностей. Я не хочу получить второго Роберта Фрейзера. Не хочу и не могу.

Виктория протянула Саймону свой планшет. Ему показалось, что в ее глазах мелькнули слезы, возможно, это была всего лишь игра света. Сердце у него екнуло. Сейчас доктор Бибо вела себя так, будто действительно за него переживала и о нем заботилась.

Саймон для видимости неуверенно запротестовал, но взял планшет и ввел информацию, которую он утром выписал из книг.

– Если нам понравится работать в таком режиме, стоит и в будущем продолжать в том же духе, – сказал Саймон. – Таким образом, мы постепенно подойдем к тому моменту, когда Габриэль и Жанна расстались. Он, похоже, не присутствовал на самой… Ну, вы понимаете.

Саймон не хотел думать о смерти Жанны, не сейчас, когда он пережил предательство и такое глубокое разочарование, что его нервы были натянуты как струна.

– Седьмого мая французы добились решающей победы. Они захватили бульвар Святого Августина, расположенный рядом с Турели и построенный англичанами на месте разрушенного защитниками города женского монастыря. Военная тактика была следующей: из лодок они сделали мост, по нему перешли на один из островов Луары, оттуда переправились на бульвар Сен-Жан-ле-Блан. Однако англичане без сопротивления оставили слабо защищенный Сен-Жан-ле-Блан и отступили к бульвару и Турели. После этого французы атаковали. На штурм пошли чуть ли не четыре тысячи человек – было жарко. И хотя битва была впечатляющей, это не тот важный момент, который я бы хотел увидеть. Я имею в виду… думаю, нам стоит посмотреть… мы должны внимательно изучить взятие Турели. Мы просто обязаны это сделать. Как бы неприятно и тяжело это ни было.

Четверг, 5 мая 1429 г.

Орлеан, праздник Вознесения

– Вы, англичане, не имеете никакого права на это Французское королевство. Отец Небесный повелевает вам и требует моими устами – Жанны Девы – оставить ваши крепости и вернуться в свою страну. Ежели вы этого не сделаете, я вам устрою такое сражение, о котором вы будете помнить вечно. Вот что я вам пишу в третий, и последний раз и больше писать не стану. Засим подписываюсь: Иисус, Мария, Жанна Дева.

Габриэль почтительно записал все, что Жанна сказала. Со вчерашнего дня она заметно изменилась. Они оба изменились. Юноша начал уважать тех, кто добровольно вновь и вновь шел в хаос смерти и выходил оттуда живым. Свет Девы продолжал сиять, но уже по-другому. К ней пришло глубокое осознание всей тяжести долга, возложенного на нее.

Жанна взяла перо и неуверенной рукой вывела свое имя. В это время открылась дверь, и вошел ее паж Луи. Вид у мальчика, как всегда, был озабоченный и растерянный.

– Миледи, – сказал он, – мадам Буше прислала вам красные нитки, как вы просили.

– Спасибо, Луи! – сказала Жанна и по-доброму улыбнулась ему.

Мальчик облегченно выдохнул.

Когда чернила высохли, девушка свернула пергамент в тугой свиток и сказала:

– Пойдем со мной. И ты тоже, Флер.

Жанна хотела раздобыть новое платье для своей подруги, но у нее не было на это ни минуты свободного времени, поэтому девушку пока облачили в тот мужской костюм, который до этого носила Жанна. Они были одного роста, но Жанна по сравнению со стройной и худенькой Флер все же отличалась более крепким сложением, и платье нужно было немного ушить.

Флер, которая тихо сидела поодаль, радостно вскочила и с обожанием и восхищением посмотрела на Жанну. «Интересно, я так же, как эта несчастная, смотрю на нее?» – подумал Габриэль. И пришел к выводу – скорее всего. Но это не имело ровным счетом никакого значения. Не было ничего постыдного с восхищением смотреть на посланницу Отца Небесного.

Понюхав пороху в сражениях, Пьер и Жан предпочитали теперь на ночевку оставаться с солдатами, оставив сестру в доме Буше. Поэтому Жанну, направившуюся за ворота города, сопровождали только Габриэль и Флер. Их, как всегда, встретила толпа, жаждавшая взглянуть на Деву. После взятия бульвара Сен-Лу их пыл и воодушевление возросли.

Они поехали к Орлеанскому мосту. Габриэль оглянулся на Флер. До недавнего времени она никогда не сидела в седле, и сейчас он был рад видеть, что она не отставала, хотя костяшки пальцев, сжимавших поводья, от напряжения побелели.

– Едете злить Гласдейла? – улыбаясь, крикнул один из солдат.

– Только не сегодня, – ответила Жанна, держа в руке свиток и красные нитки. – Здесь есть щедрый лучник? Мне нужна стрела.

Габриэль начал смеяться, наблюдая, как Жанна накрутила пергамент на древко стрелы, а сверху обмотала его красной ниткой.

Она вернула стрелу лучнику, взобралась на насыпь укрепления, откуда видны были англичане, и крикнула:

– Гласдейл! Читай мое письмо!

Лучник встал рядом с ней и начал аккуратно целиться: он не хотел, чтобы его неловкость послужила поводом для сражения, когда Деве нужно было всего лишь отправить свое послание. Стрела полетела в сторону противника.

– Новости от арманьякской шлюхи! – выкрикнул один из английских солдат.

Габриэль услышал вздох возмущения, обернулся и увидел Флер: лицо красное, в глазах слезы. Тень печали легла на лицо Жанны, но тут же исчезла. Она отвернулась от англичан.

– Не пройдет и трех дней, как те, что так говорят, будут мертвы, – грустно произнесла Жанна. – Они скоро испустят дух, и если хотят осквернять его плохими словами, пусть, это их выбор.

Пятница, 6 мая 1429 г.

Жанна, Габриэль и Флер, отстояв утреннюю мессу, вышли из церкви. Юноша уже привык к неизменному порядку, которому следовала Жанна: исповедь, месса и выполнение того, что ей велели делать голоса. Но Флер чувствовала себя неловко в церкви. И все же, глядя на девушку, Габриэль подумал об удачной перемене имени и отметил, как она постепенно расцветает в ореоле Жанны.

Когда они подходили к дому Буше, Габриэль увидел Рауля де Гокура, доблестного старого солдата и губернатора Орлеана. Он о чем-то спорил с Ла Гиром. Завидев Жанну, они отошли в сторону с по-детски обиженными лицами.

– Орлеанский бастард решил атаковать англичан сегодня? – спросила их Жанна.

Ла Гир нахмурился и промолчал. Ответил де Гокур:

– Так уж сталось, Дева, Орлеанский бастард велел мне охранять эти ворота от тех, кто будет слишком пылко рваться в бой. Сегодня сражения не будет.

Ла Гир и Жанна переглянулись, после чего Жанна повернулась к де Гокуру.

– Я устала от того, что вы не оповещаете меня о своих решениях, а от них зависит судьба города, спасти который меня послал Господь, – холодно сказала Жанна. – Ты, Ла Гир, держишь совет со своими военачальниками, я держу совет с Отцом Небесным, и Его воля будет исполнена, и ваша воля против Его не устоит.

– Но… это приказ главы городской обороны… – начал де Гокур.

– Вы – губернатор Орлеана! Разве вы не хотите освобождения города? Солдаты должны выступить вместе с теми жителями Орлеана, кто хочет сражаться. Они должны атаковать бульвар Святого Августина, а затем Турели. И если вы пожелаете остановить их, вы – злонамеренный человек!

Покрытое шрамами лицо Ла Гира как-то странно перекосилось. Габриэль не сразу понял, что здоровяк сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Нравится вам это или нет, но солдаты выступят, – предупредила Жанна губернатора, – и они победят, как побеждали раньше.

Она повернулась к толпе, которая, казалось, всегда и везде ее сопровождала, выхватила меч и крикнула:

– Мои солдаты! Вы знаете, что мы должны делать! Люди Орлеана, следуйте за нами!

Уже знакомый Габриэлю рев толпы заглушил голос губернатора, пытавшегося взывать к разуму. Юноша помнил: ассасины считали, что притягательная сила Жанны, ее дар вдохновлять и вести за собой не от Бога – они у нее в крови.

Габриэль не знал, правы ассасины или нет, сейчас это ему было не важно. Все, что он знал, – Жанна верит в свою миссию, и она ее выполнит.

Картина растворилась в тумане коридора памяти. Саймон почувствовал облегчение, когда туман вновь трансформировался, и это была не сцена, где кричали солдаты, ржали лошади, где повсюду были кровь и грязь. Перед ним открылась ночь, силуэты солдат, усталых, но живых, и огни лагерных костров.

– Тебе нужно вернуться в город и отдохнуть, – сказал Габриэль Жанне, когда они присели у костра. Они сняли доспехи, и оруженосцы Жанны с усердием принялись счищать с них скисшим вином и речным песком кровь и грязь. – Ты сегодня успела так много.

Жанна улыбнулась и нежно погладила Габриэля по щеке. Огонь и наступившая после боя тишина принесли его телу и душе покой.

– Я останусь здесь, с моими солдатами, которые так храбро сражались. Мы так близки к победе. Очень близки!

– Это все благодаря тебе, – сказал Габриэль.

– Благодаря Отцу Небесному, – поправила его Жанна.

Юноша согласно кивнул и улыбнулся. «Отцу Небесному, крови Предтеч, что течет в твоих венах, и великолепному мечу Эдема, – подумал Саймон. – Разве кто-то может тешить себя надеждой победить тебя?»

Жанна вернулась с небес на землю:

– Разбуди меня завтра рано утром и будь рядом со мной. Завтра у меня будет очень много дел, гораздо больше, чем когда-либо. – Она помолчала, сжала рукой мешочек с талисманом, висевший у нее на шее, а потом провела ею по шее, груди, плечам. – Завтра кровь истечет из моего тела… вот здесь, скорее всего у плеча.

Габриэль похолодел:

– Твои голоса…

– Жанна? – окликнул девушку знакомый и мелодичный женский голос.

Они подняли голову и увидели улыбающуюся Флер. В руках она держала большую корзину, наполненную бутылками вина, буханками хлеба и, по всей видимости, сыром, завернутым в тряпицу. Резко оборвавшееся кудахтанье у ближайшего к ним костра намекнуло, что скоро к ужину будет жареная курица.

– Флер! – радостно воскликнула Жанна. – Что ты тут делаешь?

Девушка махнула рукой в сторону костров, к которым жители Орлеана несли корзины с провиантом:

– Они очень благодарны солдатам, которые целый день так отважно сражались. И вы, должно быть, сильно устали и проголодались. – Флер помахала людям, которые несли толстые одеяла. – Мы очень тихо переправились сюда на лодках. Я не могла оставаться в городе.

Флер села между ними. Ее глаза сияли, и улыбка не сходила с лица, несмотря на то что рядом было поле сражения. Конечно, Габриэль обрадовался провизии, принесенной Флер, но он не мог отделаться от ужаса, вызванного словами Жанны – «кровь истечет из моего тела». Пуля? Меч? Стрела? Какое оружие посмеет коснуться моей Жанны?

И… останется ли она живой?

Туман застил картину, Саймон знал то, чего не знал Габриэль. И бедный юноша, верно, предпочел бы, чтобы Жанна нашла свою смерть в бою и миновала ту, что ждала ее двумя годами позже.

– Теперь Турели? – спросила Виктория.

Саймон набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул:

– Турели.

23

Суббота, 7 мая 1429 г.

Турели

Саймон был благодарен коридору памяти, который медленно и методично воспроизводил картины прошлого. Он помогал ему запомнить то, что действительно когда-то происходило именно так, как он видел это сейчас, а также давал ему возможность осознать, что происходящее не его реальность, не его настоящее.

Турели.

Он видел его с тыльной стороны, через водную гладь, где когда-то разобранные части Орлеанского моста соединяли его с городом. Сейчас подъемный мост соединял передний капонир с южным берегом Луары, и если бы не он, то фортификационное укрепление превратилось бы в самый настоящий остров.

С той стороны моста громадой возвышался форт. Орлеанский бастард называл его одним из самых мощных укреплений, когда-либо построенных. Он знал, что говорил, потому что это именно он приказал при строительстве увеличить первоначальную кладку укрепления, чтобы осаждавшие английские войска не смогли захватить Турели. Изначальный план полностью провалился. Англичане не только его захватили, но и дополнительно укрепили сооружение. Изначально при строительстве форт не был укреплен со стороны Орлеана, поэтому англичане возвели бульвар. Он защищал форт со стороны города. По оценкам Орлеанского бастарда, Турели обороняло около тысячи английских солдат, здесь же была сосредоточена бо́льшая часть английской артиллерии.

Первую линию обороны составлял частокол из заостренных бревен, направленных под углом в сторону нападавшего противника. За частоколом был земляной ров – три метра шириной и шесть метров глубиной. Мягкая земля рва сама по себе тоже могла считаться линией обороны: упав в ров, трудно было оттуда выбраться. Стена бульвара составляла двадцать метров в длину и двадцать пять метров в ширину, за ней располагалось подобие внутреннего двора, где находились пушки и много солдат, вооруженных ружьями, луками, пиками и боевыми топорами. Барбакан от четырехугольного укрепления Турели отделял ров с водой, через который был перекинут мост, под ним текли воды Луары.

Саймон знал: несмотря на принятое решение, французские капитаны, как и Жанна, провели предыдущую ночь в лагере. С восьми утра французские пушки начали обстрел бульвара, ядра падали на деревянный частокол. Казалось, земля сотрясалась от грохота пушек и от ударов свинцовых ядер в деревянный частокол. Как стая огненных мух, жужжа, летели стрелы и, попав в цель, вспыхивали ярким пламенем. Не было конных воинов, только тяжеловооруженные пешие солдаты.

– Прекратить огонь! – разнесся приказ Дюнуа, который потонул в общем шуме боя. – Прекратить огонь!

Французская артиллерия замолчала.

– Вперед, мои храбрые воины! – раздался призыв Жанны, голос чистый и звонкий. В руках она держала свой штандарт и, как и все, была пешей. – Заполняйте ров! Преодолеем бульвар!

С ревом широким потоком солдаты бросились вперед. Одни хватали разбитые на части бревна частокола и бросали их в ров. То, что недавно было преградой, сейчас превращалось в мост. Другие – среди них бежал и Габриэль – бросали в ров охапки хвороста, которыми запаслись ночью. Бросив первую охапку, юноша поспешил назад за следующей.

Он знал, что в данный момент представляет собой прекрасную мишень. Но единственным способом для французов попасть во внутренний двор было подобраться к стене и приставить штурмовые лестницы, а уже по ним забраться наверх. Не только осколки бревен и хворост заполняли ров, туда падали тела сраженных и лежали в неловких, скрюченных позах. У Габриэля при виде этих тел сделалось в животе неприятно пусто. И некогда было думать о том, чтобы достать трупы и перенести подальше от места сражения. Они погибли за Францию и даже после смерти продолжали ей служить. Подбегая ко рву с очередной охапкой хвороста, Габриэль услышал доносившиеся оттуда истошные вопли раненого солдата, умолявшего о помощи. Лучник, сжалившись над ним, прекратил его мучения. Крики стихли.

Вскоре ров был практически засыпан бревнами, хворостом, телами погибших и умирающих, по полю битвы разнеслась новая команда:

– На штурм! На штурм!

Солдаты тащили штурмовые лестницы, одним концом ставили их в ров, другой прижимали к стене бульвара. Габриэль, приставляя лестницу к стене, поднял голову и увидел, что Жанна их всех обогнала, ловко взбираясь вверх, и уже преодолела половину своей лестницы.

Юноша подбодрил девушку криком.

И вдруг мир перевернулся. Все будто остановилось и стихло, когда он увидел, как Жанна опасно наклонилась назад, оторвалась от лестницы, раскинув руки, как крылья, и полетела вниз, в гущу солдат, словно хотела совершить прыжок веры.

«Нет! – закричал Габриэль. – Жанна! Жанна!»

Он бросил лестницу и, не обращая внимания на стрелы и пули, побежал, расталкивая французских солдат, понесся к ней на всех парах.

Он и еще двое солдат подхватили Жанну и понесли с поля боя. Стрела под углом вошла ей в грудь у правого плеча на добрых пятнадцать сантиметров, угодив в зазор между латным воротником и нагрудником.

«Завтра кровь истечет из моего тела… вот здесь, скорее всего у плеча…»

Они несли ее с предельной осторожностью, но полностью избежать тряски не удавалось; при каждом толчке лицо Жанны морщилось от боли и она пронзительно вскрикивала. Ее крик разрывал сердце Габриэля.

– Мои голоса, – пробормотала Жанна, – они… не сказали, что будет так больно… – Она разрыдалась, слезы ручьями текли по ее потному и грязному лицу, такому красивому даже сейчас. Однако привычный юноше свет оно больше не излучало, и это вызвало у Габриэля ужас.

Они опустили Жанну на траву.

– Лежи и не двигайся, – велел ей Габриэль.

– Плохо дело, – раздался голос непонятно откуда взявшегося Ла Гира. Он должен был возглавлять атаку на левом фланге.

– У меня есть амулет с травами, – сказал один из солдат. – Вот… можно приложить к ране, это…

– Нет! – на удивление твердо сказала Жанна. – Я лучше умру, но не сделаю ничего против воли Бога!

– Жанна, – окликнул ее Габриэль, медленно она перевела на него покрасневшие от боли глаза, они встретились взглядами. – Жанна… ты не умрешь. Господь тебе не позволит. Ты еще не сняла осаду Орлеана.

– Это сделаешь ты, – тихо улыбнулась девушка.

«Нет, нет…»

– А как же король? Ты должна привести его в Реймс! – Габриэль поднял голову; Ла Гир умоляюще смотрел на него, словно просил уговорить Жанну остаться.

Дева на мгновение – которое длилось целую вечность – закрыла глаза. Затем резко их открыла, сцепила зубы и глухо застонала, левой рукой сжала стрелу и начала вытаскивать. Ее лицо неожиданно засияло, несмотря на то что она кричала, удивляясь, с какой болью наконечник стрелы покидал ее тело, разрывая плоть. Из раны хлынула кровь.

Бог не призовет ее. Она не умрет. Не сегодня.

Картина поблекла, поглощенная серым туманом коридора памяти.

– С тобой все в порядке?

Саймон кивнул и облизал губы.

– Я знаю, что в тот день она не умерла, – сказал он.

Но Габриэль этого не знал.

– Тебе нужен перерыв?

– Нет, – ответил Хэтэуэй, – продолжаем.

Он уже так долго сопровождал Жанну на ее пути… Ему непременно надо стать свидетелем ее легендарной победы, которую в наши дни Орлеан отмечает десятидневным фестивалем в память о Жанне д’Арк.

Туман вновь материализовался в форт Турели, но уже без шума и суеты битвы.

– Жанна, мне очень жаль, – проговорил Орлеанский бастард, – люди устали и проголодались.

Девушка уже была в латах, закрывавших ее забинтованную грудь. Лицо у нее было бледное и осунувшееся, и тем не менее никто бы не догадался, что она ранена.

– Я понимаю, – сказала Жанна; капитаны удивленно переглянулись. – Я скоро вернусь.

Она поднялась и в сгущавшихся сумерках направилась к тому, что осталось от брошенного без присмотра виноградника. Габриэль вскочил, чтобы последовать за ней, но она подняла руку и передала ему свой штандарт.

– Не в этот раз, – сказала Жанна и ушла, ее тень смешалась с вытянутыми вечерними тенями.

Габриэль еще долго смотрел ей вслед, но в конце концов вернулся к капитанам. Настроение у всех было мрачное, ужинали молча. Сражение длилось весь день. Пушки разрушили часть бульвара, но англичане дрались отчаянно. Французы ставили и ставили лестницы, англичане их сбрасывали. Или же позволяли французам подняться к гребню укрепления и разделывались с ними копьями, боевыми топорами и молотами.

После того как раненая Жанна покинула сражение, боевой дух французов упал, и сейчас, с приближением ночи, все, включая Габриэля, чувствовали себя изнуренными.

Орлеанский бастард обвел взглядом Ла Гира, де Рэ и Габриэля и тихо произнес:

– Скоро совсем стемнеет, надо отступать. Я пошлю сигнал ополченцам, чтобы и они остановили штурм.

– Жителям Орлеана? – удивился Габриэль.

– Не только мы сражаемся, Лаксарт, – усмехнулся де Рэ. – Есть несколько направлений действий. Турели штурмуют с разных сторон.

– С разных сторон? – недоуменно переспросил Габриэль. Со стороны моста? Это он понимал. Но откуда еще?

– Увидишь, – пообещал де Рэ. – Это будет великолепно!

– Но мы потеряем завоевания сегодняшнего дня! – возмутился Ла Гир.

– Какую-то часть, но не все, – настаивал Орлеанский бастард. – Без Жанны солдаты…

– Солдаты не останутся без Жанны. – Они обернулись на ее голос. За разговором они не заметили ее возвращения. И хотя под глазами у нее были темные круги, она улыбалась и ее лицо светилось. – Жанна здесь, она с ними, и Отец Небесный со всеми нами.

Не дожидаясь ответа, она взяла из рук Габриэля свой штандарт, развернулась и пошла, одна, по направлению к бульвару.

– Жанна, подожди! – крикнул Дюнуа.

Но вокруг уже копошились солдаты, надевая те части лат, которые они позволили себе снять перед ужином. Усталость с них словно рукой сняло, боевая решимость вновь наполнила их сердца. Габриэль поддался порыву, натянул латные перчатки, надел шлем и последовал за Девой.

Был золотой час перед сумерками, когда солнце низко склонилось к горизонту и земля купалась в золотом свете, словно в сиянии самого Отца Небесного. И этот небесный свет сглаживал уродство, оставленное на земле кровавой битвой. Но он не мог сровнять с землей бульвар, усеянный английскими солдатами. Бульвар продолжал выситься устрашающей громадой.

И перед ним стояла Жанна Дева.

В одной руке она держала свой штандарт, в другой – меч Эдема. Казалось, сталь ловила лучи заходящего солнца, но только солнце никогда не могло так отражаться от земной стали и рассыпаться алмазными искрами.

– Гласдейл! – крикнула Жанна. Габриэлю почудилось, что ее крик эхом отозвался у него в груди, и он прижал к сердцу руку. Он не мог оторвать глаз от юной девы, стоявшей прямо и гордо, как древко ее штандарта, сиявшей, как ее чудесный меч. – Гласдейл, сдавайся! Сдавайся Отцу Небесному! Ты, кто называл меня шлюхой… Мне жаль твою душу и души твоих солдат. Сложи оружие, или сегодня вы все отправитесь к Богу!

На этот раз над ней никто не глумился. Английские солдаты были потрясены и молча смотрели на нее. Они, по всей видимости, сочли, что стрела сразила насмерть арманьякскую шлюху, и вот она явилась и стояла перед ними так, будто никакого ранения не было, и просила их – практически умоляла – сдаться.

Но было слишком поздно.

Страшный грохот сотряс вечерний воздух. Последовали душераздирающие крики раненых. За бульваром черный дым и оранжевые языки пламени поднялись к небу.

Жанна обернулась к солдатам, ее лицо сияло ярче пламени пожара.

– Жители Орлеана перешли мост, чтобы сражаться вместе с нами! Турели горит! За мной!

Она воткнула древко знамени в насыпь бульвара и, потрясая мечом, побежала вперед. Габриэль с радостным криком ринулся с лестницей к стене. На этот раз взбиравшиеся по лестницам французские солдаты не встречали сопротивления. Англичане, спасая свои жизни, метались во внутреннем дворе.

Габриэль взобрался на гребень бульвара, и хаос открылся его глазам.

Подъемный мост, соединявший бульвар с самим бастионом Турели, исчез. Во рву плавали его горящие останки, тонули упавшие в воду англичане, доспехи, которые недавно защищали их от смерти, сейчас своей тяжестью тянули их на дно. Чтобы не сгореть в огне, англичане срывали с себя латы и прыгали в воду. Те, кому во время взрыва посчастливилось оказаться во внутреннем дворе, сейчас оказались зажатыми между стеной огня и волной французских солдат, хлынувших широким потоком через земляной вал.

– Сдаемся! – кричали англичане с ужасным грубым акцентом, бросали оружие и поднимали руки. – Сдаемся!

Стоя на гребне бульвара, который несколько часов назад казался неприступным, Жанна Дева кричала:

– Солдаты Франции! Город наш!

Прошло много времени, прежде чем Жанна и Габриэль смогли вернуться в дом Буше. Там ее рану промыли и наложили повязку из мягкой ткани. После чего ей и ее свите подали ростбиф в вине. Рядом с Жанной за столом сидели два ее герольда, освобожденные в Турели. Вместе с ними из английского плена освободили многих французов.

Габриэлю стало известно, что, пока армия атаковала Турели со стороны бульвара, храбрые жители Орлеана пошли в атаку с северной стороны, они перебросили несколько бревен и труб водостока через разрушенные пролеты моста и по ним устремились к форту. Среди перепуганных насмерть англичан были такие, что клялись, будто видели наступавшего на них самого архангела Михаила с сонмом ангелов. Когда об этом спросили Жанну, она буднично ответила, что архангел Михаил не появлялся на поле битвы, но, несомненно, Господь был на стороне французов.

По приказу Жанны заранее припасли брандер – барку, которую нагрузили смолой, паклей, хворостом и другими горючими материалами, – и, когда англичане обратились в бегство и столпились на узком подъемном мосту, соединявшем форт с берегом, французы подожгли и пустили брандер вниз по течению. Ударившись о деревянный настил, брандер поджег его. Уильям Гласдейл в этот момент был на подъемном мосту, он упал в воду и пошел ко дну под тяжестью своих доспехов – как и предсказывала Жанна, он отправился к Богу.

Люди ликовали – Жанна в ту ночь вернулась в город по наскоро сооруженному мосту, – но радость омрачалась смертью, пожаром, смрадом горелой плоти, криками умирающих, которым помогали избавиться от мучений коротким взмахом боевого топора или метко пущенной стрелой.

Габриэль застал Жанну за грустными раздумьями, и ему было тяжело видеть ее такой. Девушка вяло ковырялась в тарелке, когда почувствовала на себе его взгляд и обернулась. Лицо у нее было усталое, осунувшееся, растерянное и лишь слегка озаренное ее удивительным светом.

– Война – это невыносимая жестокость, даже если она ведется во имя Бога, – тихо произнесла Жанна. – Моя душа болит за всех, кто лишился сегодня жизни. Если бы только они сдались… – Ее голос оборвался. – Мы захватили Турели, но осада Орлеана еще не снята. Посмотрим, что день грядущий нам готовит.

Воскресенье, 8 мая 1429 г.

Спящая Жанна была похожа на обычную девочку.

Ее лицо не излучало света, не горело вдохновением, не сияло улыбкой, по нему не текли горькие слезы. Это было просто лицо спящей юной девушки, которой не дашь и семнадцати.

Вчера они одержали великую победу, но путь к ней отнял у Жанны много сил, как физических, так и душевных. И сейчас Габриэль смотрел на нее и очень не хотел ее будить. «Придет день, – подумал он, – и Бог не призовет тебя вершить Его волю на земле, и ты снова станешь простой девушкой. Без меча Эдема, без знамени, без доспехов, крови и криков ужасной бойни. Ты будешь просто самой собой».

– Жанна, – ласково позвал Габриэль, – англичане закопошились.

Несколько минут назад они заметили движение на английской стороне. Их враги организованным порядком стекались со всех бульваров, до которых французы еще не добрались.

Жанна мгновенно распахнула свои синие глаза, в которых покой смешался с тревогой, и, как всегда, Габриэль был поражен их чистотой и глубиной. Спавшая рядом с ней Флер сонно заморгала и что-то пробормотала.

– Где? – не успев толком проснуться, спросила Жанна.

Габриэль рассказал. Она позвала оруженосцев, которые помогли им облачиться в доспехи.

Флер, ломая руки, стояла и с тревогой наблюдала за их поспешными сборами, ее красивое лицо выражало растерянность.

– Я ни на что не гожусь, – пробормотала она. – Как бы я хотела отправиться с вами! – Она порывисто поцеловала Жанну и Габриэля в щеку. – Я знаю, Господь сохранит вас обоих, – сказала она на прощание.

Жанна с Габриэлем пешком перешли Орлеанский мост. Когда они вошли в палатку капитана на противоположном берегу Луары, то застали Дюнуа, Ла Гира, Жиля де Рэ и еще нескольких человек за жарким спором.

– Что происходит? – строго спросила Жанна.

– Раздери нас черт, если бы мы знали, – ответил Ла Гир.

– Не ругайся, – оборвала его Жанна, но без злости или раздражения и перевела взгляд на Орлеанского бастарда.

– Они строем двигаются на запад, – сказал Дюнуа. – Возможно, планируют объединить силы и нанести решающий удар…

Габриэль знал, что обе стороны за два дня потеряли многих людей. Одна атака может унести еще несколько сот, и тогда англичане могут одержать верх.

– Сегодня воскресенье, – сказала Жанна. – И я говорю, что мы не будем нападать первыми.

– Что? – возмутился де Рэ. – Если мы пустимся за ними прямо сейчас…

– Нет! – выкрикнула Жанна. – Бастард, ты говоришь, они идут строем?

В этот момент один из рыцарей Дюнуа засунул голову в палатку.

– Сеньор, они здесь, но они не атакуют, – сообщил он.

Все как один бросились из палатки, чтобы посмотреть собственными глазами. Рыцарь сказал правду. Англичане подошли достаточно близко – настолько, что можно было разглядеть их лица, и они продолжали прибывать.

– Выстраиваются для битвы, – пробормотал Ла Гир, и все с ним согласились.

– Давайте и мы их встретим таким же образом, – сказала Жанна. – Бастард, выстраивай солдат точно так же. Всех выстраивай. Первыми мы нападать не будем, но скажите солдатам, что, если англичане атакуют нас в воскресенье, мы будем сражаться с благословением Отца Небесного. А если же англичане решат уйти, они уйдут с миром, с благословением Бога.

«Жутковато, – подумал Габриэль, – видеть врага так близко и в таком несметном количестве и к тому же в бездействии». Его сердце колотилось, когда он вскочил в седло и пустил коня рысью, чтобы не отставать от Жанны, выехавшей в открытое поле. У них за спиной выстраивалась французская армия и ополченцы.

Прошел час, и все это время слышен было лишь топот копыт и лязг доспехов. И вдруг один из предводителей англичан нарушил линию и неспешным шагом выехал вперед.

– Это Толбот, – процедил Дюнуа, направляя коня навстречу английскому полководцу.

– Остановись, бастард, – окликнула его Жанна, – поеду я. – Она оглянулась на Габриэля и покачала головой, приказывая тем самым не сопровождать ее.

Юноша кивнул, хотя в груди у него сердце учащенно забилось, когда он смотрел, как Жанна одна поехала навстречу легендарному полководцу.

Медленно, но решительно Джон Толбот обнажил меч, но оставил его опущенным вниз. Габриэль почувствовал, как французское войско разом напряглось, а англичане застыли в ожидании команды. Стоило Толботу поднять меч, и стена англичан двинулась бы на французов.

На удивление Габриэль не чувствовал тревоги. Он наблюдал, как Жанна вслед за Толботом обнажила свой меч Эдема. Он вспыхнул и рассыпался искрами, узкий клинок стали терялся в ореоле свечения, словно Жанна держала в руке не меч, а маленькое солнце. За спиной у Габриэля французская армия облегченно выдохнула, а по английской армии пробежала легкая волна беспокойства. Юноша гадал, видит ли Толбот Жанну и то, как сияет меч в ее руке.

Английский полководец медлил еще несколько долгих мгновений. Потом величественно кивнул и спрятал свой меч в ножны. Поднял вверх пустую руку, резко развернул коня и легким галопом поскакал назад.

Англичане не как один, но достаточно слаженно повернулись и начали уходить с поля боя.

Жанна развернула коня и оказалась лицом к своей армии. Ее лицо сияло так же ярко, как и ее меч, который она не поднимала, чтобы кто-нибудь не принял это за сигнал к атаке. Она спрятала его в ножны и, подняв высоко свой штандарт, галопом поскакала перед войском и ополчением, и войско взревело, славя Отца Небесного и Орлеанскую деву.

Осада Орлеана продолжалась почти семь месяцев.

Жанна Дева сняла ее за десять дней.

24

– Как вы себя чувствуете? – В голосе Виктории явственно слышалось беспокойство.

Саймон не знал, сколько еще он сможет делать вид, будто все отлично и у них хорошие партнерские отношения. К счастью, Виктория списывала его усталость на влияние «Анимуса». Хэтэуэю это было только на руку.

– Думаю, я могу позволить себе небольшой перерыв.

– Думаю, я впервые слышу, что вы просите сделать перерыв.

– Все когда-нибудь бывает впервые, – ответил Саймон.

– Сейчас время обеда, не хотите перекусить? Мы только что наблюдали великое событие в жизни Жанны и Габриэля… и Саймона Хэтэуэя.

Он выдавил из себя неловкий смешок.

– Думаю, закажу что-нибудь в офис, там и перекушу. Упорядочу свои заметки, о которых вам говорил за завтраком.

Виктория сняла с него шлем.

– Думаю, это мудрое решение, Саймон, – сказала женщина. – У вас есть идеи, почему меч в руках Жанны оживает и начинает светиться?

– Пока никаких, – признался профессор. – Мы поговорим на эту тему, когда я соберусь с мыслями.

Доктор Бибо помогла ему освободиться от ремней и тепло улыбнулась:

– Я чувствую себя в какой-то степени вашим оруженосцем, помогающим вам надеть и снять доспехи «Анимуса».

– Должен признать, у вас это хорошо получается, но, слава богу, на моих доспехах нет крови, как на доспехах Габриэля.

Саймон надеялся, что это прозвучит как шутка, но как только слова сорвались с языка, он тут же пожалел о сказанном. Он знал, как ревностно тамплиеры относятся к тому, что считают целями ордена. Хэтэуэй не вполне понимал, что, черт возьми, он такого сделал – или может сделать, – что стало поводом для столь пристального внимания к нему, но если он перейдет черту дозволенного, тогда уж точно прольется его собственная кровь.

Мысленно Саймон вернулся к ритуалу инициации, каким восхитительным он ему показался – оригинальный, воспроизведенный с максимальной исторической достоверностью. Тогда он не осознавал, что ритуал, как и его клятва, были настоящими. И отступи он хотя бы на полшага от целей ордена, его теоретические исследования вряд ли уберегут его от наказания.

Саймон спустился с платформы «Анимуса» и направился к стеклянной витрине, на которой мирно покоился открытый деревянный футляр с мечом. Он пристально всмотрелся в артефакт, пытаясь разгадать его тайну.

– Саймон?

– Мм?

– Вы же знаете, что я в этом деле на вашей стороне?

Саймон растерялся настолько, что готов был потребовать от Виктории немедленных объяснений. Потому что он искренне хотел верить ей, но вместе с тем он полностью доверял Анайе, которую знал значительно дольше, чем Викторию. Единственное, на что он мог надеяться: она во всей этой интриге не главное действующее лицо.

Беззаботно, словно все идет так, как должно, он закрыл футляр и защелкнул замками.

– Возьму с собой в офис. Если что-то вспомню, на что не сразу обратил внимание, пусть он будет у меня под рукой.

Хэтэуэй похлопал рукой по футляру и направился к выходу из зала «Анимуса».

– Саймон, я не уверена, что вам можно это делать, – сказала Виктория, и снова голос ее звучал обеспокоенно.

Профессор остановился, обернулся и посмотрел на нее:

– Виктория, я директор Центра исторических исследований. И мне можно это делать. Вы что, думаете, я с ним отправлюсь прямиком в Британский музей или в аукционный дом «Сотби»? Завтра я его верну. – Он ободряюще улыбнулся и непринужденно кивнул в сторону лифта.

Пока Саймон шел по коридору к своему офису и нес футляр с бесценным мечом Эдема, будто это была коробка с розами, он кое-что понял.

Пора прекращать бояться.

Он, Саймон Хэтэуэй, сын и внук тамплиеров высокого ранга. Он тамплиер по праву рождения. Он был магистром до того, как его избрали одним из девяти – из девяти! – членов Внутреннего Святилища ордена. Пришло время вести себя в соответствии со своим положением. В чем преимущество состоять во Внутреннем Святилище, если за тобой следят? Или действуют по формуле Джорджа Оруэлла: «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие».

Что-то в его исследованиях заставило кого-то из тамплиеров – возможно, Риккина, а возможно, того, перед кем Риккин отчитывается, – сильно заволноваться. И это что-то не меч, потому что Саймон поклялся сделать все, что в его силах, чтобы вернуть мечу его мощь. И не информация об ассасинах, потому что он по долгу службы обязан находить и идентифицировать Наставников, потерянных в глубине веков.

Нет, тут что-то другое. Что-то такое, что Риккин, или тот, кому он отдает приказы, или тот, кому он сам подчиняется, не хочет, чтобы он, Саймон, это что-то нашел. Или, напротив, хочет, чтобы Саймон нашел, а он у него забрал. Это что-то – очень важное и опасное. Но Саймон больше ничего не будет бояться.

Пусть они утыкают жучками весь его офис, квартиру, машину и даже «Бурю». Пусть залезают в его компьютер и мобильный. Пусть заменяют наемных сотрудников на оперативных агентов или кого похуже. Все это не имеет никакого значения. У него есть книги, есть голова, по крайней мере на данный момент, и доступ к «Анимусу».

И он использует все это по максимуму.

Риккин сидел на заднем сиденье «роллс-ройса-фантома», вытянув ноги и рассеянно наблюдая за проплывавшими за окном улицами Лондона. Он разговаривал по телефону с дочерью. Через несколько дней он должен быть в Мадриде, и София ждет его приезда. Он прервал разговор на полуслове: сигнал телефона сообщил о поступившем сообщении. Алан посмотрел на экран, проверяя имя отправителя сообщения, и прервал разговор, пообещав Софии перезвонить позже.

Улыбка заиграла на его тонких губах, когда он прочел послание доктора Бибо: «О снята. Видела М в действии».

«Наконец-то», – пробормотал Риккин, набирая ответ.

«Когда потерян?»

«Пока неизвестно».

«Как скоро будут результаты?»

«Неизвестно».

Риккин перестал улыбаться и набрал: «Найдите безопасное место для разговора». После этого он перезвонил Софии и завершил прерванный диалог, а затем продолжил смотреть в окно. Начался дождь, холодный и довольно сильный, но улицы были еще полны народа. Прохожие горбились под одинаковыми черными зонтами – будто иные зонты иметь им кто-то запрещал, – прятались под навесами, находили укрытие, где можно было наскоро покурить, спорили за место в очереди на стоянках такси. Практически все лица – мужские, женские, молодые, старые – были либо злые, либо испуганные либо выражали тупую покорность.

– Вот они, «люди», – пробормотал Риккин.

Жалкие создания, о которых ассасины так пекутся. Но для него этот сброд с их ничтожными заботами ничего не значил. По его мнению, эти люди не имели никакой ценности для ордена, который так много принес в жертву и так много страдал во имя идеи усовершенствовать род человеческий, которая сама по себе была более достойной, чем все эти жалкие существа.

У Риккина на скулах заходили желваки, когда он начал искать в телефоне нужную ему информацию. Нашел – и в его черных глазах вспыхнули искорки. Генеральный директор «Абстерго» плотно сжал губы в напряженной задумчивости.

«Так-так, – пробормотал про себя Риккин, – двигаться вперед нужно очень осторожно. Предельно осторожно».

Мобильный завибрировал. На его требование поговорить Виктория ответила: «Хорошо».

– Как я должен понимать ваше «неизвестно»? – услышав голос Виктории, произнес Риккин, выделяя каждое слово.

– Буквально. Мистер Хэтэуэй упорно придерживается мнения, что мы должны воспроизводить события в хронологическом порядке, – сказала Виктория. – Он боится, что в противном случае нам не удастся создать полную историческую картину. Мне удалось лишь уговорить его не просматривать каждую симуляцию от начала до конца.

– Профессор Хэтэуэй не фильм в кинотеатре смотрит, – низким голосом промурлыкал Риккин. – Вы хотите сказать, что не можете дать мне краткий отчет о мече Эдема только потому, что какой-то зануда-историк любит хронологический порядок?

– Я предлагала ему двигаться вперед, но его общий замысел потребовал разделения на…

– Я знаю, что представляет собой этот его общий замысел, он красочно его живописал! – рявкнул Риккин, но тут же взял себя в руки. – Доктор, – продолжал он уже предельно любезно, – как вы думаете, почему я попросил вас докладывать мне лично?

– Честно говоря, сэр, не знаю, – ответила Виктория. – Нет никаких признаков, что в нем есть червоточина, которая не позволяет ему быть тем, кто он есть, – истинный тамплиер, потомок преданных ордену тамплиеров. Прекрасный исследователь и талантливый историк, преданный своей работе. И если вы, мистер Риккин, позволите выразить мое личное мнение, то могу сказать, что за несколько дней профессор Хэтэуэй получил потрясающие результаты, которые полностью подтверждают ценность его научного подхода. Мы нашли меч. Мы зафиксировали несколько эпизодов проявления его силы. Мы нашли не одного, а двух носителей большой доли ДНК Предтеч. Мы идентифицировали ассасинов в высшем сословии, включая до сих пор неизвестного нам Наставника, мы обнаружили на стене башни письмена, оставленные рукой самого Жака де Моле, которые по чьей-то воле или в силу объективных обстоятельств были уничтожены и до нас не дошли. Мы продолжим отслеживать историю меча, манеру, с которой Жанна с ним обращается, мы выясним, где он был потерян и как поврежден.

Риккин молчал так долго, что Виктория неуверенно окликнула:

– Сэр?

– Вы же знаете о нашем провале, – спокойно сказал Риккин.

– Провале?

– То, что случилось с Фрейзером.

– Да, сэр. Мне это известно.

– Вы дали Фрейзеру информацию, которая привела его к ассасинам.

Пришла очередь Виктории надолго замолчать.

– Да, я помню, что произошло, – сказала женщина после долгой паузы. – Хочу напомнить, что на тот момент я ничего не знала об истинной природе конфликта и о тех целях, которые преследовал орден тамплиеров.

Риккин, разумеется, был в курсе, в отличие от большинства сотрудников всех отделений компании «Абстерго». Вначале и Виктория Бибо ничего не знала об ордене, как все те жалкие болваны, мокнущие под дождем за окнами его машины, чья жизнь ограничена простейшими инстинктами – спать, пить, работать и время от времени получать удовольствие, чтобы забыть об убогости своего существования. Все это Риккина не интересовало, и мнение доктора Бибо он не собирался принимать в расчет.

– В результате мы вынуждены были уволить Эйдана Сент-Клера. Мы были близки к тому, чтобы уволить и вас. Вы знали об этом?

Риккин услышал в трубке сдавленный вздох. «А, – подумал он, – не знала».

– У вас было много друзей в «Абстерго индастриз», которые вас поддерживали, и впоследствии вы доказали свою преданность нам. Мы рады, что вы остались и не попали в руки ассасинов. Нам было бы очень неприятно видеть вас на их стороне.

– Я верю, что обе силы работают на благо людей, – сказала Виктория.

Ее слова разозлили Риккина.

– Неужели? – угрожающе произнес он.

– Да. Я только считаю, что у ассасинов неверные методы.

Иного Риккин не ожидал услышать.

– И наш профессор Хэтэуэй с вами согласен?

Конечно, Хэтэуэй думал так же. Немногословный исследователь никогда не давал повода усомниться в этом. Он любил аккуратность, порядок и традицию. Он никогда не хотел марать руки неблаговидными или сомнительными делами ордена, счастливо отсиживался в своей башне из слоновой кости, в то время как другие, как группа «Сигма» под руководством Берга или еще более засекреченные группы и индивиды, очищали мир, как сад от сорняков, от ассасинов, перебежчиков, еретиков – всех, кто жаждал уничтожить орден.

Но Риккин просчитался. Доктор Бибо, вместо того чтобы потерять присутствие духа после завуалированного обвинения, выразила открытое сопротивление:

– Мистер Риккин, в мире есть многое, чего я не знаю и не понимаю. Но я умею правильно оценивать моих пациентов. Несомненно, есть одна причина, по которой вы… меня не убрали. Я взаимодействую с ним не как с коллегой, а как с субъектом исследования.

– И он об этом не подозревает, не так ли?

– Он знает, что я изучала его досье и что я тщательно веду мониторинг его состояния во время пребывания в «Анимусе» и после.

– И тем не менее вы сейчас разговариваете со мной. – Он поймал ее и, как удав, начал сжимать кольца. – Ну а что же вы скажете о врачебной тайне, доктор? Не считаете нужным ее хранить?

– Вы просили меня…

– …докладывать о результатах его работы и давать свои комментарии. И делать это как коллега по работе. И вы это делаете. И я, и орден вам благодарны за работу. Но нельзя сидеть на двух стульях одновременно, доктор Бибо.

Возникла пауза. Риккин ждал. Он знал великую силу терпения. И услышал, как женщина тихо сказала:

– Я верю в идеи и принципы ордена тамплиеров. Я также верю в то, что делает профессор Хэтэуэй. Я верю в его здравый ум и доброе сердце, и я вижу, как он погружается в симуляции с искренним желанием служить ордену и с таким же искренним желанием найти историческую правду. И не будете же вы, господин Риккин, утверждать, что между этими двумя желаниями существует непримиримое противоречие?

– Правда, как и красота, – спокойно произнес Риккин, – существует только в глазах смотрящего.

– Я дала клятву, – сказала Виктория. – Я поклялась защищать идеалы и принципы ордена. Никогда не разглашать наши секреты и то, чем в действительности мы занимаемся. Хранить все в тайне до конца моих дней, чего бы мне это ни стоило. – От сдерживаемого негодования голос ее звучал резко. – И Саймон ведет себя таким же образом. И никто из нас не собирается нарушать данную клятву. Даю вам слово, что я немедленно поставлю вас в известность, если почувствую в профессоре Хэтэуэе малейшие признаки колебания, и тогда поступайте так, как считаете нужным. Но до той поры и пока вы меня не отстранили, позвольте мне делать мою работу. Сэр.

От внимания Риккина не ускользнуло, что Бибо назвала Хэтэуэя по имени.

– Я хочу знать, как вернуть мечу его силу. Я хочу, чтобы его вновь можно было использовать. Не позволяйте Хэтэуэю заниматься ерундой. Надеюсь, я четко выразил свои пожелания. Мы продолжим наш приятный разговор, как только у вас будет что мне рассказать.

– Да, сэр.

Алан Риккин завершил разговор и откинулся на спинку сиденья. Нет величия и благородства на улицах Лондона, силы мысли и духа в парламенте и гениальных прозрений в искусстве. Вот к чему привели мир безудержные эксперименты с демократией. И ассасины трубят, что именно такой мир и должен существовать. Чтобы направлять человечество, нужна твердая рука – орден тамплиеров. Как и в былые времена, миром правят деньги и жажда власти, но в современном мире они редко сочетаются с глубиной видения и понимания.

Этим обладали создатели «Абстерго». Великие магистры прошлых веков. Во имя ордена Жак де Моле позволил предать свое тело огню.

В голове Риккина прозвучали слова, святые для любого из тамплиеров: «Клянешься ли ты защищать принципы нашего ордена и те ценности, что мы исповедуем?»

Как говорил Шекспир, «вот в этом-то и загвоздка».

Он взял телефон, ввел код и стал ждать ответа.

Это Омега, оставайтесь на связи.

Поступили новые данные.

Фаза 2 Омега-104 близка к завершению. Предлагаю отстранить и заменить исполнителя.

Риккин задумался. Это окончательно решит проблему… но может привлечь ненужное внимание.

Нет. Перемещения будет вполне достаточно.

Принято к сведению. Фаза 1 Омега-105 завершена. Ожидаем дальнейших инструкций.

Запускайте Фазу 2.

Риккин задумался, прежде чем ответить. Но на размышления у него не было времени.

УС в случае крайней необходимости.

Принято к сведению.

Текст исчез с экрана телефона. Риккин вздохнул и задумчиво похлопал ладонью по колену.

УС.

Удалить и стереть.

Он надеялся, что Саймон не отклонится от нужного пути слишком сильно.

25

Хэтэуэй заказал в «Буре» корзину трудоголика, которая своим содержимым его не разочаровывала, и углубился в изучение книг. Несмотря на количество выпитого чая и искреннюю увлеченность предметом исследования, беспокойная ночь давала о себе знать, и он задремал. Вместо глубокого забытья он погрузился в водоворот тревожного видения: Жак де Моле в огне и дыму выкрикивает проклятие своим мучителям.

Саймон резко выпрямился, сердце в груди колотилось. Ну конечно, рассуждал он: Жанну д’Арк обвинили в ереси и сожгли на костре; Жак де Моле принял такую же мученическую смерть; их пути сошлись в башне Кудре, хотя эти два события разделяло целое столетие. Вполне естественно, что подсознание вспомнило о Великом магистре тамплиеров, так как с каждой симуляцией «Анимус» подводил его все ближе и ближе к смерти Жанны.

Явившийся во сне де Моле напомнил Саймону, что отдел криптологии не дал комментариев по оставленным на стене башни письменам. Он знал, что Виктория предварительно перевела латинский текст – криптологи тем не менее должны были дать свое одобрение, – но он был так увлечен поисками меча и был таким усталым, что забыл спросить у нее, что она там напереводила. Саймон снял очки, потер глаза, встал, потянулся и, глядя на компьютер, громко сказал: «Криптология».

Он присел на край письменного стола и ждал, когда на экране лого «Абстерго» уступит место добродушной физиономии Закария Моргенштерна.

– Профессор Моргенштерн, рад вас видеть.

– Приветствую вас, профессор Хэтэуэй! Поздравляю с повышением! Чем могу быть полезен?

Дружеское приветствие и поздравление застало Саймона врасплох.

– Я хотел бы узнать, как дела с расшифровкой послания де Моле, оставленного им в Шиноне. Мы отправили его в ваш отдел пару дней назад.

Профессор нахмурил лоб, и его учтиво приветливое лицо сделалось еще более морщинистым.

– Не вполне уверен, что понимаю вас. Конечно, мы все знаем о существовании послания. Извлекли из «Анимуса» новую информацию?

Саймон похолодел:

– Доктор Бибо с вами не связывалась?

– Последние несколько дней с нами не связывалась ни Бибо, ни кто-либо еще. Хотите, чтобы я проверил?

– Нет-нет, все в порядке. Я сам с ней поговорю. Возможно, ей потребовалось время, чтобы дополнительно поработать с посланием. Уверен, мы с вами еще свяжемся. Спасибо. Будьте здоровы.

Лицо Моргенштерна не сразу исчезло с экрана.

Саймон был совершенно сбит с толку. Послание де Моле оказалось пустяком, который и выбросить не жалко? Такая неожиданная находка может осчастливить любого из таких ребят, как Моргенштерн – да и сам Хэтэуэй, – которые всю жизнь только и занимаются тем, что ищут в далеком прошлом новые факты. Но эти факты ни на что реально не влияют, поэтому у Виктории не было причин считать расшифровку послания чем-то срочным.

С другой стороны, причин не отправлять послание на дешифровку у нее тоже не было.

И вдруг Саймон остро почувствовал, что за ним следят. Спокойно он вернулся в свое удобное кожаное кресло и взял одну из книг о Шиноне. Листая, он останавливался на отдельных отрывках, затем, словно случайно, натолкнулся на абзац о послании Жака де Моле на стене башни.

«Анимус» открыл ему одну важную особенность – воспоминания своего предка он помнит более четко, чем события собственного прошлого. Разумеется, у Виктории на этот счет имелась своя теория – поскольку для субъекта эта информация новая и необычная, восприятие обостряется. Как бы то ни было, но слова и знаки отпечатались в его памяти четко и ярко. Габриэлю велели внимательно их рассмотреть, и Саймон сделал это вместе с ним. До сего момента ему было недосуг этим заняться, но сон плеснул масла в огонь.

Прошло несколько дней, и картина виденного немного поблекла, или, возможно, на нее наложились более свежие впечатления, но в память врезался один рисунок. Он особенно выделялся – профиль, очевидно, тамплиера, смотрящего на солнце, которое больше походит на перевернутую слезу или каплю дождя или крови, а возможно, щит. Саймон не знал, как интерпретировать это изображение. Рисунок солнца, которое в далеком прошлом видел Габриэль, ничем не отличался от других рисунков – невыразительный барельеф, только и всего.

Но солнце, запечатленное на фото в двадцатом столетии, представляло собой достаточно глубоко выдолбленное отверстие. Насколько глубоко, по фотографии было не определить, но тот, кто оставил его в стене донжона, потратил уйму времени, чтобы сделать это углубление в каменной стене. С какой целью? Вероятно, чтобы потом чем-то его заполнить.

Заполнить… или спрятать что-то внутри и прикрыть сверху?

В это небольшое углубление более семисот лет назад что-то положили? И это сделал тамплиер, возможно сам Жак де Моле? И это что-то было предназначено человеку понимающему. Что это было – ключ, драгоценный камень, записка?

Частица Эдема?

Что-то было не так. Саймон понял это, когда одну из двух фраз, которые видел Габриэль на стене, он не нашел на поздней фотографии. Эта фраза была уничтожена.

Саймон закрыл книгу и взял в руки одноразовый телефон. Модель телефона соответствовала корпоративной, выданной ему «Абстерго», чтобы, если за ним следят, не вызвать мгновенного подозрения.

Он быстро нашел и установил «переводчик», набрал латинскую фразу, которую его подсознание выбросило на поверхность во вчерашнем сне, ту, что исчезла или была невидима на современной фотографии: «Si cor valet, non frangit».

Появился перевод: «Если сердце сильное, оно не разобьется».

Саймон не стал вовлекать в процесс Моргенштерна. Если он не участвует в тайном сговоре, то Хэтэуэй и не хотел его вовлекать. А если он в…

В кармане завибрировал корпоративный телефон. Саймон никак на это не отреагировал, просто положил одноразовый телефон в тот же карман, поднялся, сделал глоток чая и только после этого достал из кармана телефон, словно сообщение пришло только что.

Послание было от Виктории: «Как вы себя чувствуете?»

«Злюсь, нервничаю и хочу знать, что, черт возьми, происходит», – подумал Саймон. Но текст набрал иной: «Значительно лучше благодаря яйцам по-шотландски и кексам. Вот список, в 20:00 встречаемся у „Анимуса“, обсуждаем».

«Как удается быть в форме при такой диете?»

«Хорошая генетика», – ответил Саймон и, засунув телефон в карман, вернулся к письменному столу, и тут его взгляд упал на меч. Действительно, хорошая генетика. Он сел за компьютер и начал печатать.

Когда они с Викторией шли к лифту, футляр с мечом был у Саймона под мышкой.

– …Считаю это отличной идеей, мы сможем рационально использовать отведенное нам время, – говорила доктор Бибо, глядя на список, который он ей отправил. – Это хорошо сработало во время противостояния англичан и французов. Я не думала, что меч мог сыграть в этом какую-то роль, но в действительности его роль оказалась велика.

– Сохранилось много достоверных свидетельств, что Жанна никого им не убила, также она никогда не использовала меч как призыв к решительной атаке, – сказал Саймон.

– Ну, если не считать того момента, когда она отшлепала им шлюх, – усмехнулась Виктория.

Однако профессору было не до шуток.

– Ну да, – для приличия хмыкнул он. – Сохранились утверждения очевидцев о том, что, если на Жанну во время боя нападали, она отражала атаку именно мечом.

– До сих пор мы этого не видели, – сказала Виктория. – Можно было бы поискать этот временной отрезок. Жаль, что мы ограничены во времени, хотя сделано и так очень много.

«Сделали бы еще больше, если бы были настоящими партнерами», – зло подумал Саймон. Ему хотелось, чтобы Анайя ему ничего не говорила, но он понимал, что неведение для тамплиера – не счастье, а смертельная опасность.

– Предстоит сделать не меньше, – резко резюмировал Хэтэуэй. – И, как говорит Жанна, лучше сейчас, чем завтра. Сейчас, после ее удивительной победы под Орлеаном, дофин, должно быть, воспрянул духом. И поэтому на королевском совете, где присутствовали генералы и Жанна и где решался вопрос, каким должен быть следующий шаг, дофин выслушал мнение Орлеанской девы. Она настаивает на том, чтобы он в ее сопровождении ехал в Реймс на коронацию, а не в Париж или Нормандию, и армия уже начала расчищать путь для безопасного путешествия короля. Герцог Алансонский, который был назначен главой Луарской кампании, если быть до конца честным, всегда шел за Жанной.

Они вышли из лифта и, продолжая разговор, направились к залу «Анимуса». Саймон осторожно положил футляр с мечом на стеклянную витрину и поднялся на платформу.

– Складывается впечатление, что одна победа следовала за другой, – сказала Виктория, застегивая на Хэтэуэе ремни.

– Историки восхищаются этим фактом, – согласился Саймон. – Мы не можем недооценивать важность морального подъема армии. Очевидно, что после победы под Орлеаном французы получили надежду. До англичан доходили слухи о Божественной посланнице, непобедимой девушке, которая, где бы она ни появлялась, творила чудеса. В исторических летописях сохранилось свидетельство одного бедолаги, он описывал, какое уныние охватило английскую армию, когда распространилась новость о снятии осады. Помните Фастольфа?

В этот момент Виктория надела ему на голову шлем, и Саймон услышал ее голос уже в коридоре памяти, когда туман начал материализовываться.

– Это тот, что шел на помощь англичанам к Орлеану? Встречу с которым Жанна боялась проспать?

– Да, он. Она встретилась с ним. Фастольф добрался до берегов Луары, но с большим опозданием, поскольку его армия была сильно деморализована. Жанна, конечно, не выиграла Столетнюю войну, но она изменила ее ход. Луарская кампания состояла из пяти сражений, и во всех пяти французы одержали победу. Ну а теперь давайте посмотрим, что «Анимус» нам покажет в соответствии с созданным нами алгоритмом.

Суббота, 11 июня 1429 г.

Окраины Жаржо

«Здорово снова облачиться в доспехи», – подумал Габриэль. Почти месяц ушел на то, чтобы окружение дофина приняло решение. Наконец сторонники Жанны, которых она неустанно вдохновляла и которые вместе с ней шли на врага у стен Орлеана, снова собрались вместе на поле боя. Здесь были оба ее брата, Жиль де Рэ, Ла Гир и Орлеанский бастард. Хотя на этот раз армию возглавлял не он, а герцог Алансонский, что Жанну вполне удовлетворяло.

И Флер настояла, чтобы ее взяли с собой. Жанна с Габриэлем горячо возражали, но белокурая девушка проявила упорство под стать обожаемой ею Деве.

– Что я буду без вас делать? – настаивала Флер. – Ни одна дама благородного происхождения не захочет, чтобы ее дочери водили со мной знакомство. Сейчас они любезны со мной только благодаря тебе, Жанна. И как только ты уйдешь, меня прогонят. Все, чего я хочу, – быть подле тебя и видеть твое сияние. Спроси свои голоса.

Жанна спросила. Флер отправилась с ними.

Армия разбила лагерь в предместье Жаржо на расстоянии часа езды от стен города. В палатке герцога Алансонского все головы склонились над картой – шло обсуждение стратегии взятия города.

– Теперь перед нами стоят задачи, которые еще недавно решали наши противники-англичане, – сказал герцог Алансонский, – а именно: как взять укрепленный город?

– У англичан изначально было много пушек, огнестрельного оружия и пороха, – сказал Орлеанский бастард. – У нас нет данных о численности противника, но их за стенами города немало.

Жанна слушала, и ее раздражение росло, оно достигло апогея, когда она увидела общую нерешительность.

– Мы пришли сюда, – подала голос Жанна, – чтобы взять город, не так ли?

Бастард повернулся к ней.

– Именно так, и мы обсуждаем, как это сделать, – сказал он. – Возможно, нам придется придерживаться стратегии непрямого действия – по крайней мере, до того момента, пока у нас не будет точных сведений о численности живой силы противника и о том, какое у них оружие и в каком количестве.

Жанна, теряя терпение, раздраженно выдохнула:

– Не нужно бояться числа англичан и тех трудностей, которые могут встретиться на пути к победе. – Рука Жанны легла на эфес меча, другую она прижала к груди. Лицо Девы сияло непоколебимой убежденностью, и мужи, опытные в боевых действиях, заметно приободрились.

– Примем компромиссное решение, – сказал герцог Алансонский. – Вначале выгоним противника из окрестностей города. Дадим им возможность сдаться. Как только там укрепимся, атакуем сам город.

26

Туман сгустился и стал стенами Жаржо, и выглядели они уже не так, как днем ранее. В результате интенсивной бомбардировки с использованием пушек и осадных машин одна из крепостных башен была полностью разрушена.

Французы устремились на штурм городских стен. Один английский солдат, настоящий великан, ловко владея всем, что попадало ему под руку, стал настоящим кошмаром для соотечественников Жанны: он без устали сбрасывал приставленные к стене лестницы со всеми взбиравшимися по ним французскими солдатами и осыпал их дождем тяжелых железных ядер. Когда же он наконец был сражен метким выстрелом кулеврины, привезенной из Орлеана, французы преодолели стену.

С победными криками Габриэль атаковал ближайшего к нему англичанина. Юноша едва успел развернуть меч, прежде чем отбил ответную атаку. В конечном итоге ему удалось сбить противника с ног, но тот и лежа сумел отразить удар юноши. Подняв левую руку, англичанин открыл не защищенную латами часть подмышки, туда и вошел кинжал Габриэля.

Он вытащил его, и брызнула кровь. Тяжело дыша, юноша выпрямился и нашел глазами Жанну. Она была в самом центре сражения – никогда не пряталась за спины солдат. Его сердце радостно забилось, когда он увидел Жанну на коне с развевавшимся штандартом. Она подняла меч, и Габриэлю стало необыкновенно легко, а тело наполнила сила. «Нас нельзя победить, пока она и ее меч с нами».

Вдруг Жанна натянула поводья и остановилась, она крутила головой по сторонам, пока не увидела Габриэля.

– Габриэль! – крикнула Жанна. – Убегай отсюда! Торопись, иначе машина убьет тебя! – Она показала на солдата, зажигавшего на вершине стены бомбарду.

Пока тот определялся с целью, Габриэль что было мочи пустился бежать подальше от стены, туда, где Жанна возвышалась на своем нетерпеливо танцующем боевом коне. Жанна нагнулась, коснулась его рукой, словно хотела убедиться, что он цел и невредим, и улыбнулась. Легким галопом она поскакала вдоль стены, Габриэль побежал за ней и в этот момент услышал за спиной оглушительный гул.

Это был один из отвратительных звуков боя, и Габриэль научился не обращать на них внимания, но именно этот заставил его оглянуться.

Французский солдат, который не услышал предупреждения Жанны, лежал во рву. Вместо головы – месиво в луже крови.

Габриэль отшатнулся, его затрясло, он перекрестился и бросился догонять Жанну.

Она успела подъехать к стене и уже взбиралась по приставленной к ней лестнице. На мгновение остановившись, девушка потянулась к мечу на левом бедре. Не успев вытащить его, Жанна обернулась и что-то сказала французскому солдату, но что именно, Габриэль не расслышал в грохоте боя. Какое-то движение привлекло его взгляд, и он застыл на месте.

На стене английский солдат взял в руки большой камень. И пока Габриэль смотрел, не в силах оторвать взгляд от разворачивавшейся картины, солдат поднял камень…

…и бросил его в ничего не подозревавшую Деву.

– Жанна!

Габриэль не мог пошевелиться, не мог остановить летящий камень, ее слова раскатами грома прокатились в его голове: «У меня есть только один год, ну, может быть, чуть больше».

Жанна обнажила меч, и он вспыхнул светом. И в это самое мгновение камень ударился в шлем Жанны.

Ослепленный сиянием меча, Габриэль все же увидел, как шлем раскололся на две идеально ровные половинки и эти половинки полетели вниз, на землю, вместе с камнем, вместе с Жанной и с мечом, который она, падая, выронила из рук.

Ее подняли и поспешно понесли с поля боя. Габриэль, расталкивая всех и вся на своем пути, бежал за Жанной, выкрикивая ее имя.

– Слава богу, – сглатывая рыдания, произнес он, увидев, что Жанна открыла глаза.

Она растерянно моргала, не в силах сфокусировать взгляд, но все же заставила себя улыбнуться.

– Я в порядке, – сказала она. Под радостные крики ее поставили на ноги. И действительно, она очень быстро приходила в себя. – Мой меч… – начала было девушка, но один из солдат уже протягивал ей его. В руках рядового это был самый обычный меч, но как только его сжала рука Жанны, он вновь засиял. Девушка подняла его, оглядела солдат, готовых пойти за ней в самое пекло ада, и обратилась к ним с громким призывом:

– Друзья! Вперед! Наверх! Господь отрекся от англичан! В этот час они будут повержены нами!

Именно эти слова хотели услышать французы. Густой толпой они кинулись к лестницам, словно ничего больше не сдерживало их. Туман начал окутывать Саймона, и в этот момент он услышал крик: «Нет! Мы сдаемся, вы слышите? Мы сдаемся!» Кричали по-английски.

Но мольба о пощаде Саффолка раздалась слишком поздно, была слишком слабой и потонула в победном реве солдат, уверовавших, что они исполняют волю Бога и потому непобедимы.

Похоже, Виктория тоже услышала крик Саффолка.

– Герцог Алансонский принял предложение о сдаче?

– Он его не услышал, – ответил Саймон и помрачнел. – Предложение сдаться потонуло в хаосе боя. Часть англичан пыталась спастись бегством, но бежать было некуда. Многие попали в плен, большинство было убито. Самое ужасное то, что почти все пленные впоследствии были казнены.

– Жанна не могла отдать такой приказ!

– По всей видимости, она об этом даже не знала. Ни в одном известном нам источнике ее причастность к этим казням не упоминается.

– Меня это радует, в противном случае это бросило бы тень на ее светлый образ.

Слова Виктории задели Саймона, и почти против его воли слова слетели с языка:

– Однажды Жанна сказала: «Я боюсь только одного – предательства».

Возникла долгая пауза.

– Я работаю с молодыми людьми на год или два моложе Жанны. Мне трудно продолжать наши с вами изыскания, зная, какая смерть ее ждет в самом ближайшем будущем. Я могу только представить, насколько это тяжело для вас, – сказала Виктория.

«Нет, – подумал Саймон, – ты не способна это представить».

– Странно, – снова раздался голос доктора Бибо, – но, кажется, «Анимус» не хочет показывать нам следующий временной отрезок.

– Возможно, потому, что меч Эдема не играл существенной роли в последующих трех сражениях, – сказал Саймон. – На взятие, например, Мен-сюр-Луара ушел всего один день. К этому моменту в армии Жанны насчитывалось около семи тысяч человек. Обойдя город и замок, французы пошли в лобовую атаку на укрепления на мосту и к концу дня захватили их. Они оставили в замке свой гарнизон, чтобы англичане не смогли вернуть себе этот небольшой городок, а сами двинулись дальше, прямо к Божанси.

– Четвертое сражение Луарской кампании, – сказала Виктория.

– Все верно. По большому счету французы просто задействовали осадную артиллерию, которая била по защитным укреплениям города, пока англичане не сдались. Хотя в это время на помощь противникам французов подошел авангард армии Фастольфа – Толбота и в армии Жанны было неожиданное пополнение. Но мы должны отправиться в Пате. Это сражение стало зеркальным отражением битвы при Азенкуре и самым большим успехом Жанны д’Арк. Девушка настояла, чтобы французы преследовали Фастольфа и Толбота, отступавших к Пате. Она обещала герцогу Алансонскому, что… по его словам, Жанна сказала: «…даже если они спрячутся в облаках, мы и там их найдем. Сегодня у короля будет самая великая победа из всех, какие у него были прежде. Мои голоса говорят, что они наши».

– Так все и случилось, как я понимаю, – сказала Виктория.

– В английских первоисточниках с осторожностью упоминается две тысячи убитых и большое число пленных, включая Толбота. Захват в плен последнего не мог не порадовать Жанну.

– А потери со стороны французов?

– Три.

– Три тысячи… или сотни?

– Нет, всего три солдата. Раз, два, три. Сражение длилось не более часа, но, вероятно, Жанна его практически не видела. Англичане сидели в засаде, но их позиция была обнаружена: пробежал олень, они не удержались и закричали «ату».

– Вы шутите.

– Ни в коей мере. Большие дела зачастую определяют маленькие нюансы. В нашем случае – олень. Между прочим, это животное считается символом Иисуса Христа. Ну так вот, англичане вспугнули этого самого оленя, французы их засекли, а остальное я уже рассказал.

– Символ Христа выпрыгивает из кустов, чтобы предупредить французов. Невероятно!

– Пока Жанна владела мечом, ее нельзя было остановить, – сказал Саймон. – И… думаю, я знаю, где она его потеряла.

– Знаете?

– Возникла идея. Если следовать логике, что она непобедима, пока ее рука сжимает меч Эдема, то место ее первого настоящего поражения и есть место, где она его потеряла. Но я не намерен отправляться туда прямо сейчас. Прежде я хочу увидеть момент коронации.

«Хочу увидеть ее счастливой и гордой тем, что она выполнила волю Бога, – подумал Саймон. – Пусть на короткий миг, но хочу увидеть ее в ореоле славы и благодарности, которые она заслужила, прежде чем жизнь станет для нее адом».

– И я хочу побывать на коронации, – поддержала его Виктория.

Туман начал рассеиваться, открывая высокий неф и строгие линии стрельчатых готических арок Реймсского собора, расцвеченных белыми пятнами дневного света и цветными бликами витражей.

Габриэль, сверкая доспехами и выпрямив по-военному спину, стоял не в окружении других солдат, а среди своей семьи. Ради такого случая Дюран Лаксарт покинул родной Домреми, получив письмо сына о том, что армия двинулась маршем к Реймсу. Прибыла почти вся семья Жанны – ее отец Жак, который так боялся, что его маленькая Жанетта «сбежала с солдатами», стоял рядом со своей супругой Изабель. На первый взгляд они казались странной парой: Изабель – открытая и дружелюбная, Жак – устрашающе высокий и широкоплечий, с копной черных как смоль волос. Но Габриэль, успевший хорошо с ними познакомиться еще в Домреми, знал, что у Жака большое и доброе сердце и Изабель в этом ему под стать. С ними рядом стояли братья Жанны, не было только сестры, Катрин; девушка была слишком юной и болезненной, чтобы выдержать такое опасное путешествие.

Двери собора со скрипом открылись, толпа разразилась радостными возгласами, когда четыре рыцаря верхом на боевых конях, позвякивая доспехами, въехали внутрь. Это были стражи мирры Хлодвига, которым совершалось помазание всех королей Франции с 496 года. Согласно легенде, мирру принесли в собор четыре ангела, посланные Богом. Габриэль от товарищей знал, что многие из ритуальных предметов похитили англичане, лишь вчера в спешке покинувшие город. Они прихватили с собой и епископа Пьера Кошона, бывшего ректора Парижского университета. Ритуальные предметы враг мог украсть, но он не смог увезти с собой собор и, как оказалось, святую мирру Хлодвига.

Габриэль старательно сдерживал улыбку, найдя глазами Жиля де Рэ. Молодому барону выпала честь быть одним из стражей мирры. Зная взрывной характер де Рэ, забавно было видеть его в роли ангела-стража.

После пропевания псалмов первого молитвенного часа под своды Реймсского собора вступил дофин.

Рядом с ним самое почетное место занимала Орлеанская дева.

«Жанна!» – непроизвольно вырвалось у Габриэля, чье сердце, казалось, вот-вот разорвется от радости и гордости, переполнявших его. В руках Жанна сжимала древко своего знамени, держалась прямо и оттого казалась высокой. Она старательно прятала улыбку, но ее лицо… оно светилось восторгом, на нем ясно читалось чувство исполненного божественного долга. Сияние ее лица превосходило яркостью дневной свет, лившийся в собор через окна, и пламя свечей, он был ярче всего на свете, и Габриэль не мог оторвать взгляда от этого сияния. Он понимал, что никогда не сможет оторвать от нее глаз, проживи он хоть сто лет; с этого момента ее образ навсегда запечатлен в его сердце, как и ее глаза – сапфирово-синие, излучающие глубинный божественный покой.

27

Анайя вынуждена была признать, что экскурсия, которую она устроила для Бена, чтобы ознакомить его с лондонским офисом «Абстерго», превратилась в занятное приключение. Кодари понравилось учить Бена ориентироваться среди дверей, коридоров, поворотов и лестниц. Оказалось, они были почти ровесниками. И как только она привыкла к его излишнему рвению, то поняла, что он очень сообразительный малый. И соображает он очень быстро, даже слишком. Анайя засадила его за разработку кода, надеясь, что он провозится с этим несколько часов, а она тем временем доделает свои дела. Но все, что она успела сделать, пока юный вундеркинд решал задачку, – это сходить за кофе.

– Тебе нужно научиться быть осторожным, иначе они будут сходить с ума от зависти, – предостерегла его Анайя.

– Что? Ты хочешь сказать, что он лучше тебя, Най? – тут же подал голос Эндрю, делая испуганное лицо.

– Ни в коем случае, – ответила Анайя. – Иначе в конце года его отправят в Монреаль вместо меня.

Бен ничем не выдал своего смущения, и только кончики его ушей слегка порозовели. «Умилительно», – подумала Анайя, улыбаясь и садясь рядом с Беном проверять выполненную им работу.

Она старалась сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к Саймону. Они договорились свести общение к минимуму, созваниваться только тогда, когда он или она узнают что-то новое.

Саймон обладал острым умом, даже, можно сказать, холодным и беспристрастным. Она знала, что он обучался приемам самообороны. Она знала, что он догадывается о темных делах ордена. И она знала, что ему, слава богу, никогда не приходилось применять эти приемы и он не был причастен к темным делам. А ей приходилось пользоваться приемами самообороны, и, если надо будет, она снова ими воспользуется. Саймон тоже сможет это сделать. Но она не знала, кто и чем ему угрожает, по правде говоря, ей не особо хотелось это выяснять.

Анайя переключила внимание на коды Бена.

– Ну вот, вундеркинд, – сказала она, – я и нашла у тебя ошибку.

Недоверчиво хмыкнув, Бен подкатил стул поближе.

– Могу поклясться, никакой ошибки я не сделал, – сказал он. Анайя ткнула пальцем в ошибку и вопросительно вздернула бровь. Бен рассмеялся. – Все, сдаюсь, вероятно, сделал, если она есть. Сама собой она не могла возникнуть.

– Ну что ж, начнем обучение сначала, – весело сказала Анайя, а Бен тяжело вздохнул.

– Почему мы пришли в «Снэкс», а не в «Бурю»? – спросила Виктория. – Не то чтобы я сильно против, но, вы же знаете, я люблю кофе.

«Потому что я не хочу, чтобы мне лишний раз напоминали, что по каким-то таинственным причинам Пола из „Бури“ убрали», – подумал Саймон, а вслух сказал:

– Потому что не хочу обсуждать конец жизненного пути Жанны. – И это было правдой.

– Может быть, легче будет обсудить это за кружкой пива? – спросила Виктория, но, похоже, черный юмор не был ее коньком.

– Бутылка скотча больше подойдет, – мрачно произнес Саймон. – Хорошо. Продолжим. – Они сидели на диване, планшет он поставил на кофейный столик так, чтобы им обоим было видно. – Если говорить кратко, как только Карла короновали, он сразу же пожелал все вопросы решать дипломатическим путем, а не силой оружия.

– Честно говоря, это не самый плохой вариант.

– Разумеется, неплохой, но только не в том случае, когда у тебя есть Жанна д’Арк с мечом Эдема, а люди, с которыми ты договариваешься, не хотят выполнять возложенных на них обязательств. – Саймон поморщился. – Мне не нравится в таком духе говорить о тамплиерах, но такова правда. В то время английское высшее дворянство либо состояло в ордене, либо пользовалось его поддержкой. С большой долей уверенности можно сказать, что Филипп Бургундский был тамплиером. Карл, как вы успели понять, был человеком слабовольным, и, естественно, тамплиеры использовали это в своих – наших – интересах. На определенном этапе сложилась совсем не святая троица – герцог Бургундский, Жорж де Ла Тремойль и Джон Ланкастерский, герцог Бедфорд, регент Франции от имени своего несовершеннолетнего племянника Генриха Шестого. Они плотно сотрудничали якобы в целях установления мира, но каждый раз каким-то образом получалось, что в выигрыше оказывались либо англичане, либо бургиньоны. Сразу после коронации Карла, – продолжал Саймон, – к нему явился герцог Бургундский. Филипп предложил двухнедельное перемирие: в течение этого времени Карл не будет атаковать Париж, а Филипп обещал отдать город по истечении этого срока. Разумеется, Филипп не планировал сдавать Париж, вместо этого он использовал это время для укрепления города.

– Полагаю, Жанна ненавидела Филиппа, – сказала Виктория, сделав глоток латте.

– Вообще-то, вот что она писала Филиппу утром в день миропомазания Карла. – Саймон нашел в планшете письмо и зачитал его вслух: – «Высокочтимый и внушающий страх принц, герцог Бургундский, Дева просит вас от имени Отца Небесного, моего справедливого и высочайшего Господина, чтобы король Франции и Вы заключили добрый прочный мир на долгие лета. Полностью простите друг друга от всего сердца… Вот уже три недели, как я написала Вам с просьбой присутствовать на миропомазании короля… и не получила на это письмо никакого ответа».

– Это… довольно печально.

Саймону не хотелось показывать своих чувств, и он уклончиво пожал плечами:

– Карл стал законным королем и желал играть роль дипломата. Тамплиеры с большим удовольствием ему в этом потакали.

– Но Иоланда была Наставником ассасинов и тещей Карла.

– Я уверен, что она делала все возможное, чтобы держать его под контролем, но я бы не хотел вступать в конфронтацию с теми тамплиерами. После коронации Карл во всех делах либо тянул время, либо активно противостоял Жанне. Больше он никогда не поддерживал Деву и даже не обеспечил ее дальнейшее существование. И как только она потеряла свой меч, ее судьба была предрешена.

Виктория долго молчала.

– Я видела обе стороны конфликта – и ассасинов, и тамплиеров, – наконец сказала она. – Работая с подростками в «Аэри», я видела это в «Анимусе» и вне его. В конечном счете я всегда выбирала порядок, а не хаос. Но иногда кажется, что тамплиеры используют слишком жестокие методы, устанавливая порядок.

– Орден тамплиеров может действовать только таким образом, – сказал Саймон, негодуя, что Риккин и Виктория плетут какие-то тайные интриги у него за спиной. В конце концов порядок восторжествует. Чего бы это ни стоило. – Жанну начали рассматривать как угрозу, – продолжал Саймон. – Ее судьба была решена троицей тамплиеров, и, принимая решение, они исходили из политического расклада того исторического периода. Я не сомневаюсь, они свято верили, что альтернативы у них нет.

– Кроме как сжечь у позорного столба девятнадцатилетнюю девушку?

Реакция Виктории никак не вязалась со злобным тамплиером, тайно вознамерившимся уничтожить его. Но возможно, это была лишь проверка.

– Судебное разбирательство, конечно же, было чистой воды фарсом. Но тамплиеры и раньше устраивали подобные представления, если видели в том необходимость. Цель оправдывает средства. Должен восторжествовать порядок. Только порядок поможет человечеству подняться на достойную высоту. Любой подъем подразумевает потери. Иногда значительные.

«Если надо, можно принести в жертву и чистую, добрую девушку с сапфирово-синими глазами, излучающими свет, – девушку слишком смелую, слишком бескорыстную, которая служила благому делу, но недостойному человеку».

Будь он проклят!

– Давайте продолжать, – скрывая горечь, холодно предложил Саймон. – Посмотрим на падение ангела.

Суббота, 21 августа 1429 г.

Компьень

– Я думал, после коронации мы получим с его стороны больше внимания, а вышло наоборот, – недовольно проворчал герцог Алансонский.

– Каждый день, что мы теряем в ожидании, делает взятие Парижа все более трудным, – согласилась Жанна. – Солдаты одерживали победу за победой. Колебания короля посеют лишь беспокойство в их сердцах. А они должны быть исполнены божественным духом и любовью к Франции.

Жанна, герцог Алансонский, Габриэль и Флер посетили королевскую резиденцию в Компьене, куда после коронации прибыл Карл VII. Они провели там несколько дней, пока король вел переговоры со своими сторонниками и противниками. Иногда Жанну и герцога Алансонского приглашали на эти переговоры, но не в этот день. У Габриэля укоренилось чувство, что Жорж де Ла Тремойль, который всегда выступал против Жанны, пытался держать Орлеанскую деву в неведении относительно многих вопросов.

Вместо того чтобы отправить готовую к сражению армию к Парижу, чьи жители тряслись от страха при одной мысли о нападении, французское войско совершало сложные маневры и контрманевры; Карл медлил, переезжал из города в город, с великой радостью принимая заверения в лояльности.

– Жанна, он хочет мира, – тихо сказала Флер. – Он устал от кровопролитий.

– Я тоже от них устала! – воскликнула Жанна. – Разве я не оплакивала павших солдат, как французских, так и английских? Я тоже хочу покоя, и разве я не писала дважды герцогу Бургундскому, умоляя заключить мир? Франция вновь должна собраться в единое государство, но у нее обязан быть признанный всеми король! – Жанна раздраженно покачала головой. – Король должен был сказать мне, что заключил перемирие с герцогом Бургундским. Четырнадцать дней мира – достаточно, чтобы укрепить стены Парижа!

Герцог Алансонский и Габриэль переглянулись. Жанна, с ее божественной силой и мечом Эдема, с которым она не расставалась, была непобедимой на поле брани. Ее исключительная сила воли и энергия не шли на пользу Франции – или ассасинам: ее отстранили от переговоров и запретили вдохновлять и вести войска в бой.

– Ну знаете ли, – сказал герцог Алансонский Жанне, но глядя на Габриэля, – мне надоело сидеть на одном месте, просто есть и пить и ничего не делать. Давайте переоденемся в доспехи и немного поупражняемся.

Жанна мгновенно оживилась.

– Давайте! – воскликнула она. – Попробуем Флер научить обращаться с мечом!

Флер рассмеялась. За то время, что белокурая девушка была с ними, Габриэль начал уважать ее за сдержанность, которая так контрастировала со страстностью Жанны. Флер хорошо уравновешивала ее, но она никогда бы не смогла овладеть мечом и сражаться подле Девы.

Однажды, когда девушка совсем впала в отчаяние от своей бесполезности, Габриэль услышал от нее следующие слова. «Я всем обязана Жанне, – сказала тогда Флер, – и тебе за то, что ты замолвил за меня слово перед ней. Без вас… – Девушка отвернулась. – Я даже думать не хочу, что бы я…»

«И не думай, – остановил ее тогда Габриэль. – Ты с нами, и тебе не надо возвращаться к прошлой жизни и не надо ничего делать, чтобы быть „полезной“. Ты просто… есть. Тебе просто нужно быть Флер и любить Бога, любить Жанну. Этого будет достаточно. Она смотрит на тебя и видит, что смогла изменить чью-то жизнь к лучшему. Я знаю, это многое значит для нее, – сказал юноша и добавил: – Особенно сейчас. Не все помнят, что нужно быть благодарными ей за то, что она для них сделала».

– Я думаю, может быть, Господь и научит Флер владеть мечом, а я лишь простой смертный, – рассмеялся герцог Алансонский. И вновь он смотрел на Габриэля, обращаясь к Жанне. – А тебя, Жанна, я хочу научить одному забавному приему. Габриэль уже его освоил, и я тоже. В нужный момент этот прием может оказаться полезным. Не сомневаюсь, ты быстро его освоишь. От тебя потребуется смелый шаг, скажем точнее, прыжок веры.

Габриэль усмехнулся.

– Мой прекрасный герцог, сегодня я буду с тобой упражняться, а завтра и в последующий день собирай своих людей и призывай других капитанов под мое знамя. Я очень хочу увидеть Париж с близкого расстояния!

Четверг, 8 сентября 1429 г.

Габриэль многое повидал после того, как покинул Вокулер, который бо́льшую часть его жизни казался ему образцом города-крепости. Он видел Орлеан и брал Жаржо.

Но Париж превосходил все города, которые юноша успел увидеть. По сравнению с ним все они были карликами.

Крепостные стены были просто громадные, несомненно самые высокие и крепкие во всей Франции, а возможно, и во всей Западной Европе. Стены взмывали в небо на высоту семи с лишним метров, их башни – на все сто двадцать. В город вели шесть ворот, французское войско решило сконцентрироваться у ворот Сен-Дени и в особенности у ворот Сент-Оноре, поражавших воображение своими размерами – шестьдесят на двадцать пять футов. У ворот были бойницы, узкие окна и щели, через которые солдаты и лучники могли отражать штурмующих город. Также каждый вход в город был снабжен опускной решеткой и подъемным мостом. Наконец, возле каждых ворот были возведены бульвары.

Сейчас, после стольких побед, взятие города стало для Габриэля обыденным делом. Жанна верхом на коне, держа штандарт, подъехала к воротам Сент-Оноре и предложила Парижу сдаться. Ей ответили грубым улюлюканьем. Юноша заметил, что меч она из ножен не вынимала, полагалась на любимое ею белое знамя.

Он и ассасины знали, какой силой обладал меч, но Жанна, казалось, не особенно ценила то, на что он был способен. Но меч оставался с ней, и Габриэль верил в меч и в Жанну.

Французская армия помнила, что помогло им взять Жаржо. Они начали с интенсивной бомбардировки ворот и соединявшей их стены. Защитники Парижа ответили не менее интенсивным огнем. Грохот стоял оглушающий и не прекращался ни на мгновение. Повозки, телеги, вязанки дров – все, что только подворачивалось под руку, летело в крепостной ров.

Герцог Алансонский не принимал участия в атаке. Никто не ждал, что город можно взять за один день, и он со своими людьми готовился к завтрашнему штурму и возводил мост через Сену. Габриэль понимал значимость возводимого моста и был рад, что де Рэ и де Гокур были у стен Парижа, но его волновал вопрос: если перебросить дополнительные силы, поможет это сегодня переломить ситуацию?

Земля рядом с Габриэлем комьями взлетела вверх, его заляпало грязью и кровью. Небольшая группа из свежего пополнения парижского гарнизона, все полные энергии и злости, обрушились на него и горстку французских солдат, окружавших Жанну. Габриэль едва успел поднять меч и блокировать удар рыцаря постарше его и покрупнее. Удар был таким тяжелым, что у юноши едва не выбило землю из-под ног, но он, как учили де Мец и герцог Алансонский, расслабился, позволяя телу быстро собраться. К удивлению рыцаря, его клинок скользнул по клинку Габриэля, не причинив юноше вреда. Затем без видимого усилия Габриэль развернул меч, и клинок рыцаря улетел в сторону. Он даже не успел поднять щит, прежде чем юноша пронзил ему шею.

Габриэль развернулся, готовый отразить новую атаку. И вдруг – вспышка белого света: Жанна была рядом, ее меч высоко поднят, она защищалась, по всей видимости, от «выдержанных» бургундцев. Девушка соскочила с коня и вступила в схватку с врагом, словно была рождена с мечом в руке.

Это было делом одной минуты. Меч Эдема сиял, когда Жанна ударила им по щиту противника. Тяжелый деревянный щит разлетелся на щепки, казалось, он просто взорвался в руке своего владельца. Сияющий меч Жанны вселял ужас в ее врагов и делал их беспомощными, но тем, кто следовал за Девой, он давал покой и уверенность. Бургундец выронил меч и с криком упал на колени, закрывая голову руками, потрясенный увиденным.

Жанна нацелила свой меч на стоявшего на коленях бургундца, дрожавшего от священного ужаса. Она одержала над ним верх, даже не оцарапав его.

«Вот что они имели в виду, когда говорили, что Жанна мечом только защищалась», – понял Саймон.

Меч Эдема обладал большой силой. Предтечи не были образцом совершенства и человеколюбия, и реликвии, оставшиеся после них, были преимущественно оружием. И этот меч Эдема, некогда принадлежавший Жаку де Моле и кто знает, кому еще, несомненно, тоже был оружием. Но особым. Разумеется, это оружие могло убивать, могло вдохновлять французское войско и поражать ужасом англичан, они падали духом, что вело к большим потерям с их стороны. В конце концов, это был меч, а не чаша для причастия, или око, или священная плащаница.

И все же… все же. Меч не разжигал кровожадности – вселял надежду, которая проявлялась как боевое воодушевление. Саймон, как сторонний наблюдатель, в отличие от Габриэля, мог видеть это – меч работал вместе с Жанной, а не на нее. Словно непобедимая сила Девы рождалась из соединения меча и ее ДНК Предтеч. Ей не потребовалось многолетнее обучение, но она владела мечом не просто хорошо, а отлично, могла обезоружить своего врага и заставить сдаться, что соответствовало ее внутренней природе. Чем больше Саймон узнавал о мече, тем больше он был сбит с толку. Если Хэтэуэю удастся выяснить, как восстановить способность меча сиять…

– Во имя Бога, сдавайся! – потребовала Жанна, и солдат, рыдая от страха, поднял руки. Девушка дала знак, чтобы пленника отвели в расположение французов. – Возьми этот меч.

И Саймон понял, что сейчас он видит третий и последний меч из тех, которые, согласно историческим данным, принадлежали Жанне, – меч, отнятый у плененного ею бургундца.

Во время этого короткого поединка Дева выпустила свое знамя из рук. Теперь же она его подняла, спрятала в ножны меч, не оскверненный кровью, и смело направилась к стенам Парижа.

– Парижане! – крикнула Жанна. – Больно Господу и больно мне видеть, как льется французская кровь! Сдавайтесь, и мы не возьмем более ни одной жизни! Если же вы продолжите сопротивление, погибнут многие, кто должен жить!

– Париж никогда не сдастся шлюхе! – раздался грубый крик, и в следующее мгновение Габриэль с ужасом увидел, как стрела вонзилась Жанне в бедро.

В первое мгновение девушка застыла на месте, не выпуская из рук знамени, затем она зашаталась. Сквозь поднятое забрало было видно, как она побледнела. Она беспомощно моргала, опираясь на древко знамени, как на посох. Габриэль кинулся к ней, закрыл ее своим телом, а парижане с радостными воплями и с удвоенным усердием принялись осыпать их стрелами из арбалетов. Габриэль поспешно уносил Жанну с поля боя и громко кричал, взывая о помощи. Де Рэ покинул бой и подбежал к ним с потемневшим при виде раненой Жанны лицом.

– Позаботься о ней, – сказал он Габриэлю. – Сейчас я пошлю тебе своих людей. Возвращайтесь с ней в Ла-Шапель.

Юноша подхватил Жанну на руки, как вдруг девушка подняла голову:

– Нет! Не останавливайте бой! Это пустяк, как в Орлеане… – Ее голова упала, и тело обмякло.

– Иди! – крикнул Габриэлю де Рэ. – Иди!

Спустя несколько часов в Ла-Шапель вернулись де Рэ и де Гокур. Оруженосец Жанны Жан д’Олон успел обработать и перевязать ей рану. Флер и Габриэль ему помогали. Юноша восхищался выдержкой и спокойствием Флер, тогда как его самого по-прежнему подташнивало от вида крови.

Как только Жанна открыла глаза, улыбка засияла на ее лице.

– Моя Тень и мой Цветок, – нежно произнесла Дева. – А где мой прекрасный герцог? Как идет сражение?

Флер и Габриэль переглянулись.

– Жанна, – начал Габриэль, – на ночь мы отступили. Завтра мы возобновим атаку. Мост, который возводил герцог Алансонский…

– Разрушен, – раздался злой голос самого герцога, который только что вошел в палатку. – По приказу нашего короля. Я только что оттуда, разбирал его собственными руками. Жанна, завтра штурма не будет. Люди из «королевского совета» восторжествовали над людьми «ратных подвигов». Король отдал приказ отступить.

– Что это значит? – воскликнула Жанна и попыталась сесть, но Флер ей не позволила. От потери крови Дева сильно ослабла.

– Штурма Парижа не будет, – ответил герцог Алансонский, едва сдерживая гнев. Он посмотрел на ее доспехи, с которых еще не успели смыть кровь, на ее знамя, заляпанное грязью. И вдруг напряженно затих и неестественно спокойным голосом спросил: – Жанна, а где твой меч?

– Мой меч? – Ужас отразился на лице Жанны. – Мой меч! Он был со мной, когда меня ранили, а потом… я не помню…

Герцог Алансонский и Габриэль переглянулись. А затем, не сговариваясь, молча надели доспехи, сели на коней и поскакали к воротам Парижа…

…и пропали в тумане коридора памяти.

28

– Подожди, что случилось? Ты возвращаешь меня?

– Да, Саймон. Их поиски были тщетны. Больше Габриэль меча не видел. Прости.

– Вот и все, – сказал Саймон, и его собственный голос показался ему грубым и злым. – «Вот так кончается мир – хныканьем, а не взрывом»[7]. Меч не был сломан и не был поврежден. Его не отняли, не похитили, просто потеряли… Какой-нибудь свинопас подобрал его, как сувенир, или тамплиеры быстро прибрали к рукам.

– Саймон…

– Меч потерян, сделка состоялась, и Карл отказался поддерживать военные действия Жанны. А затем она… вот тот момент, когда все пошло не так. Теперь мы это знаем. Игра окончена.

– Что ты имеешь в виду?

Саймон со смешанным чувством горечи и ярости смотрел уже не на юношу, а на молодого мужчину, которого он теперь хорошо знал. Как сильно Габриэль изменился за такое короткое, но насыщенное событиями время! Смуглость загара от работы в поле сменилась бледностью – слишком много времени он проводил в доспехах с опущенным забралом и в палатках за переговорами… а последние несколько месяцев маялся от бездействия. Лицо его приобрело жесткость, ушли открытость и доброта. Но Саймон знал: в его сердце все так же жила безусловная преданность Жанне. И он подозревал, что она там будет жить всегда. Хотя Габриэль должен был сделать то, что Саймон считал невозможным, ему предстояло покинуть Жанну, чтобы продолжить свой род, чтобы много веков спустя Саймон Хэтэуэй вошел в «Анимус» и наблюдал за жизнью своего далекого предка, наблюдал с глубокой симпатией, которой никак от себя не ожидал.

– Мы здесь закончили, не так ли? – спросил он. – Помогите мне выбраться из этой хитроумной машины, пожалуйста.

Казалось, Виктория целую вечность снимала с него шлем. Она смотрела на него с тревогой и любопытством, помогая освободиться из страховочных ремней. Ни на секунду не задерживаясь, он сошел с платформы «Анимуса».

– Саймон, вы можете объяснить, что происходит? – спросила Виктория спокойным голосом профессионального психиатра.

«Ирония судьбы, – подумал Саймон. – Почему бы тебе, Виктория, не объяснить мне, что происходит?» Он задержал взгляд на мече, покоившемся на бархате футляра, и наконец заговорил:

– Риккин хотел узнать, как вернуть мечу его силу. Мы наблюдали, на что этот меч способен, по крайней мере в руках Жанны. Мы видели такие вещи, которые другие частицы Эдема никогда не демонстрировали. Меч совершенствовался в руках Жанны и вместе с тем обучал ее. Но я потерпел фиаско. Я до сих пор не понимаю, как сделать меч тем, что он есть. И больше нет возможности продолжать наблюдать его в действии. Меч исчез. У нас есть еще два дня, но мы уже получили всю возможную информацию.

Саймон повернулся к Виктории, прищурил глаза и практически зашипел:

– Поэтому… игра окончена. Дело сделано. Финита ля комедия.

Доктор Бибо поджала губы и надолго отвела взгляд в сторону, будто что-то обдумывала и принимала решение. Когда она вновь посмотрела на профессора Хэтэуэя, что-то в ней переменилось.

– Риккин дал вам неделю, – начала она. – Сейчас пятый день, пять часов вечера. У нас есть еще время. Мы можем делать все, что вы посчитаете нужным. Если вы хотите закончить все прямо сейчас, мы закончим. Если вы хотите отсмотреть поминутно все сражения и найти что-то новое о мече, мы можем это сделать. Если вы желаете посмотреть, как Жанна теряет свое влияние, своих друзей и идет к неизбежному финалу… я буду смотреть это с вами.

Саймон растерянно заморгал. Такого он никак не ожидал от человека, который за ним следит и представляет отчеты самому…

Он открыл было рот, но вдруг четко осознал, что если и есть в Лондоне место, где полно самых современных подслушивающих и записывающих устройств, так это здесь, в зале «Анимуса».

Он вздохнул, снял очки и потер глаза, демонстрируя усталость.

– Давайте прогуляемся, подышим прохладным осенним воздухом, остудим головы? Мою, по крайней мере.

– Давайте. Я только возьму свое пальто.

Десять минут спустя они шли мимо витрины магазина «Бутс», где были выставлены духи и средства по уходу за лицом и телом, надпись гласила: «Подарки для него и для нее». Хэтэуэй вдруг остановился и огляделся, – похоже, слежки не было.

– Саймон, в конце концов, скажите мне, что происходит? – спросила Виктория.

Он посмотрел ей прямо в глаза и даже не сказал, а потребовал:

– Почему вы вступили с Риккином в тайный сговор против меня?

Сердце у него заколотилось, когда Виктория, глубоко засунув руки в карманы пальто, прислонилась спиной к кирпичной стене магазинчика.

– Я не большой мастер в таких делах, – сказала она. – И я рада, что вам это известно. Но это не тайный сговор. Вовсе нет.

– А, ну тогда все в порядке. Просто отлично, черт возьми! Виктория, я доверял вам!

– Я знаю. Мне очень жаль. Пожалуйста… позвольте мне объяснить. Мы можем куда-нибудь зайти? Это… займет какое-то время.

Они нашли букинистический магазин, побродили между рядами стеллажей со старыми книгами в мягкой обложке и подарочными альбомами. В дальнем конце, среди запаха старых книг, которые еще больше усиливали атмосферу таинственности, Саймон слушал рассказ Виктории о том, как ей позвонил Риккин, сообщил, что его беспокоит здоровье одного из членов Внутреннего Святилища, и попросил немедленно прилететь в Лондон. Риккину нужен был специалист, на практике наблюдавший воздействие эффекта просачивания на психику объекта. Виктория в случае необходимости должна была вовремя остановить эксперимент и оградить Саймона от возможных негативных последствий.

Звучало вполне разумно и логично. Хэтэуэй кивнул, для вида листая старую книгу о расследованиях Эркюля Пуаро.

Риккин хотел, чтобы Виктория сразу же поставила его в известность, если заметит у Саймона признаки психической нестабильности.

– То есть я был вашим пациентом, – резюмировал Хэтэуэй. – Не коллегой. Не другом.

По лицу Виктории было видно, что ей не понравились его слова, но она не стала оправдываться или отрицать его предположение:

– Да. Хотя… я думаю, друзьями мы все же стали.

Саймон не ответил, и она продолжила свой рассказ.

Женщина стала докладывать Риккину о ходе эксперимента и научном подходе профессора Хэтэуэя, который дал им шансы выйти на Наставника ассасинов. Виктория также просила у гендиректора продлить эксперимент.

– Затем он стал настоятельно требовать предоставить ему конкретную информацию о мече. Объяснял спешку тем, что хочет получить информацию до отъезда в Испанию. Я… я после того разговора стала чувствовать дискомфорт от сложившейся ситуации и от того, что мне приходится делать. Но Риккин наш босс. А мы – тамплиеры, и это значит, что есть вещи, о которых мы обязаны молчать.

– Мне известно, что значит быть тамплиером. – Саймон поставил роман Агаты Кристи на полку. – Я полагаю, вы обязаны были сообщить Риккину о моем срыве.

– Да, я сообщила.

– Отправили электронное письмо? Сообщение? Телеграмму с личной подписью?

– Мы встретились за ужином, – спокойно ответила Виктория.

– В «Bella Cibo»?

– Да.

Саймон сложил на груди руки и прислонился к стене.

– Почему вы солгали об этом, Виктория? Вас там видели.

Женщина казалась смущенной.

– Я уже сказала, Саймон, я не большой мастер в таких делах. Я умею наблюдать, помогать людям, слушать. Я знаю, когда человек лжет, но, очевидно, сама я лгать не умею. Когда Анайя спросила меня о ресторане, я растерялась.

В этот момент тугой клубок холодной злости в груди у Саймона распустился на нитки и пропал. Ему стало легче, приятное тепло разлилось по его телу, которое не имело ничего общего с тем фактом, что в углу магазинчика грел радиатор.

– Я верю тебе, – тихо сказал Хэтэуэй.

Лицо Виктории просияло, она улыбнулась:

– Спасибо, Саймон.

Они стояли и глупо улыбались друг другу. Чтобы как-то заполнить неловкую паузу, он снял с полки пахнущую прелой бумагой роман Дороти Ли Сэйерс «Убийству нужна реклама».

– Я сейчас вспомнил, что на письмо Риккин ответил не мне, а тебе. Хотя это я член Внутреннего Святилища и я был отправителем того послания. Он отправил нам меч, но дополнительного времени не дал. Он не сказал, почему позволил нам взять частицу Эдема?

– Возможно, он думал, если ты увидишь, что именно Жанна делает с ним, то сможешь повторить ее манипуляции и вернуть меч к жизни. Он не хочет, чтобы ты изучал жизнь Жанны после того, как она потеряла свой меч. Мне жаль, Саймон. Его не интересует твой метод. Но как бы там ни было, я думаю, это великолепная идея. Именно поэтому я попросила его позволить мне продолжать работать с тобой, хотя Риккин был явно против.

Саймон удивленно посмотрел на нее:

– Но… почему? Когда ты узнала, что он не хотел, чтобы ты со мной работала?

– Прежде всего ты директор Центра исторических исследований, – сказала Виктория. – И никто, кроме тебя, – даже Алан Риккин, – не имеет права извлекать информацию из прошлого. И если Риккину захочется заглянуть в глубину веков, он должен лично обращаться к тебе за консультацией. Во-вторых, он настоял, чтобы я вела мониторинг твоего психического здоровья во время работы в «Анимусе». Мое мнение как профессионала заключается в том, что тебе нужно завершать работу. Тебе, как и свидетелю событий Габриэлю, нужно найти подходящий момент и попрощаться. Если ты этого не сделаешь, это, я думаю, может пагубно сказаться на твоем здоровье.

Саймон огляделся, затем заговорил, понизив голос до шепота:

– Алан Риккин могущественный и опасный человек.

– Я давала клятву ордену, а не ему, – сказала Виктория. – И поскольку меня пригласили защищать твое психическое здоровье и я взяла на себя такую ответственность, я имею полномочия делать то, что будет для тебя полезнее всего. Я не допущу, чтобы с доверенным мне человеком произошло что-то плохое. И меня не волнует, с кем мне придется вступить в схватку, чтобы выполнить свои обязательства.

Огорошенный, Саймон долго и внимательно смотрел на Викторию.

– Я… ты очень смелая женщина, Виктория Бибо. Почту за честь быть твоим другом.

Одноразовый телефон зазвонил, когда Анайя выбирала себе перчатки в отделе аксессуаров универмага «Маркс и Спенсер», куда она зашла после работы. Свои она неделю назад потеряла где-то в метро, а прогулка с Саймоном по осеннему Лондону напомнила ей, что нужно купить новую пару.

– Саймон, ты самый простодушный идиот в мире…

– Я ей верю, – с непреклонным упрямством заявил Саймон. – Анайя, она, как и ты, сильно рискует, и нам может пригодиться ее помощь.

На мгновение Анайя потеряла дар речи, продолжая про себя ругать Саймона на чем свет стоит, но наконец взяла себя в руки и спросила:

– Итак, ты не только доверяешь ей, но и хочешь, чтобы я взяла на себя труд помогать вам обоим?

– Выслушай меня до конца, а потом уже принимай решение.

Следующие пять минут Анайя молча слушала, напрочь забыв о перчатках. К тому моменту, когда Саймон закончил, она сама уже верила Виктории Бибо.

– Таким образом, ты хочешь, чтобы я залезла на серверы «Анимуса» и выяснила, куда исчезли документы, которые должны были уйти в отдел криптологии. И пока я там копаюсь, я еще должна найти способ контролировать новую информацию, которая записывается во время твоих симуляций. А еще ты хочешь, чтобы меня при всем этом не поймали за руку. Это все?

– Прости, – сказал Саймон. – Ты уже и так много сделала для меня. Я не имею права подвергать тебе еще большему риску. Если со мной и Викторией что-то случится, мы будем отрицать, что ты была в курсе наших дел. Я обеспечу тебе безопасность, Анайя. Будь в этом уверена.

У Кодари не было желания позволять ему играть роль благородного рыцаря. Это она затеяла всю эту заварушку, и вот теперь оказалось, что Саймон, похоже, обнаружил нечто действительно серьезное – кто-то роется в утробе этого чертова «Анимуса» – и она вынуждена в пределах своих возможностей помогать.

– Я уверена, Саймон, на твой счет, но и ты знай, что я тебя не подставлю, ни одного лишнего слова с моей стороны, – сказала Анайя. – Я сделаю, о чем ты просишь. Я прямо сейчас возвращаюсь в «Абстерго».

Анайя бросила взгляд на элегантные кашемировые перчатки – перчатки подождут. Купит завтра или послезавтра.

Если доживет.

29

Саймон с Викторией вернулись в зал «Анимуса», непринужденно обсуждая необходимость в данном историческом отрезке сконцентрировать внимание на ассасинах. Любой, кто мог бы их услышать, не нашел бы никакой крамолы в том, что они хотят продолжить изучение потока памяти Габриэля Лаксарта.

Саймону очень хотелось знать, почему ассасины потеряли интерес к Жанне и почему перестали ее защищать. Неужели все так банально просто – она лишилась меча Эдема и стала для них бесполезной? Или с тех пор, как Карл перестал использовать Жанну в соответствии с их целями и занялся малоэффективной дипломатией, которая если кому и шла на пользу, так только тамплиерам, они больше не заботились об отработавшем свое инструменте влияния?

В этом вопросе многое злило Саймона, и он хотел получить ясный и четкий ответ. «Я боюсь только одного – предательства», – словно молот, стучали в его голове слова Жанны.

Понедельник, 21 сентября 1429 г.

Жьен

В отделке комнаты преобладали камень и дерево, стулья стояли большие, богато украшенные, блюда, на которых подавался обед королю и членам его совета, серебряные. В окна лился свет осеннего солнца, и среди сидевших за столом не было ни одного счастливого лица.

Жанна еще не совсем оправилась от полученного ранения. Потеря меча и уход войск из-под стен Парижа по приказу Карла удручающе подействовали на ее настроение. Последние несколько дней она молчала, а если и говорила, то односложными сухими фразами.

Герцог Алансонский также имел вид злой и несчастный. Он был человеком невозмутимым и веселым, и Габриэлю было странно видеть его похожим на котел с кипящей смолой. Сам Габриэль присутствовал на обеде, чтобы «контролировать» Жанну на тот случай, если у нее после роскошного обеда совершенно испортится настроение или еще бог весть что с ней случится. Пятой персоной, приглашенной на обед, был Жорж де Ла Тремойль, который, казалось, съел столько, сколько Жанна, Габриэль и герцог Алансонский, вместе взятые.

Карл сидел во главе длинного стола, и по тому, как много внимания он уделял Жанне, Габриэль чувствовал, случится что-то плохое. Как только проворные и молчаливые слуги унесли блюда с остатками еды и массивная дверь за ними закрылась, король заговорил:

– Жанна, мы знаем о вашем разочаровании, кое вызвано тем, что мы остановили штурм Парижа и увели войска от его стен. И мы боимся, что еще больше вас разочаруем. Но пожалуйста, знайте, все, что мы делаем, мы делаем для блага Франции.

«Вид у него такой, будто он свято верит в то, что говорит», – подумал Габриэль. Было тяжело в последние дни думать о Карле без определенной доли презрения.

– Последние месяцы наша армия смело шла в атаки и одерживала победы. Освобожден Орлеан, очищены берега Луары и Реймс, где мы были коронованы. И мы благодарны.

– Но видимо, есть какое-то «но»! – выпалила Жанна, ее сапфирово-синие глаза потемнели.

– Но, – любезно продолжал король, – сейчас мы на дороге к миру, и нам не нужна регулярная многотысячная армия. – Он посмотрел на герцога Алансонского. – И мы больше не можем утруждать герцога необходимостью возглавлять эту огромную армию.

– Что? – выкрикнул герцог.

– Армия распущена, и вам, ваша светлость, следует вернуться домой, к жене, заняться своими делами, – сказал де Ла Тремойль и потянулся за яблоком. – А вы, Дева, не расстраивайтесь, для вас мы оставили небольшое поле для битв.

Габриэль недоверчиво посмотрел на короля, который милостиво улыбался, будто это не он своей благодарностью только что уничтожил Жанну, Габриэля и герцога Алансонского. Затем юноша перевел взгляд на де Ла Тремойля, в чьих маленьких жестоких глазах искрилось нечто похожее на насмешку.

– Нет, – тихо сказала Жанна, – вы этого не сделаете. Господь…

– …Он не был замечен у стен Парижа, – сказал небрежно де Ла Тремойль, впиваясь зубами в яблоко.

– Жанна, пожалуйста, поймите, – сказал король. – Мы знаем, что вы оплакивали погибших с обеих сторон. Без сомнений, мир – это то, чего вы хотите.

– Мы не добудем мира иначе, как наконечником копья, – сказала Орлеанская дева, и ее лицо на мгновение вспыхнуло знакомым светом.

Сердце у Габриэля сжалось, он вдруг осознал, как редко в последние месяцы видел лицо Жанны таким прекрасным.

– Если копье для рыцарского поединка – это то, о чем вы мечтаете, Жанна, то, как я уже сказал, у меня для вас припасено одно маленькое сражение, – сказал де Ла Тремойль. – Есть некий злодей, капитан Перрине Грессар, он наемник и состоит на постоянном жалованье у герцога Бургундского. Вам нужно осадить его крепость, захватить негодяя и представить его на суд короля. Мой сводный брат д’Альбре возглавит кампанию и…

И в эту минуту герцог Алансонский сделал такое, что Габриэль меньше всего от него ожидал. Он начал смеяться, громко, раскатисто, но при этом совершенно неискренне.

– Скажите, Тремойль, не тот ли самый это Перрине Грессар, который захватил вас в плен? – перестав смеяться, спросил герцог Алансонский. – И выкуп назначил такой, что дочиста опустошил вашу казну?

Тремойль сдвинул брови, его лицо налилось кровью и стало цвета яблока, которым он с таким аппетитом хрустел. На мгновение Габриэлю показалось, что Тремойля сейчас хватит удар.

– Это к делу не относится, – спокойно произнес король. – Важно то…

– …что помощь Жанны вам больше не нужна, – выпалил герцог Алансонский, поднимаясь. – И вы боитесь, что мы с ней можем представлять для вас угрозу, поэтому вам нужно нас разлучить.

Король и герцог Алансонский посмотрели друг другу прямо в глаза, и Габриэль решил, что стал свидетелем измены.

– Мы сожалеем, что расставание вас так опечалило, – произнес Карл ровным голосом, – но мы знаем, что, как только вы освободитесь от печали и раздражения, вы нас поймете. А пока мы хотим поговорить с Жанной наедине.

Герцог Алансонский продолжал стоять, и стоял он так долго, что улыбка короля дрогнула и исчезла. И только тогда герцог преувеличенно вежливо поклонился и вышел. Габриэль последовал за ним. Как только двери за ними закрылись, герцог Алансонский начал браниться так красочно, что Габриэль не смог удержаться от смеха.

– Жанна сейчас была бы так тобой недовольна, – сквозь смех еле выдавил из себя юноша.

Герцог Алансонский посмотрел на него, и Габриэль понял, что никогда не видел герцога таким бесконечно несчастным.

– Король все уничтожает. Все, чего мы достигли. Бургиньоны и англичане… – Он посмотрел вглубь коридора – убедиться, что их не подслушивают, и продолжил, понизив голос: – Тамплиеры играют на нем, как на флейте.

– Ты думаешь, за его спиной стоят тамплиеры? – Ужасная мысль поразила Габриэля, словно удар молнии. – Ты думаешь, они нашли ее меч?

– Не уверен, что его нашли ассасины, а если и так, то мне об этом ничего не известно. – И, подумав, герцог добавил: – В последнее время они мало что мне говорят.

Габриэль разделял его чувства. Герцог Алансонский много рассказал ему о братстве, но все же он не был таким опытным, как де Мец.

– Ассасины обещали защищать Жанну, – сказал Габриэль. – И ты, последний ассасин из нашего окружения, которого я знаю, нас покидаешь. Наставник отказался от Жанны?

– К сожалению, сейчас, когда Карл официально стал королем, политический вес Иоланды уменьшился. Тремойль всегда был занозой для нее. Было время, когда король держался от него в стороне и больше смотрел на Жанну, но сейчас… сейчас все стало намного сложнее. Даже для Наставника, которая к тому же еще и королева.

– Возможно, настало время ассасинам жить в соответствии с их именем, – проворчал Габриэль. – Тамплиеры не боятся действовать, но со стороны ассасинов я не вижу никаких усилий.

По лицу герцога Алансонского было видно, что он хотел разозлиться на Габриэля, но почему-то передумал.

– Я даже думать не хочу о том, как Жанна будет таскаться с войском от одного замка к другому, томиться и безрассудно тратить свой драгоценный дар, сражаясь с разного рода живодерами, – сказал герцог Алансонский с горькой иронией. – Посмотрим, возможно, пройдет немного времени и мне удастся убедить короля изменить свое решение. Тремойль делает из него дурака, и единственный, кто этого не видит, – сам Карл. – Герцог Алансонский с завистью посмотрел на Габриэля. – По крайней мере, тебя он не отсылает.

– Не отсылает, но лишает меня учителя.

– Ассасины найдут тебя, если ты им понадобишься. – Было очевидно, что слова Габриэля смутили герцога. Юноша так и не задал главного вопроса: «А что, если ассасины понадобятся Жанне или мне?» – Прошу тебя, не оставляй ее, заботься о ней ради меня, – продолжал герцог, – ради Дюнуа, де Рэ и старого медведя Ла Гира. Скажи ей, что мы все любим ее и всегда будем верить в нее.

– Ты сам не хочешь с ней попрощаться?

– Я все еще надеюсь, что прощаться не придется. Карл ужасно непостоянен. И я думаю, придет момент, и он изменит свое мнение, и ты, Жанна и я снова пойдем в атаку на англичан. – Привычная улыбка заиграла на лице герцога. – Передай ей, что мы все с ней прощаемся, но ненадолго.

– Я обязательно передам, будь покоен.

Саймон почувствовал глубокую печаль. Жанна и ее «милый герцог» больше никогда не встретятся. И на склоне лет герцог Алансонский… Карл был таким глупцом.

– И… скажи Флер, мой дом всегда открыт для нее, если она когда-нибудь захочет покинуть Жанну… – Герцог замялся, затем продолжил: – Люди были добры к ней только из уважения к Орлеанской деве. Если Жанна впадет в немилость, Флер первой от этого пострадает.

– Флер никогда не покинет Жанну, так же как и я.

– Я покидаю ее против воли и только потому, что мой отказ сочтут государственной изменой.

– Я знаю, и Жанна тоже это понимает. А сейчас иди, а то мы оба расплачемся.

Габриэль сказал это со смехом, но только сейчас осознал, каким хорошим другом был ему, безродному бастарду, благородный герцог. Они обнялись, как солдаты, уходящие каждый на свою битву. И герцог Алансонский направился по коридору к выходу.

Габриэля поглотил туман, и Саймон услышал голос Виктории:

– Смотреть на их расставание – все равно что наблюдать за крушением поезда.

– Карл с большим энтузиазмом разрушал достижения Жанны, нежели Филипп Бургундский.

– Жанна действительно под руководством сводного брата Тремойля принимала участие в ликвидации разбойника, который держал великого камергера Франции в плену?

– Она подчинялась приказам короля, – сказал Саймон. – Осада Ла-Шарите продолжалась целый месяц и была безуспешной, потому что Карл не слышал мольбы Жанны о провианте, оружии и порохе для него. Бо́льшую часть того года Жанна провела с семьей д’Альбре. И единственным положительным моментом этого периода был рождественский подарок Карла – он пожаловал дворянство ей и ее семье. И даже уточнил, что для Жанны и ее семьи дворянство будет передаваться не только по мужской, но и по женской линии. Утешительный приз.

– Мне даже сказать нечего по этому поводу.

– А тем временем, – продолжал Хэтэуэй со все возрастающей злостью в голосе, – Филипп Бургундский создал орден Золотого руна. Города, заверившие Карла в своей верности, включая Компьень, против их воли вновь были возвращены Филиппу Бургундскому. Это было предательством, и ты можешь себе представить, в какую ярость это привело Жанну. Большинству городов это не понравилось, и они выразили свое нежелание передать себя во власть Филиппа Бургундского.

– Впоследствии Карл и Филипп достигли мира, так ведь?

– Впоследствии, но не при жизни Жанны.

Туман вновь начал клубиться, и Саймон напрягся, концентрируя внимание в ожидании новой порции событий, которые «Анимус» готовился ему показать.

Воскресенье, 23 апреля 1430 г.

Мелен, Пасха

Во время пасхальной мессы Жанна плакала навзрыд.

Когда месса закончилась, Флер и Габриэль уговаривали Деву пойти с ними, но Жанна их отослала. Они вышли из городской церкви молчаливые и понурые.

– У меня сердце разрывается видеть ее в таком состоянии, – горестно признался юноша.

С тех пор как отослали герцога Алансонского, Габриэль и Флер сплотились, чтобы облегчить смятение и тревогу Жанны в сложившейся вокруг нее ситуации. Флер, которая ничего не просила у Жанны, кроме как быть рядом с ней, хорошо понимала глубину боли Габриэля. Они сблизились и, возможно, могли бы влюбиться друг в друга, но любовь к Жанне занимала их сердца целиком, и в них не было места для иной любви.

Год назад Жанну провозгласили Орлеанской девой и, по крайней мере в Орлеане, когда она приезжала, ее по-прежнему встречали с почестями. Но с тех пор как она потеряла меч, а Карл боевым сражениям предпочел путь дипломатии, слава и авторитет Жанны, казалось, уменьшились. Для Габриэля она оставалась все такой же прекрасной, но напряженное состояние бездействия и бессмысленные мелкие стычки делали свое дело.

Габриэль как никогда скучал по де Мецу и герцогу Алансонскому. Он все время задавался вопросом: если бы ассасины были рядом с Жанной, помогло бы это сохранить ее боевой дух? Лишь в марте, когда до Жанны дошли слухи об упорном сопротивлении городов – особенно отчаянно боролись жители Компьеня, – они с Флер увидели прежнюю Деву. Сейчас «армия» Жанны представляла собой горстку наиболее преданных ей людей – что-то около двухсот человек, малая толика от некогда десяти тысяч, шедших за Жанной после коронации. Она собрала их под свое знамя, а потом просто оставила. Она не сказала Карлу, куда отправилась, что собиралась предпринять, но те, кто знал Жанну, догадались, какими были ее планы.

Их позвали в Милен, и на время показалось, что Жанна обрела надежду. И видеть ее во время мессы такой подавленной было как нож в сердце для Габриэля и Флер, которые любили ее так беззаветно. Они, держась за руки, ища друг у друга защиты и поддержки, шли по улицам Старого города.

– Она тебе не сообщала… – начал Габриэль.

– Жанна тебе не говорила… – одновременно с ним заговорила Флер.

Они печально улыбнулись, посмотрели друг на друга и расплакались.

– Габриэль, как ты думаешь, чем все это закончится?

– Не знаю, – честно ответил юноша. – Пьер хочет увезти ее домой.

Жан, старший брат, уже уехал, но Пьер от самого Блуа оставался подле сестры. Он не понимал ее так хорошо, как Габриэль или Флер, но любил ее, и Габриэль был рад, что Пьер рядом.

– Ты… ты думаешь, голоса оставили ее? – едва слышно спросила Флер, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Габриэль молчал. Он боялся спрашивать Жанну об этом.

– Мне не важно, что она делает, куда она идет, – наконец заговорил Габриэль. – Я буду там, где она.

– И я тоже. Всегда. – Глаза Флер наполнились слезами. – Я просто хочу, чтобы она перестала страдать. Король неправильно с ней поступает!

– Король делает то, что должен делать король, а я – то, что должна делать я, – раздался у них за спиной голос Жанны. – И вы, моя Тень и мой Цветок, делаете то, что должны делать вы, и только вы. Мы все исполняем волю Господа.

Глаза у Жанны были красными и распухшими от слез, но сейчас она уже не плакала.

– Мне нужно с каждым из вас поговорить, – сказала Жанна, отводя Флер в сторону.

Габриэль отвернулся, чтобы не мешать их уединению, на сердце у него было тяжело. Вскоре он почувствовал легкое прикосновение.

Он повернулся и впервые осознал, какая Жанна маленькая. Все, что она делала, что ее окружало, было таким огромным – ее свет, ее внутренняя сила, тепло ее сердца, живость ее лица. Сейчас он видел перед собой невысокую юную девушку, печальную и тихую.

– Мой Свидетель, – сказала Жанна, и по спине Габриэля пробежал холодок. Он был ее свидетелем и ее тенью и недоумевал, почему сейчас она выбрала именно это прозвище. – Ты помнишь, что сказал мне, когда я в первый раз рассказала тебе о моих голосах?

Кровь застыла у него в жилах, горло перехватило, он не мог выдавить ни слова и только кивнул.

«Позволь мне навсегда остаться с тобой. На веки вечные».

– Я тебе тогда ответила, что не могу этого обещать, – продолжала Жанна.

– И я сказал: «Прошу, позволь мне следовать за тобой столько, сколько это возможно», – глухо выдавил Габриэль.

– Ты будешь моим Свидетелем столько, сколько отпущено. И это время истекает. Я хочу, чтобы ты мне пообещал: когда я попрошу тебя уйти, ты послушно выполнишь мою просьбу. Что бы ни случилось.

– Жанна, я не могу тебя покинуть! Пожалуйста, не проси меня об этом! – Его голос сломался и задрожал, но он не стыдился этого. Он взял ее руки и прильнул к ним, чувствуя каждую косточку: какой хрупкой она была, несмотря на свет, от нее исходивший.

– Я не сказала «покинуть». Я сказала «послушно выполнишь мою просьбу». Когда я прошу, это просит Господь, а не я. Поклянись, Габриэль, что после моей просьбы ты не последуешь за мной.

Габриэль не мог себе позволить показать Жанне свою боль. Она и без того знала, насколько эта боль велика. Ее саму что-то тяготило, но что именно, он не понимал.

– Я клянусь, – сказал Габриэль, а про себя добавил: «…во имя той безмерной любви к тебе, что живет в моем сердце».

Саймон обрадовался туману, который начал клубиться и поглощать картину прошлого, потому что он больше не мог выносить ту боль, что переполняла Габриэля.

– Саймон, что… что случилось? Мы знаем?

– Мы знаем, – мрачно ответил Хэтэуэй. – На суде Жанна поклялась, что святая Екатерина и святая Маргарита поведали ей, будто она будет взята в плен до Дня святого Иоанна, то есть до двадцать четвертого июня. Она… – Саймон кашлянул, прочищая горло. – Двадцать третьего мая под Компьенем Жанна и несколько человек из ее ближайшего окружения, включая Пьера и ее оруженосца Жана д’Олона, были взяты в плен. Бургиньоны хитростью увлекли ее далеко от стен города, а затем отрезали ей путь к отступлению. Чтобы враги не проникли в город, губернатора Компьеня принудили поднять мост и закрыть ворота.

– Габриэль избежал плена, потому что Жанна попросила его не следовать за ней, – резюмировала Виктория.

«У меня есть только один год, ну, может быть, чуть больше…» – предсказала Жанна 21 апреля 1429 года.

Ее пророчество сбылось.

30

День 6

Саймон знал – во всех страшных деталях, – какие тяжкие испытания пришлось пройти Жанне до дня своей смерти: надуманные обвинения, побои и постоянный страх быть изнасилованной. Весь этот кошмар плотно обосновался в его сознании и бесцеремонно врывался в его сны. Даже сейчас, когда он вошел в здание «Абстерго» и приветственно кивнул у входа охранникам, в животе мгновенно возникли неприятный холод и пустота. Габриэль – не он – был свидетелем тех событий. И конечно, ему не нужно было все это переживать. Но Саймон ничего не мог с собой поделать. Ему очень хотелось знать, способен ли дух Конса пронизывать время и вступать в контакт с такими людьми, как Жанна, возможно, он способен видеть и таких людей, как Габриэль… и как он сам, Саймон.

Строго говоря, у них в запасе был остаток сегодняшнего и весь завтрашний день. Когда он вошел в лифт, в кармане завибрировал одноразовый телефон. Саймон как бы невзначай отвернулся от камеры, чтобы прочитать сообщение. Кровь отхлынула у него от лица, когда он пересылал сообщение на номер одноразового телефона Виктории, который она вчера купила после их разговора в книжном магазине.

В офисе он быстро проверил почту и тут же позвонил доктору Бибо на корпоративный номер.

– Я решил воспользоваться твоим предложением. Где-то что-то щелкнуло, и я начал привыкать к темной бурде, которую ты так любишь. Я тут сделал кое-какие записи и хочу их обсудить до ухода в «Анимус». Так что у тебя есть прекрасная возможность познакомить меня с кофейней, о которой ты говорила.

Они встретились в холле, и Виктория во всеуслышание начала расхваливать достоинства вымышленной кофейни. Как только они покинули «Абстерго» и отошли от здания на квартал или около того, доктор Бибо достала телефон.

Сообщение Анайи было коротким и по существу: «A скомпрометировано. Ватерлоо».

– Полагаю, она имеет в виду станцию метро, – сказала Виктория.

– Я тоже так думаю, – согласился Саймон.

Они нашли Анайю на станции «Ватерлоо» у торгового киоска на колесах, где она покупала кекс размером с кулак. Виктория взяла себе латте, а Саймон чай. Они разыграли, будто встретились здесь совершенно случайно, Анайя поделилась с ними кексом, и они смешались с толпой: на станции, как всегда, было многолюдно.

– Вы были правы, – сказала Кодари. – Кто-то взломал сервер «Анимуса». И этот кто-то использовал компьютеры в моем отделе.

Саймон чертыхнулся.

– Твой маленький американский друг.

– Скорее всего, – согласилась Анайя и горько добавила: – Я должна была догадаться, когда слишком быстро получила повышение, что за моей спиной что-то происходит.

– Не думаю, что дело в этом, просто «Абстерго индастриз» увидели хорошую кандидатуру, – сказал Саймон. – Скорее всего, твое резюме произвело на них неизгладимое впечатление.

Анайя посмотрела на него и слабо улыбнулась:

– Получается, что я обучаю парня, который следит за тобой.

– Это может сыграть нам на руку. Ты можешь направить его по ложному следу? – спросила Виктория. – И выяснить, куда и кому он отправляет полученную информацию?

Анайя кивнула:

– Могу и то и другое.

– Анайя, послушай, ты все еще можешь отказаться. – Саймон взял ее руку и сжал, заставляя посмотреть ему в глаза. – Я… в общем, я бы… я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо неприятности из-за меня.

Анайя подняла бровь и чуть заметно улыбнулась.

– Понимаю, ты обо мне заботишься, – сказала она, поддразнивая Саймона.

Он покраснел.

– Вовсе нет, – легко парировал он. – Просто «Абстерго» так много времени потратил на твое обучение.

– Саймон в своем репертуаре, – сказала Анайя и широко улыбнулась; он явно поднял ей настроение и был этому рад. – Но я действительно могу это сделать, и я обязана это сделать, в конце концов, мы же не знаем, что этот взлом был санкционирован тамплиерами. А моя работа как раз и заключается в том, чтобы выявлять несанкционированные проникновения в корпоративные информационные системы.

До этого момента Саймон под таким углом ситуацию не рассматривал. А что, если она права? Что, если раздражение Риккина и его нежелание продлять сроки работы Саймона никак не связано с происходящим? Саймон вдруг страшно обрадовался, что у Анайи есть благовидный повод проявить активность.

– Очевидно, – сказала Кодари и расправила плечи, – ваша история с Жанной д’Арк вызвала огромный интерес, и надо спешить. Чем дольше я здесь разгуливаю, тем быстрее этот некто меня вычислит. Я умею отлично шифроваться, но даже самых лучших шифровальщиков со временем вычисляют.

– Правда? – удивилась Виктория.

– Главный принцип моей работы – действуй молниеносно, умно и креативно, – ответила Анайя.

Сказав это, женщина быстро поцеловала Саймона, чем крайне его удивила, и растворилась в толпе, оставив на его щеке тепло своих губ.

Он застыл на мгновение в растерянности, следя за ней взглядом, затем повернулся к Виктории:

– Нам нужно срочно возвращаться в «Абстерго». Я думаю, Габриэль хочет что-то сказать ассасинам.

Пятница, 7 июля 1430 г.

Вокулер

– Вот ты где, – в самое ухо Жану де Мецу холодно прошептал Габриэль, садясь рядом с ним на скамейку в полутемной таверне.

Либо юноше не удалось своим появлением удивить ассасина, либо, что более вероятно, тот умело скрыл свое удивление.

– Лаксарт, – спокойно сказал де Мец, – а я все ждал, когда ты придешь.

Спокойный, даже небрежный тон Жана разозлил Габриэля.

– Поговорим на свежем воздухе, – сказал юноша, вставая.

Его товарищ неторопливо допил эль и тоже поднялся. Летние сумерки только начали сгущаться, и дневная жара еще не успела остыть. Они шли по улице, кивая прохожим, пока не уединились на рыночной площади, лотки которой уже были закрыты на ночь.

– Я сожалею о том, что случилось с Жанной, – сказал де Мец, как только они остались одни.

– Сожалеешь? Если бы вы, ассасины, сожалели о ней, она бы сейчас не была в руках Люксембурга, преданного вассала Филиппа Бургундского! – выкрикнул Габриэль. – Она почти спаслась. Вы знали об этом? Ее схватили только потому, что она пыталась освободить своего брата и д’Олона. Потому что их судьба была ей небезразлична. Если бы только ассасины ей помогли…

– Ты ничего не знаешь, Лаксарт, – перебил его де Мец. Он не обвинял, и в голосе его не было злости, а только безграничная усталость. – Ты не имеешь никакого представления о том, что мы делали или не делали и почему.

– Ну так расскажи мне!

– Ты не член братства и даже не ученик. И я не думаю, что ты когда-нибудь будешь одним из нас.

– Почему нет? Я недостаточно хорош? Потому что ассасины оставили меня, когда ситуация стала для них неудобной?

Де Мец ответил, но не зло, а с глубоким сожалением:

– Дело в другом. И оно не касается ни тебя лично, ни братства, ни войны против тамплиеров за будущее человечества. Все дело в Жанне.

– С меня хватит, – сказал Габриэль. – И тебе должно было бы хватить. И Иоланде. Когда-то вы мне сказали, что Жанна не просто важная политическая фигура. Вы сказали, что будете заботиться о ней и оберегать от всех невзгод. Я поверил вам. Я думал, что ассасинов от тамплиеров отличает забота о человеке. А она, Жанна, не просто деревенская девушка. Вы же знаете это!

– Я знаю, – произнес де Мец. – Мы знаем. Но бургундцы уже разговаривали с Жанной, по крайней мере один раз точно. А… – Де Мец заметил удивление на лице Габриэля и добавил: – Видишь, ты ничего не знаешь. И даже не представляешь, сколько в этом деле задействовано противоборствующих сил и людей. Мы не можем просто налететь и освободить ее. Политическая стратегия…

– Ничего не значит для меня! Для меня она – все!

Взгляд Жана сделался печальным.

– Ты, Габриэль, слишком возбудимый и неуравновешенный, чтобы участвовать в нашем деле. Мне очень жаль. Но… правда в том, что без меча Жанна перестала быть непобедимым ангелом. Ее судьба решилась у стен Парижа.

– Но только потому, что Карл приказал ей отступить! Филипп Бургундский надул его, сейчас он даже сам это понимает!

– Ее захватили в плен. Она тоже совершает ошибки.

– Голоса предупредили ее, что она попадет в плен, – отчаянно сопротивлялся Габриэль. – И я верю, она слышит самого Бога. А вы верите?

Жан молчал.

Габриэль отступил от него на шаг:

– Боже правый, вы же не верите! Вы же, как и Карл, переменчивы и непостоянны! Я обращался к нему, я умолял дать за нее выкуп, но он и пальцем не пошевелил. В тот момент, как она стала для вас бесполезной, вы отстранились от нее. Это и есть кредо ассасина? Находить нужных людей, выжимать из них все и выбрасывать за ненадобностью?! Боже милостивый, вы ничем не отличаетесь от тамплиеров!

Габриэль не успел договорить: горло сдавил скрытый клинок. Жан схватил его за грудки и прошипел в самое лицо:

– Во имя дружбы, что нас связывала, твоя жалкая злобная плоть не испустит дух здесь и сейчас. – Клинок исчез, де Мец разжал кулак и с отвращением оттолкнул Габриэля. – Хочешь так думать? Вперед! Это говорит только о том, что ты ничего не понимаешь.

Габриэль схватился рукой за шею, она была теплой и влажной. Скрытый клинок был таким острым, что юноша даже не почувствовал, как он рассек ему кожу.

– Я понимаю только то, что вы бросили восемнадцатилетнюю девушку, которая сделала все, что она обещала. Чья воля оказалась сильнее твоей или моей и даже вашего Наставника. Если вы ценили ее только за меч, то, я думаю, она могла бы сослужить большую службу тем, кто охраняет ее сейчас, нежели тем, кто охранял ее на пути в Шинон. По крайней мере, они не притворяются друзьями.

Сумерки сгустились, но было видно, как де Мец поморщился:

– Иди. Убирайся, пока я не передумал.

– А как же ваш принцип не позволять клинку поразить невиновного?

– Ты, Лаксарт, не невиновный. Ты по уши погряз во всем этом дерьме. И если ты этого не видишь, то ты глупее, чем я думал.

– Я сделаю все, чтобы освободить ее, – заявил Габриэль.

– И тем самым сможешь только навредить ей. Неужели ты этого не понимаешь?

Габриэль резко развернулся и пошел прочь. У него не было ангелов, которые бы подсказали, что надо делать, и, когда он молился, Бог никогда ему не отвечал. Сейчас с ним не было ни ассасинов, ни герцога Алансонского – никого.

Они с Флер были теперь сами по себе.

Саймону больно было видеть Габриэля в таком состоянии. В отличие от своего предка, он знал: шансов освободить Жанну из плена нет, то страшное, от чего Габриэль пытается ее спасти, неизбежно случится.

– В одном де Мец прав, – сказал Саймон, пока они с Габриэлем в коридоре памяти ждали, что же будет дальше, – слишком много интересов сплелись в один клубок. Если бы эта война была такой простой затеей, она бы не длилась сто шестнадцать лет.

– Карл действительно ничего не сделал, чтобы спасти Жанну?

– Ничегошеньки.

– У него были шансы ей помочь?

– Нет. И думаю, он втайне был этому рад. К тому времени сложилась определенная традиция содержания пленников благородного происхождения, которая на Жанну не распространялась. Такие пленники, как правило, содержались в хороших условиях и по истечении определенного времени возвращались домой к своим семьям, если их родственники платили за них выкуп или если они становились разменной монетой в какой-нибудь сделке. Поначалу складывалось таким образом, что герцог Бургундский был не против оставить ее у себя. Формально она была пленницей Жана Второго Люксембургского, графа Линьи, который был вассалом Филиппа Бургундского, и, по общим отзывам, с Жанной обращались хорошо. Бытует мнение, что жена Жана Люксембургского была расположена к девушке и даже просила мужа не продавать ее англичанам.

– Но он продал. Или, я полагаю, это сделал Филипп Бургундский. Как это произошло?

– Англичане оказывали сильное давление, они по отношению к Деве были настроены крайне враждебно. Большинство склонялось к тому, чтобы сжечь ее. – Саймон вспомнил, с какой ненавистью англичане сыпали проклятия на ее голову у стен Орлеана, и ему стало не по себе. – Тамплиеры, которых было немало среди бургундцев и англичан, хотели скомпрометировать ее, лишить славы и народной любви и тем самым окончательно дискредитировать Карла. После семи месяцев плена англичане выкупили девушку у Жана Люксембургского за десять тысяч золотых ливров. В канун Рождества тысяча четыреста тридцатого года она прибыла в Руан. Переговоры о сделке вел епископ Бове Пьер Кошон, впоследствии главный судья трибунала, обвинившего Жанну в ереси.

– Откуда мне известно это имя?

– Это был видный прелат-политик, сделавший себе карьеру на службе у Филиппа Бургундского и Бедфорда, один из авторов договора, заключенного в Труа. Жанна дважды принуждала его спасаться бегством: первый раз он бежал из Реймса как бывший ректор Парижского университета, второй – из Бове, где состоял в должности епископа. Эти города отказывались подчиняться власти бургундцев и признавали Карла своим королем. С точки зрения закона Пьер Кошон не мог быть судьей Жанны. Ни место ее рождения, ни места, где вершились ее так называемые еретические деяния, не входили в его юрисдикцию. Но тайные связи были задействованы. Между прочим, он немало постарался, чтобы получить должность архиепископа. В Руане кафедра была вакантной, и Кошон договорился с соборным капитулом, коллективно исполнявшим обязанности главы епархии, о так называемой временной уступке территории в рамках, необходимых для суда.

– Отличная характеристика для беспристрастного судьи. – Голос Виктории прозвучал саркастически. – Он, разумеется, принадлежал к ордену тамплиеров?

– Вероятнее всего. Как только он узнал о пленении Жанны, то принялся хлопотать, чтобы ее из светских рук передали в церковные.

– Чтобы можно было обвинить ее в ереси и колдовстве.

– Гораздо более отталкивающий образ, чем рядовая военнопленная. Это также наносило ощутимый удар по репутации Карла. Кто станет поддерживать короля, пришедшего к власти при поддержке дьявола? Парижский университет искал повод, чтобы утвердить эту идею с того самого дня, как была снята осада Орлеана. С правовой точки зрения судилище было чистейшим фарсом. Игнорировались все случаи и доказательства, которые мешали обвинительному приговору. С Жанной обращались как с военнопленной, ее держали в тюремной камере со скованными ногами, но судили как вероотступницу.

– Прости, пожалуйста, я не понимаю, в чем здесь противоречие?

– Военнопленного, то есть светского узника, и вероотступника содержали по-разному. Ну или должны были содержать по-разному. Если Жанну считали вероотступницей, что расценивалось как тяжкий грех, то ее могли судить, как ты правильно сказала, за ересь и колдовство. И в таком случае ее должны были определить в монастырь и содержать в окружении женщин; ей также позволялось обратиться за поддержкой к папе. Жанне отказали в требовании передать ее дело на рассмотрение папы и Базельского собора. Ее хотели судить как вероотступницу и содержать как военнопленную, то есть в наиболее жестоких условиях.

– Хотели сломить ее волю и подвести дело к желаемому результату?

– Именно так. Жанне показывали орудия пыток и запугивали ее. Хотя один из палачей вышел и сказал, что не будет ее пытать. В ее камере постоянно находились мужчины и не спускали с нее глаз. Долго не могли сформулировать обвинение, а когда начался суд, ей не предоставили адвоката… я мог бы и дальше продолжать в таком же духе, но не вижу в этом смысла.

Действительно, мысли о несправедливости, санкционированной тамплиерами высшего ранга, вызывали у Саймона отвращение. «Это стиль тамплиеров, – напомнил он себе. – Порядок должен быть установлен. Карл, марионетка ассасинов, должен подчиниться». И этот стиль вызывал у Хэтэуэя чувство дискомфорта.

– Я не стану торопить тебя, пока ты сам не пожелаешь продолжить, – сказала Виктория.

Саймон на короткое мгновение задумался.

– Как историк, я должен воспользоваться предоставленной возможностью. И я чувствую, что обязан сделать это ради нее… и Габриэля. Я должен увидеть падение Жанны.

– Не делай этого ради науки, ради Габриэля и даже ради Жанны. Делай это для Саймона Хэтэуэя.

– Если я этого не увижу, – тихо сказал профессор, – то никогда себе не прощу.

– Тогда вперед.

31

Среда, 12 февраля 1431 г.

Часовня главной башни Руанского замка

Новость, что Жанна помещена в башню Руанского замка, дошла до Габриэля и Флер в конце декабря. Не мешкая они сразу отправились в Руан, остановились в старой захудалой гостинице, там же нашли себе работу. Они следовали за Жанной по пути ее тяжких испытаний. В таверне они подсаживались к посетителям и ловили новости и слухи, срывавшиеся с языка, развязанного вином. Габриэль, как никогда раньше, неистово молился, прося голоса Жанны тронуть сердца тех, в чьих руках была ее судьба.

Народу в часовню набилось больше, чем та могла вместить. Габриэль с большим трудом нашел местечко, откуда невысокая Флер могла хоть что-то видеть. По крайней мере, слышно все было хорошо.

Трибунал собрался внушительный – сорок человек, у всех степени не ниже доктора или бакалавра богословия или канонического права. Были и эксперты по гражданскому праву. Из разговоров в толпе Габриэль услышал, что один из них был знатоком как канонического права, так и гражданского. Однако судьями в собственном смысле слова – теми, кто в действительности принимал важные решения, – были только двое: епископ Пьер Кошон и Жан д’Эстиве, каноник Бове.

До Габриэля дошли слухи, что Жанну содержали в ужасных условиях – несколько месяцев она провела в железной клетке, размер которой не позволял пленнице разогнуться, прикованной короткими цепями к решетке за шею, руки и ноги, чтобы исключить возможность побега.

Недовольный ропот пробежал по толпе, слышались проклятия. Флер сжала рукой маленький мешочек, который раньше висел на шее Жанны и который она передала своей подруге в Мелене, когда голоса сообщили ей о скором пленении. Сейчас Флер, как раньше Жанна, не снимая, носила его на себе. Казалось, он придавал ей силы.

– Габриэль… это она? – спросила Флер.

Юноша ответил не сразу – так велик был шок от увиденного. Руки и ноги Жанны сковывали цепи. На ней было женское платье самого простого кроя, грязное и мятое. Ее короткие вьющиеся волосы отросли и сейчас падали на плечи. Она была очень худой и бледной, здоровый румянец, некогда не сходивший с ее щек, исчез за без малого год, проведенный в заключении.

– Это она, – сказал он сипло пересохшими губами.

Долгое время он не мог сосредоточиться и не понимал ни слова в монотонной речи, открывавшей процесс. Габриэль не мог оторвать глаз от Жанны – худой и бледной, но наперекор всему державшейся гордо и с достоинством.

Наконец допрос начался. Кошон, высокий и мрачный клирик, умудренный опытом, на вид чуть старше шестидесяти лет, подошел к скамейке, на которой сидела прикованная к ней Жанна. Возвышаясь над ней, он громогласно потребовал:

– Поклянись говорить только правду, о чем бы тебя ни спросили.

– Клянусь говорить правду относительно отца и матери и того, что делала, после того как направилась в сердце Франции. – Голос Жанны прозвучал сильно и чисто, заключение не сломило ее духа. – Но откровения Отца Небесного я никогда никому не открывала, кроме как одному Карлу, моему королю, и не открою их и вам…

«И мне», – пронеслось в голове Габриэля. Но он знал, что Жанна не брала его в расчет. Он был лишь ее Тенью, приставленным к ней свидетелем, как сказали девушке ее голоса.

– …даже под страхом смертной казни, – продолжала Жанна непреклонно и решительно.

И Габриэль был рад, хотя видел, как скисло лицо д’Эстиве, а Кошон пришел в ярость.

Допрос длился несколько часов, и вел его не только главный судья, вопросы задавали все члены трибунала. Часто несколько человек говорили одновременно, и Жанна каждый раз просила их говорить по очереди. Порой спрашивали о чем-то совершенно, казалось, не относящемся к делу. В какой-то момент Кошон начал расспрашивать о миропомазании Карла в Реймсе. Затем он спросил, видела ли Жанна фей под деревом фей.

– Они хотят запутать ее, – прошептала Флер; Габриэль согласно кивнул. – Хотят поймать ее на чем-нибудь, чтобы повернуть это против нее.

– Те, кого ты называешь голосами, были ангелами? – задал очередной вопрос Кошон.

– Это святые – архангел Михаил, святая Екатерина и святая Маргарита. Первым ко мне обратился архангел Михаил, – без промедления ответила Жанна.

– Расскажи мне об архангеле Михаиле, – менторским тоном потребовал Кошон, обводя толпу понимающим взглядом.

– Он явился мне в саду моего отца, когда мне было тринадцать лет, – ответила Жанна. Габриэль слушал, как она рассказывала незнакомому человеку, ее заклятому врагу, то, о чем ему несколько лет назад сообщила проникновенным шепотом. – Я видела его своими собственными глазами так, как вижу сейчас вас.

Губы Кошона скривились в жесткой улыбке, и он снова обвел взглядом толпу.

– Как выглядел архангел Михаил, когда явился тебе? Он был… обнаженным?

Толпа гневно вздохнула. Жанна удивленно посмотрела на Кошона:

– Вы думаете, Отец Небесный не имеет возможности одеть своих святых?

Толпа покатилась со смеху, и Жанна улыбнулась, но лицо Кошона исказила злая гримаса.

– У него были волосы? – настойчиво продолжал он.

– О, это особенно важный вопрос, – парировала Жанна, и толпа снова взорвалась смехом.

– Отвечай! – рявкнул Кошон.

– А почему они должны быть сострижены?

Кошон некоторое время молчал, стараясь взять себя в руки.

– Ты утверждаешь, что голоса предупреждают тебя о событиях и дают указания. Было ли тебе откровение о побеге во время заключения?

– Да, действительно, мои голоса обещали мне избавиться от плена, но мне неизвестен день и час этого события. Они также велели мне смело держать свое лицо и благочестие.

Флер так сильно стиснула руку Габриэля, что ему послышался хруст собственных костей. Но ему было на это наплевать. Голоса Жанны сказали ей, что она сбежит!

– Почему ты выпрыгнула из окна башни в Боревуаре? – потребовал нового ответа Кошон. – С высоты почти двадцати метров? Ты намеревалась совершить смертный грех и прервать жизнь, дарованную тебе Богом?

«Прыжок веры, – подумал Габриэль, и голова у него закружилась. – Жанна пыталась сбежать, совершив прыжок веры, которому ее научили ассасины». Вспомнив о них, юноша почувствовал приступ злости.

– Я знала наверняка, что меня передадут англичанам, но выпрыгнула из окна не от отчаяния, а в надежде спасти свое тело и послужить добрым людям, которые нуждаются в моей помощи. Потом я исповедалась и попросила у Отца Небесного прощения за содеянное.

– На тебя наложили епитимью?

– Повреждения моего тела при падении и стали для меня епитимьей! – парировала Жанна, чем вызвала у Флер слабую улыбку.

– Твои голоса посылали тебя в самое сердце Франции?

– Я сделала это по велению Отца Небесного. Я все делала по Его велению.

– И Господь повелел тебе носить мужскую одежду?

Было очевидно, что последний вопрос сильно удивил Жанну. Габриэль вспомнил тот момент, когда это обсуждалось, и тогда все, от де Меца до добрых людей Вокулера, которые дали деньги на мужское платье для Жанны, считали это мудрым решением. В мужском платье было удобно ездить верхом, не привлекая излишнего внимания, оно также оберегало Жанну от мужской похоти. Жанна охотно согласилась с таким решением. Габриэль отлично знал: если бы ее голоса возражали против этого, девушка отказалась бы не раздумывая.

– Одежда человека совершенно не важна. – На лице Жанны появилось смущение. – Но я не делала ничего без повеления Отца Небесного и Его ангелов, в том числе не надевала мужское платье без их ведома. В Пуатье меня уже спрашивали об этом, где добрые священники решили, что это…

– Где твоя мандрагора? – На этот раз вопрос задал Жан д’Эстиве. Лицо его имело такое выражение, будто он съел лимон.

Жанна немного опешила от такой резкой смены темы допроса, но, когда она отвечала, голос ее звучал спокойно.

– У меня нет мандрагоры и никогда не было.

– Но ты знаешь, что это такое.

«Ловушки и западни на каждом шагу, в каждом вопросе», – подумал Габриэль, задыхаясь от чинимой несправедливости и собственной злости. Он знал, мандрагора – это какой-то корень, которым пользуются ведьмы, чтобы творить свое колдовство.

– Я слышала, что ее используют для привлечения денег, но я в это не верю, – с легким презрением отчеканила Жанна.

Трибунал продолжал мучить ее своими вопросами: снова вспомнили дерево фей, спрашивали, видела ли она там волшебных существ; спрашивали о ее знамени. На что Жанна ответила, что гораздо больше почитала знамя, чем меч. Сердце у Габриэля болезненно екнуло: «Если бы меч был сейчас с тобой…»

– Я предпочитала знамя, потому что никого не хотела убивать.

– Не хотела?

– Никогда. – Голос Жанны прозвенел сталью, не оставляя сомнения в ее искренности.

– Тебе голоса велели ненавидеть бургундцев и англичан? – снова взялся за дело Кошон.

– У меня было большое желание и стремление, чтобы мой король получил свое королевство и объединился с герцогом Бургундским. А что касается англичан, я всегда хотела, чтобы они покинули Францию, о чем просила их перед каждой атакой. – Она посмотрела на Кошона, затем чуть склонила голову набок, взгляд Жанны сделался рассеянным, и впервые с момента ее появления в часовне лицо девушки начало излучать слабый свет.

– Ее голоса с ней, – прошептала Флер, и Габриэль, не в силах говорить от душевного просветления, только кивнул в ответ.

Жанна заморгала и снова посмотрела на Кошона:

– Не пройдет и семи лет, и англичане понесут гораздо большие потери, чем под Орлеаном. Они потеряют все, чего достигли во Франции. И произойдет это в результате великой победы, которую Отец Небесный пошлет французам.

Трибунал взорвался и засыпал Жанну вопросами, требуя от нее назвать день, час и место, где это свершится. Но девушка лишь качала головой:

– Мои голоса велели не говорить вам большего. И я боюсь вызвать их неудовольствие гораздо сильнее, нежели ваше.

– Ты веришь, что на тебе благодать Божья? – спросил Кошон с притворной беззаботностью.

Повисла тишина. Сейчас, что бы Жанна ни сказала, это навредит ей и навлечет на ее голову проклятие. Если она скажет «да», ее обвинят в ереси, поскольку никто не может этого знать, если она скажет «нет», тем самым все сказанное ею будет ложью.

Но девушка казалась абсолютно спокойной. Нежная улыбка появилась на ее лице, а сияние усилилось, когда она заговорила:

– Если бы не благодать Божья, разве бы Отец Небесный позволил мне быть там, где я была? И будь я лишена Божественной благодати, послал бы Отец Небесный меня туда, чтобы я стала самой несчастной женщиной в мире, зная, что на мне нет Божьей благодати.

Слова Жанны прозвучали в звенящей тишине. Трибунал молчал, повергнутый в оцепенение простой крестьянской девушкой, изнуренной, но с таким изяществом и смирением сумевшей обойти искусно расставленную теологическую ловушку.

Тишину нарушила Жанна. Она добавила:

– Я верю, мои голоса говорят мне, что я буду спасена. Я верю в это так твердо, как будто это уже свершилось.

Д’Эстиве, каноник маленького роста с жестоким лицом, пришел в себя первым:

– После такого откровения ты веришь, что больше не можешь совершить смертный грех? – Он покачал головой, тряся густой шевелюрой.

– Мне об этом ничего не известно, но я во всем полагаюсь на Отца Небесного.

– Очень весомый ответ, – сказал д’Эстиве.

– И для меня это великое сокровище.

Туман, печально наплывая серыми мягкими волнами, стер сияющее лицо Жанны. Саймон был практически уверен, что в последний раз видел лицо Девы таким спокойным и умиротворенным.

Черт возьми!

– Это предсказание Жанны, – раздался голос Виктории, – оно сбылось?

Саймон кашлянул, прочищая горло.

– Это… а, да. Через шесть лет Париж перешел в руки французов. Если бы только она могла дожить до этого момента и увидеть все своими глазами.

– На сегодня достаточно? – мягко спросила Виктория.

Достаточно ли? Возможно, это будет его последним воспоминанием о Жанне д’Арк – отважная девушка, не сломленная заключением, наполненная живым духом и верой, твердой как гранит, исхудавшая и слабая, но еще не сожженная.

– Нет, – ответил Саймон.

Он не мог отпустить Жанну. Не сейчас. Кто знает, может быть, он никогда не сможет ее отпустить.

– Хорошо, – послушно сказала Виктория, и туман снова заклубился.

32

Четверг, 24 мая 1431 г.

Аббатство Сент-Уэн, Руан

Габриэль стоял на кладбище. Его окружало еще несколько человек, все они жадно смотрели на помост, наскоро возведенный для жестокого представления, которое должно было разыграться. И хотя юноша находился среди толпы, за два десятилетия своей жизни он никогда еще не был так одинок.

Флер с ним не было.

Маленький мальчик ждал его внизу у лестницы. «Твой Цветок просил меня сказать тебе, что она больше не может этого выносить. Она сожалеет, но вынуждена уйти, – сказал мальчик ошеломленному Габриэлю. – Она сказала, что надеется, ты обретешь покой и счастье и не станешь ее искать».

«Не беспокойся, – выдавил из себя юноша; неожиданное известие окончательно выбило почву у него из-под ног, так что он вынужден был привалиться к стене. – Я и думать забуду об этой предательнице».

Жанна говорила, что предательство – единственное, чего она боится. Флер не раз клялась, что никогда не покинет Жанну, что без Девы для нее жизни нет. Но в итоге она, как и все, показала Жанне свою спину. Бог видел, каждый новый день, проведенный подле Жанны, разрушал его все больше и больше. Но он не уходил. Он до конца останется свидетелем ее жизни, даже если ему придется сделать это в полном одиночестве. «В конце концов, – тоскливо подумал Габриэль, – мы все одиноки, кроме Жанны, у нее есть голоса».

Суд над Жанной тянулся целых одиннадцать дней, затем публичные слушания прекратились, и последующие заседания трибунала была закрытыми. Число людей, испытывавших к Деве сострадание, росло, а члены трибунала все больше походили на наемных убийц, которыми, по сути, и были. Габриэль отчаянно пытался получить хоть какие-то сведения о ходе процесса: старательно подпаивал тех, кто мог хоть что-то рассказать. Они говорили невнятно о таких вещах, которые он едва понимал: в какую опасность попала Жанна из-за отказа сдаться воинствующей Церкви, которая и есть представитель Бога на земле. Они рассказывали о странном ангеле, которого она видела, когда он держал корону над головой Карла. Это Габриэлю было понятно: ангелом тогда была королева Иоланда, Наставник ассасинов. Ассасины не только не защитили Жанну, но еще больше усугубили ее положение.

Рассказывали, что много вопросов задавали о ее мужском платье. До трибунала никто, включая священников, ранее допрашивавших ее в Пуатье, не выражал неудовольствия мужской одеждой, которую носила Жанна, когда ездила верхом, шла в атаку и спала в окружении солдат. Но Кошон и д’Эстиве, как терьер в крысу, вцепились в ее мужское платье, провозглашая его ношение великой ересью, оскорбляющей Бога. Так, собирая сведения по крупицам, Габриэль имел некоторое представление о том, что происходит с Жанной. До него дошел слух, что сегодня несчастную девушку привезут на кладбище Сент-Уэн. Наконец процессия появилась – не менее дюжины священников. Габриэль узнал во многих из них участников публичных заседаний трибунала, но какова была их роль здесь, он понятия не имел.

Юноша не видел Жанну почти два месяца, и сейчас сердце у него оборвалось: она еще больше исхудала, щеки ввалились, синие глаза потухли, длинные волосы спутались и превратились в темный клубок. Запястья были такими тонкими, что железные кандалы едва с них не соскальзывали. Габриэль протискивался сквозь толпу поближе к Жанне, чтобы заглянуть ей в глаза, не привлекая внимания солдат, которые вели ее к помосту.

Мэтр Гийом Эрар начал проповедь. Габриэль его не слушал, он лихорадочно оглядывался по сторонам, искал лазейку, чтобы устроить Жанне побег, если бы только вскочить на помост и…

И что? Он один, и он не ассасин, прошедший полную боевую подготовку. Он не надеялся в одиночку победить несколько сот вооруженных солдат и скрыться из города с пленницей, измученной голодом и истязаниями, чьи запястья и щиколотки опутаны цепями.

Мэтр Гийом Эрар поносил короля Карла, а Жанну называл «монстром», «ведьмой», «еретичкой», «идолопоклонницей». У Габриэля в голове не укладывалось, что все это происходит на самом деле. Он видел, что лицо Девы не озарилось светом, когда она заявила о своем требовании передать ее дело на рассмотрение Церкви:

– Я взываю к Отцу Небесному и святому папе римскому.

– Невозможно отправиться к папе – это слишком далеко, – резюмировал мэтр Эрар.

Он махнул рукой священнику помоложе, Жан Массье подошел и протянул Жанне какой-то листок пергамента. Было видно, что молодому человеку очень неловко выполнять свои обязанности.

Габриэль не знал, что это за пергамент, но Саймону это было хорошо известно. Это была цедула, то есть расписка в отречении, где Жанна якобы клялась – «в будущем она не станет больше носить ни оружия, ни мужского платья, ни стриженых волос». В обмен на отказ от этих ересей она наконец-то будет принята под опеку Церкви и не будет отдана светскому правосудию.

Саймон знал, что этот маленький листок пергамента никогда не будет прикреплен к обвинительному приговору. Прикрепят другую цедулу, в пять раз длиннее. Позже кто-то перенесет на новый документ и подпись Жанны.

Девушка долго вглядывалась в цедулу, затем сказала:

– Я хочу, чтобы секретарь прочитал мне, что здесь написано, хочу, чтобы мне разъяснили, должно ли мне это подписывать.

Эрар раздраженно прорычал:

– Подписывай сейчас, иначе ты сегодня же сгоришь на костре!

У Габриэля оборвалось сердце. У Саймона кровь застучала в висках.

Жан Массье после короткого колебания принялся громко зачитывать цедулу Жанне. Он закончил, возмущенный ропот поднялся в толпе зевак и среди английских солдат, стоявших на помосте и вокруг него. Габриэль отчетливо услышал, как Кошон сказал бедолаге Массье: «Ты поплатишься за это».

Молодой человек не дрогнул.

– Если ты подпишешь, – сказал Массье, – то будешь считаться раскаявшимся еретиком. Ты останешься в заключении, но тебя отправят в церковную тюрьму, где за тобой будут присматривать женщины, и тебе сохранят жизнь. Тебя, может быть, даже освободят, и ты однажды отправишься домой. Если откажешься, тебя предадут огню.

Ко всеобщему удивлению, Жанна рассмеялась. Она взяла протянутое ей перо и нарисовала на пергаменте круг и крест.

Габриэль, знал, что Жанна умела ставить свою подпись. Но она нарисовала круг, а в нем крест. И это был знак, Габриэль видел его и раньше. Условный знак для получателя письма, означавший, что письмо следует считать недействительным.

Жанна подозревала ловушку. И его прекрасная, умная Жанна оставляла для себя выход из этой ловушки.

Габриэль засмеялся. Казалось, Дева услышала его, она повернула голову, и он посмотрел в ее большие синие глаза. Короткая вспышка внутреннего света на мгновение озарила ее лицо, и, не отдавая себе отчета, Габриэль начал проталкиваться к ней.

Толпа вокруг него неодобрительно заволновалась.

– Король зря потратил на вас деньги, – с сильным английским акцентом сказал кто-то Кошону. – Ему придется несладко, если Жанна ускользнет от нас.

Епископ уверенно ответил:

– Господин, не беспокойтесь, она от нас не уйдет. А если и уйдет, мы ее снова схватим.

Габриэль уже не смеялся, леденящий душу страх охватил его от этих слов и от того, что происходило на помосте. Он услышал, как кто-то говорил Жанне:

– Жанна, ты хорошо держалась и, благодаря Господу, спасла свою душу.

– Что до того, – в ответ сказала Жанна, – пусть кто-нибудь из церковников отведет меня обратно в вашу тюрьму, как вы и обещали, чтобы я более не находилась в руках этих англичан.

Во всеобщей какофонии холодно и жестоко прозвучал голос Жана д’Эстиве:

– Отведите ее туда, откуда привели.

– Нет! – вырвалось у Габриэля, и он с вновь охватившей его решимостью рванулся к помосту – глупо, бестолково. Он видел только Жанну, ужас искажал ее некогда прекрасное и светлое лицо.

«Я боюсь только одного – предательства».

– Саймон, что случилось? Я не понимаю, что Габриэль только что увидел…

Саймон обливался по́том, его трясло, сердце колотилось с бешеной силой – его переполняли горе и ярость. Эти эмоции были одновременно его и не его. Он глубоко вдохнул, оказавшись в коридоре памяти, и попытался объяснить случившееся Виктории.

– Они обещали, что она будет считаться раскаявшимся еретиком, если откажется от мужской одежды и прочих атрибутов мужского поведения. Они обещали, что после этого поместят ее в церковную тюрьму, снимут с нее оковы и в ее камере не будет постоянного присутствия стражников. Обычно в таких случаях раскаявшегося еретика через пару лет отпускали. Жанна поставила подпись, которую могла назвать недействительной в случае обмана.

– И ее обманули.

– Хуже! – выкрикнул Саймон. – Проснувшись в воскресенье утром, Жанна обнаружила, что ее стражники забрали у нее женское платье и бросили ей мужское.

– О, Саймон… нет…

– Кто-то приказал это сделать. Уверен, это был Кошон. Жанна протестовала, но ей не оставили иного выбора, кроме как надеть мужское платье. Двадцать девятого мая Кошон созвал асессоров. Тридцать девять из них посчитали, что Жанне нужно повторно зачитать цедулу и объяснить ее содержание. И только трое требовали передать ее светскому суду.

– Мнение тех и других ничего не значило, – сказала Виктория.

– Именно так. Не они принимали решение. Судьями Жанны были Кошон и д’Эстиве. Священник, который был к ней расположен, обратился к Кошону с просьбой разрешить Жанне посетить мессу перед казнью. Ко всеобщему удивлению, Кошон разрешил. Он сказал: «Пусть дадут ей таинство евхаристии и все, что она попросит…» Тогда Массье сам отправился за епитрахилью и свечой – ни о том ни о другом заранее не подумали, – дабы она причастилась достойно. После этого Жанну передали бейлифу, тот едва успел зачитать приговор, как предок Видика схватил ее за руку и потащил к костру.

– Я вывожу тебя, – сказала Виктория.

– Нет, ты этого не сделаешь.

– Мне не нравятся твои показатели.

– Я повторяю, я хочу… нет. Я не хочу. Я… я вынужден. Она для меня все еще живая. Для меня, не для Габриэля. Поэтому я обязан видеть это.

– В таком случае я отправлюсь на казнь вместе с тобой.

Среда, 30 мая 1431 г.

Площадь Старого рынка, Руан

«Как много солдат, – подумал Габриэль, – ради одной худенькой девочки…»

Их было несколько сот – вооруженных, напряженных, подозрительно оглядывавших толпу. Некоторые из них даже были в доспехах. Часть рассредоточилась среди зевак. Часть плотным кольцом окружила помост, чтобы во время казни не подпустить к Жанне ни тех, кто возжелает помочь ей, ни тех, кто решит для пущей забавы поглумиться над ней.

Жанна, в тонкой сорочке, даже сейчас держалась прямо. Для позора сбрили ее длинные вьющиеся черные волосы. На бритую голову надели бумажную остроконечную митру с надписью «Еретичка, вероотступница, идолопоклонница». Митра была ей велика и все время сползала на глаза, практически полностью закрывая их. Та часть лица, что Габриэль мог разглядеть, была избита в кровь и сильно распухла, возможно, и ее глаза заплыли, и, возможно, она даже ничего не видела.

Жанна… Жанна… этого не может быть… все должно было закончиться совсем не так!..

Когда солдаты в доспехах подтащили несчастную к столбу, а дюжий палач начал обматывать ее хрупкое тело цепями, Габриэль Лаксарт не выдержал. Слезы брызнули из его глаз, застилая страшную картину, он разрыдался.

Господи, возьми мою жизнь, спаси ее… не дай палачам расправиться с ней… Она так горячо любила Тебя, она делала все, о чем Ты просил…

– Шевелись, что ты там копаешься! – крикнули из толпы палачу.

– Да, поторапливайся, мы хотим успеть вернуться домой к ужину! – подхватил другой, и разразился смех – злобный, кровожадный, сатанинский.

У Габриэля потемнело в глазах. Он, крича что-то неразборчивое, с яростью бросился в толпу, расшвыривая всех, кто попадался под руку, он искал тех иродов, которые торопили агонию Жанны. Добраться до помоста, вырвать девушку из рук палача, укрыть в безопасном месте.

Десяток ассасинов, до времени растворившихся в толпе, одновременно обнажат скрытые клинки, как ангелы мщения, посланные Богом, уничтожат тех, кто хочет отнять жизнь у Его избранницы.

Но ничего этого не произошло.

Не было Божественного гнева. Не было ассасинов. Был только костер – адское наказание для самой чистой и возвышенной души из всех, кого Габриэль когда-либо знал.

«Я не могу этого видеть, – подумал Саймон. – Я не вынесу».

Жар ударил ему в лицо. Дым набивался в рот, а он продолжал кричать. Его схватили за руки и повалили на землю. Падая, он успел лишь заметить, как священник поднес к Жанне крест, чтобы она могла сосредоточиться на нем взглядом и хотя бы на миг забыться и облегчить агонию в удушающем пламени, превращающем ее живое тело в пепел.

Увесистый кулак стер картину мира. В последнее мгновение, погружаясь в милосердный мрак беспамятства, Габриэль услышал крик Жанны – пронзительный, испуганный и полный силы, голос, мало похожий на тот, что он так любил. Это было только одно слово: «Иисус!»

– Саймон? – раздался голос Виктории.

Саймон очнулся, лицо заливал пот, он с трудом дышал.

– Виктория? – позвал он. Голос его дрожал. – Я что, вырубился?

– Нет, но ты мне не отвечал.

Не находилось слов описать то, что он чувствовал. Разбитый, потерянный, опустошенный, захлебывающийся от ярости… но все это было внутри и на поверхность не прорывалось. Саймон тяжело сглотнул и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.

– Я хочу кое о чем попросить тебя.

– Я сейчас тебя вытащу.

– Нет! Нет. Я не об этом хочу попросить. Мне нужно проследить дальнейшую жизнь Габриэля.

– Категоричное «нет». После того, что мы только что видели, я думаю…

– Мне это очень нужно, Виктория. – Слова вырывались, как кровь из открытой раны. – Мне нужно знать, что он все это сможет пережить. Я хочу увидеть мать его ребенка, хочу знать, доживет ли он до оправдательного процесса, который вернет Жанне ее честное имя. Я хочу знать, будет ли он когда-нибудь счастлив.

– Саймон, а что, если он плохо кончит? Если у него нет будущего? И он никогда не увидит своего ребенка? Что, если он зальет горе вином или будет намеренно лезть в бою на рожон, пока не погибнет? Или совершит прыжок веры, ясно понимая, что погибнет?

Саймон поморщился:

– Но я, по крайней мере, буду знать. И я как-нибудь с этим справлюсь.

Виктория что-то пробормотала по-французски. Хэтэуэй понял, она была очень недовольна. Но все же тихо сказала:

– Хорошо.

Час спустя Виктория сняла шлем с его взмокшей головы. Она смотрела на него с той же мрачной решимостью, которая, как он знал, плескалась и в его глазах.

– Ты знаешь, что нам нужно делать, – почти прошептал Саймон, когда она дрожащими руками расстегивала на нем застежки ремней.

– Да, – твердо ответила Виктория. – Знаю.

33

После полудня они втроем встретились в Гайд-парке, куда каждый из них добирался с разных станций метро. Нервы Саймона были сильно напряжены, когда он шел мимо семей с детьми, которые с громкими криками и смехом от всей души резвились в опавшей листве; мимо мужчин и женщин, по чьей решительной размеренной походке нетрудно было определить, что это их единственная за день возможность размяться; мимо пар, молодых и в возрасте, которые просто прогуливались и наслаждались ясным днем. Небо над головой сияло густой осенней синевой, листва еще не успела пожухнуть, горела ярко-красными и желтыми красками, воздух полнился прохладной свежестью и ароматами осени. Фонтан «Радость жизни», куда Саймон велел им подойти, журчал и брызгался холодными каплями.

Но Хэтэуэй ничего этого не замечал. Перед глазами у него стояла Жанна, в ушах звенели глумливые вопли английских солдат.

Запах гари бил в ноздри.

Саймон не мог объяснить, почему он выбрал для встречи именно это место. Он был поклонником классического искусства, и хотя этот фонтан не оскорблял глаз ультрамодными извращениями модернизма, он все же был исполнен в весьма современных традициях. Хэтэуэй смотрел на центральные фигуры ансамбля, которые, взявшись за руки, будто танцевали над струящимися потоками воды, но думал он в тот момент о Жанне. Радость жизни. Он знал, что за свою короткую жизнь она успела познать ее вкус.

Несколько коротких минут раздумий пролетели, и к нему подошла Анайя, а за ней и Виктория. Они могли говорить свободно, не боясь подслушивающих устройств; журчание воды заглушало их голоса.

– Мы с Викторией узнали нечто такое, что может поставить на уши весь орден, – сказал Саймон, глядя на Анайю.

– И Риккин пытался вам помешать? – мгновенно выпалила Анайя.

– Несомненно.

– Саймон-изобличитель, – сказала Анайя. – Не думала, что такое когда-нибудь произойдет.

– Это не подрывает ценности ордена, – сказал Хэтэуэй. – Это заставляет пересмотреть вопрос, что значит быть настоящим тамплиером.

– Можешь рассказать, в чем суть?

Виктория и Саймой переглянулись.

– Нужно обдумать кое-какие детали. Я хочу вас обеих максимально оградить от возможных неприятностей. Я бы вообще не стал вовлекать вас в это дело, если бы не было в том абсолютной необходимости. – Он развернул Анайю к себе и посмотрел ей в глаза. – Я не преувеличиваю, это действительно может изменить все.

– Каким образом?

– Надеюсь, в лучшую сторону.

– Если мы уцелеем, – криво усмехнулась Виктория.

– Есть вещи, ради которых тамплиеры готовы отдать жизнь, – сказал Саймон. – И это одна из них. И если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы вы знали как можно меньше.

– Саймон, я была оперативным агентом. И каждый день, когда шла на работу, я готова была умереть. И если ты не хочешь, то не обязан мне ничего рассказывать. – Анайя улыбнулась и похлопала его по груди. – Саймон Хэтэуэй, ты легко мог быть занудой с завышенным самомнением, но ты – самый честный и цельный человек из всех, кого я знаю. Я доверяю тебе. Если ты считаешь, что это поможет ордену, то я с тобой. Просто скажи, что я должна сделать.

Саймон неожиданно для себя взял Анайю за руку:

– Я еще никогда не чувствовал такой уверенности, как сейчас. Спасибо тебе. – Он выпустил руку Анайи и выпрямился. – А теперь внимание. Вот что мы должны сделать.

Саймон целый день напряженно работал: отвечал на письма, составил список открытых вакансий в его Центре, отвечал на звонки… и готовился. Во второй половине дня он отправился на обед с Викторией, чтобы спокойно обсудить с ней план действий.

После десяти Саймон и Виктория вернулись в зал «Анимуса».

– Тебе в самом деле нужно завтра улетать? – спросил Саймон. – Мы так много времени провели в пятнадцатом столетии, что у меня не осталось шанса показать тебе Лондон двадцать первого века.

Виктория села у монитора и быстро застучала пальцами по клавиатуре.

– Мне тоже жаль. Ну, по крайней мере, я вдоволь напилась английского чая!

«Отлично, я все вижу, – раздался в микронаушнике Саймона голос Анайи. У Виктории был такой же. – Следуйте моим инструкциям».

– Поскольку я не получила от Моргенштерна никакого ответа, то, пока не улетела, я повторно пошлю ему эпизод симуляции, в котором мы видели надписи, оставленные Жаком де Моле на стене башни. И дело будет сделано.

Вчера вечером Анайя объяснила, что, если ей удастся с удаленного доступа покопаться в компьютере «Анимуса», то она сможет изолировать данные от определенной отметки времени на всю длину вперед. И тогда Виктория не только сможет переслать эти данные на компьютер Анайи так, что этого никто не сможет отследить, – отдел криптологии специально был упомянут, чтобы сбить с толку тех, кто подслушивал, – но и скопировать их… и удалить оригинальную запись симуляции. Саймон продолжал делать вид, что ведет светскую беседу со своими коллегами, сам же тем временем строго выполнял инструкции Анайи.

– Ну вот, все сделано, – сообщила Виктория, легким взмахом руки нажимая клавишу. Сердце у Саймона екнуло: они только что прошли точку невозврата – удалили последние сессии Хэтэуэя в «Анимусе». Виктория встала. – Я знаю, ты не большой любитель объятий, – сказала она, – но я буду по тебе скучать, Саймон.

Он искренне обнял ее, отчаянно надеясь на то, что его действия не будут иметь для нее серьезных последствий.

– Спасибо, – сказал он, – за все. Лучшего компаньона в этом деле я и желать не мог.

Доктор Бибо опустила ему в карман небольшое устройство. Запись его последней сессии.

Саймон открыл футляр и взял в руки меч, восхищенно разглядывая его. Виктория разделяла его восторг.

– Я думаю, господин Риккин будет весьма доволен теми ценными сведениями, что ты собрал о мече, – сказала она. А Хэтэуэй подумал: «По крайней мере, если нас кто-то слушает, это заставит их задуматься прежде, чем застрелить меня».

С деланой непринужденностью Саймон положил меч в футляр, осторожно перевернув его так, чтобы не виден был прикрепленный им жучок.

– Оставлю у себя в Центре до презентации отчета о проведенных нами исследованиях.

У лифта они расстались, и Саймон направился к своему офису, а Виктория – на парковку. Теперь он остался один. Анайя не сможет, если что, вмешаться и помочь ему. Она будет способна только на то, чтобы следить за ним. Хэтэуэй отказался от ее помощи, достаточно того, что она уже для него сделала. Несанкционированное проникновение в компьютер «Анимуса», взлом системы безопасности здания… Саймон даже думать не хотел о возможных последствиях. Но голос Анайи в микронаушнике действовал на профессора успокаивающе.

«Все хорошо, в это время в здании мало сотрудников».

Саймон заблаговременно передвинул стоячую вешалку в своем офисе таким образом, чтобы создать для видеокамеры слепую зону. Он подошел к компьютеру, нашел одну из своих любимых мелодий; офис наполнили звуки канона Пахельбеля. Он взял ножницы со стола, открыл футляр и осторожно срезал голубой бархат, завернул в него меч, достал из сумки скотч – одна из его покупок, которые он сделал на обратном пути из Гайд-парка. Музыка скрывала красноречивый треск скотча, которым он обмотал меч. Саймон поднялся и, приложив немало усилий, примотал меч скотчем к телу. Неудобно, но вариантов больше не было.

Длинное пальто и толстый шарф должны надежно замаскировать меч. Металлодетекторы были только на дверях центрального входа. Виктория ждала его на парковке в слепой зоне, которую Анайя заранее определила. Ему останется забраться в багажник и…

«Саймон, тебе пора выходить».

«Мм?» – промычал Саймон себе под нос, надеясь, что из-за музыки его никто не услышит.

«Я наблюдаю за всеми тремя лестницами, – продолжала Анайя. – Через все двери на первом этаже заходят люди. Они в штатском, но по виду ясно, что они вооружены. На выходе с парковки вижу активность».

– Уверен, они сейчас начнут обыскивать машины. Скажи Виктории, чтобы уходила. – У доктора Бибо была вторая копия симуляции. Оставалась надежда, что службы безопасности ищут человека, а не крошечный чип с важнейшими данными. – Как мне выбираться отсюда?

«Взламываю систему безопасности».

– Не надо! – слишком громко вырвалось у Саймона, затем уже значительно тише он добавил: – Мы не можем рисковать. На то есть причины.

«Они перекрыли все выходы из здания, перевели лифты в автономный режим. Группами по четыре человека поднимаются вверх по каждой лестнице. Саймон, они знают, где ты находишься. Немедленно уходи!»

Куда? Саймон застыл на пороге своего кабинета, теряя драгоценные секунды. Они поднимаются по лестнице, а он стоит, они поднимаются…

Наверх.

Да.

– Они ждут, что я буду спускаться вниз, – сказал он. – Поэтому я пойду наверх.

«Наверх? Ну, если только ты там вертолет припрятал, а мне не сказал…»

– Нет. Все в порядке. Я знаю, что делаю. – Он лгал. Саймон Хэтэуэй понятия не имел, что он делает. Но Габриэль Лаксарт знал.

Наверх.

Саймон метнулся по коридору к двери, осторожно открыл ее и прислушался. Он слышал, как агенты чего бы то ни было поднимаются по лестницам, они были ближе, чем он предполагал, из чего следовало, что и его шаги они тоже услышат. Соблюдать осторожность было уже бессмысленно. Саймон рванул наверх, благодаря родителей за свои длинные ноги и себя за те часы, что он каждую неделю проводил в тренажерном зале. Он перепрыгивал через две-три ступеньки зараз, чувствуя себя лисом, который слышит за спиной лай гончих.

Адреналин выбросило в кровь, когда он подумал о тренировках Габриэля, как юный парнишка в тяжелых доспехах бегал и дрался в бою, запрыгивал в седло, если нужно было…

Руки сюда, подпрыгни и через перила…

…и не останавливаться, бежать.

– Анайя, сколько этажей до крыши?

«Черт возьми, Саймон, еще шесть». Кодари вдруг замолчала. Ей и в голову не могло прийти, что он собирается это сделать. Хэтэуэй ничего не сказал, чтобы успокоить ее. Он сам не был ни в чем уверен.

– Саймон Хэтэуэй! – донеслось снизу, но профессор не замедлил бега. Если они так орут, то понапрасну тратят дыхание, а он бережет. – Вы на частной территории «Абстерго»! Вернитесь и подчинитесь судебному решению!

Прыжок через две ступеньки, через перила, и еще один этаж позади. Сзади слышался топот, они отбросили все меры предосторожности. Раздался первый выстрел, он прогремел оглушительно громко, разнесся эхом по всем пролетам. У Саймона сердце оборвалось, он прибавил скорость.

«В здании три основных выхода, – спокойным голосом сообщила Анайя. Саймон едва слышал ее, его оглушал топот преследователей, гулкие удары собственного сердца, смешивавшиеся с прерывистым дыханием. – Они в двух, которые ведут прямо на крышу. Те, что во втором, на два этажа ниже тебя и твоих друзей».

И это было самое ужасное. В конце концов, его преследователи были не кто-нибудь, а тамплиеры из оперативной группы, подобной группе Берга. И они должны были быть друзьями, ну в крайнем случае – товарищами по оружию.

Но на деле они действовали как враги.

Они пробежали еще один лестничный пролет. Саймон не убегал, на этот раз он перепрыгнул через перила прямо на ведущего группы, полы его пальто разлетелись и на мгновение закрыли ему обзор, он потерял равновесие и рухнул прямо на первую пару агентов. Быстро вскочил на ноги, подальше отпрыгнул от упавших и выхватил меч. Он никогда так не держал его в руке, но Габриэль знал, как правильно обращаться с оружием, и меч в руке Саймона, сделав изящный разворот, тяжело опустился на третьего агента. Его пистолет с громким стуком упал на ступеньки и отлетел на недосягаемое расстояние.

Габриэль разрубил бы его пополам. Саймон сделал так, как поступила бы Жанна, – ударил плашмя. Агент не ожидал поединка на мечах, а удар Хэтэуэя оказался очень сильным.

Четвертый агент вскинул руку, профессор заметил, как блеснул ствол, но он уже бежал наверх, пока его преследователи поднимались на ноги.

Стычка подарила ему несколько драгоценных минут, и Саймон не собирался их терять. Еще один пролет, и вот она – дверь на крышу. Он двинул ее плечом. Холодный ночной воздух обжег его разгоряченное лицо и легкие, но Хэтэуэй продолжал бежать – бетонная дорожка, стриженый газон висячего садика. Плоская часть крыши кончилась.

«Зачем я сюда забрался? – с сильным запозданием пронеслось в голове. – Это же чертова мышеловка!»

Он оторвался от тамплиеров, но не остановил их. У него за спиной преследователи уже выскакивали на крышу. На другой стороне крыши вспышка света разорвала темноту ночи – это открылась дверь, откуда выбежала вторая группа преследователей. Теперь тамплиеры окружали его кольцом. И они знали, как и он, что на крышу, как и с нее, есть только два пути – лифт, который они отключили, и две лестницы. Как раз с лестницы они и появились, молча усмехаясь.

«Думай! Думай!» – все повторял про себя Саймон.

Раньше активная работа мозга не раз помогала ему найти путь к спасению. Он всегда полагался на рациональное логическое мышление, чтобы выпутаться из затруднительных положений, в которые с какой-то садистской регулярностью ставила его жизнь. Но сейчас он был просто не способен мыслить рационально. За спиной началась бешеная пальба. «Деревья», – завопил его мозг, и это логичное умозаключение спасло ему жизнь. Он побежал, словно пьяный, зигзагами, по направлению к деревьям, кустарникам, скульптурам и лоткам для продажи мороженого и напитков, покинутым своими хозяевами в столь поздний час. За ними можно было спрятаться от града пуль.

Но это укрытие лишь отсрочит неизбежное.

Он знал, на что способны тамплиеры. Он также догадывался, что им от него нужно. Они не собираются задавать вопросы, но намерены убить его, и поэтому очень, очень скоро он будет мертв.

У него был только один выход. Это будет невероятное чудо, если все получится.

Сердце бешено колотилось, легкие разрывало от напряжения и боли, он бежал на пределе своих человеческих сил. Какой бы ни была его физическая подготовка, какой бы ДНК он ни обладал, он был всего лишь человеком. Который тем не менее не сбавлял скорости. Не имел права сбавить. Не мог позволить рациональному логическому мышлению заглушить врожденный инстинкт самосохранения. Не мог позволить уму взять верх над телом.

Потому что его тело знало, для чего оно предназначено. И знало, как выполнить свое предназначение.

Ветка дерева рядом с ним разлетелась на мелкие щепки, расцарапав лицо. Показалась кровь. Анайя что-то кричала ему в ухо, но он был не в состоянии понять смысла ее слов.

Не оставалось сомнений, какую судьбу готовили ему тамплиеры. Каменный купол, полукругом нависающий над частью сада, разбитого на крыше лондонского офиса «Абстерго индастриз», был его последним отчаянным шансом на спасение.

Только бы хватило веры им воспользоваться.

Саймон Хэтэуэй продолжал бежать. Достигнув края стены, он ринулся вперед, как бегун, берущий препятствие, перебирая в воздухе длинными ногами, раскинул руки…

И прыгнул.

34

– …И это очень печально. – С этими словами Алан Риккин открыл дверь зала заседаний Внутреннего Святилища ордена.

Неделю назад Саймон Хэтэуэй стоял здесь у белой доски и голосом святого энтузиаста распылялся о знаниях ради знаний.

– Мы вынуждены начать с самого начала. Не могу поверить, что Саймон и недели не продержался в своем новом статусе.

– Мы знаем, что случилось? – спросила Летиция Инглэнд.

– Да, знаем, – из глубины зала раздался спокойный голос Саймона. – По крайней мере, я.

Риккин оцепенел и замер на месте. Хэтэуэй никогда не думал увидеть такую уничтожающую ненависть, которая сейчас исходила от Алана Риккина.

– Саймон. Какая неожиданность, – произнес гендиректор ровным холодным голосом, который явно контрастировал с кипевшей в нем ненавистью. – Честно признаюсь, никак не ожидал вас здесь увидеть.

Профессор обвел взглядом ошеломленные лица товарищей – членов Внутреннего Святилища. Ему хотелось знать, что им рассказали. И еще больше хотелось знать, удастся ли ему выйти из этого зала живым.

– Перефразирую великого Марка Твена: «Слухи о моей смерти слишком преувеличены».

Первой улыбнулась Агнета Рейдер.

– Ну, хотя бы это радует, – сказала она, и в ее голосе чувствовалась искренняя радость.

– Саймон, что с вами случилось? Где вы были? – спросила Мицуко Накамура.

Риккин, сверля Саймона глазами, включил мониторы. На экранах появились лица Отсо Берга и Альваро Граматики и тут же удивленно вытянулись, увидев Саймона.

– Как вам удалось обойти службу безопасности? – подозрительно осведомился Альфред Стернс.

– Мицуко и Альфред, кратко отвечаю на ваши вопросы. Я англичанин, тамплиер и историк, живу в Лондоне – городе, которому две тысячи лет. Кто лучше меня может знать о давно забытых подземных переходах? – Саймон расправил плечи. – Вот так. Ну а теперь, когда мы все собрались – реально и виртуально, – я официально передаю себя на суд Внутреннего Святилища. Но у меня есть право на заслушивание.

– Все верно, у него есть такое право, – подтвердил Берг.

И это удивило Саймона. Он не ожидал, что Отсо встанет на его защиту.

– Что именно вы сделали, что заслуживаете суда? – спросила Летиция Инглэнд.

– Я украл бесценный артефакт, – не стал юлить Хэтэуэй. – Я также украл и уничтожил интеллектуальную собственность ордена. Но я вернул меч Эдема в лучшем состоянии, чем он был, и я восстановлю интеллектуальную собственность, которую уничтожил. Я совершил это воровство, свято веря, что оно принесет высочайшее благо ордену тамплиеров. – Саймон посмотрел прямо в глаза Риккина.

– Алан, о чем это он? – раздраженно спросил Стернс.

– Понятия не имею, – ответил гендиректор.

«Лжет», – подумал Саймон.

– Алан, как мой работодатель, вы можете меня незамедлительно уволить и прямо сейчас возбудить дело и требовать возмещения ущерба, – сказал Хэтэуэй. – Но как член Внутреннего Святилища вы обязаны выслушать меня. Кем вы сегодня будете? Генеральным директором или тамплиером?

Под глазом у Риккина запульсировала жилка.

– Как всегда, в первую очередь тамплиером. – Уж коли Саймон решил поиграть, он не будет открыто ему мешать – по крайней мере, пока их играм есть свидетели.

– Отлично, – выразил одобрение Килкерман.

– Да, отлично. Боюсь, Дэвид, сегодня я не стану просить тебя бегать за тряпкой. – На этот раз Килкерман не засмеялся, а Саймон показал на 3D-монитор, стоявший на столе переговоров, и какую-то продолговатую коробку. – Меч в этом футляре, – сказал Саймон, показывая на коробку. – Позвольте мне вкратце напомнить, что нам известно из его истории. Им владел Великий магистр ордена Жак де Моле до событий октября тысяча триста седьмого года, когда начались массовые аресты тамплиеров. Для сохранности его отвезли в церковь Сент-Катрин-де-Фьербуа, где потом закопали под алтарем. В тысяча четыреста двадцать девятом году Жанна д’Арк послала своих людей откопать его. Затем он был потерян… – Саймон помолчал, кашлянул, прочищая горло, и подытожил: – Потерян при осаде Парижа восьмого сентября тысяча четыреста двадцать девятого года. Чуть позже он был найден тамплиерами и возвращен в церковь, где хранился, пока во время Французской революции его не обнаружил Франсуа-Тома Жермен. Затем, уже сломанный, он достался ассасину Арно Дориану и был участником еще многих исторических событий, пока не оказался в офисе Алана. Я к этому еще вернусь чуть позже.

Саймон заложил руки за спину и обвел взглядом членов Внутреннего Святилища.

– Когда в день посвящения я стоял перед вами, то принял решение сделать две вещи. Во-первых, найти способ вернуть мечу силу Предтеч. Во-вторых, доказать ценность моего научного метода для работы Центра исторических исследований. И если вы позволите себе провести некоторое время за этим столом, то будете вознаграждены. Во время своего исторического путешествия я обнаружил нечто шокирующее, ужасное и вместе с тем захватывающее.

Саймон набрал в грудь побольше воздуха. «Ну что ж, поехали».

– Я обнаружил, что наш орден отчаянно нуждается в коррекции курса, по крайней мере, это остро ощущается последние лет шестьсот. Все это время мы либо неверно понимаем, либо неверно интерпретируем практически все.

– Да как вы смеете! – возмущенно подскочил на своем месте Стернс. – Всего лишь неделю назад вас приняли в святая святых ордена, и вы…

– Нет ничего плохого в том, что мы… – начала Инглэнд.

– Погрязли в ереси.

От этих слов все онемели. Такое мог себе позволить только Алан Риккин. Он, вне всякого сомнения, считал, что Саймон оказал ему услугу, дав возможность выстрелить себе в голову без посторонней помощи.

– Я не склонен так думать, – сдержанно произнес Хэтэуэй. – Я намерен доказать вам, что мы отклонились от того завещания, что Жак де Моле оставил ордену, и совершили много ошибок с тех пор, как Великий магистр был предан мученической смерти. Позволю себе изложить суть дела. Если вы после этого сочтете меня еретиком, я, как уже сказал, отдам себя на ваш суд.

– Мне все это кажется весьма занимательным! – воскликнул Альваро Граматика. – Саймон, я всегда считал вас скучным занудой, но, похоже, я ошибся.

Пока Алан Риккин не закрыл ему рот очередной репликой, Саймон Хэтэуэй продолжал.

– Интеллектуальная собственность, которую я украл, – это воспоминания моего предка Габриэля Лаксарта. Я их взял лишь по той причине, чтобы их не подделали до того, как мне представится возможность изложить вам то, что мне открылось в ходе моего исследования. Все его воспоминания – вот они, в целости и сохранности.

Саймон нажал кнопку на пульте дистанционного управления. 3D-монитор, который всегда поражал профессора своей схожестью с аквариумом, ожил. Туман хорошо знакомого ему коридора памяти заклубился, расплываясь, как капля чернил в воде.

Очень скоро туман принял отчетливые очертания.

– Перед вами послание, оставленное Жаком де Моле и его рыцарями на стене башни замка Шинон, где их держали в заключении.

Саймон не успел договорить, как зазвучал голос Жана де Меца: «Эти надписи – своего рода послание. Тамплиеры никогда не тратят свою энергию понапрасну».

– Эта надпись хорошо известна, – презрительно усмехнулся Риккин. – Саймон, вы напрасно тратите время. Моргенштерн из отдела криптографии заболтает до смерти, рассказывая…

– Самое интересное в том, что Моргенштерн из отдела криптографии никогда не получал эту надпись для расшифровки, хотя доктор Бибо ему ее отправляла. – Говоря это, Саймон не смотрел на Алана, но внимательно наблюдал за реакцией остальных членов Внутреннего Святилища. – Обратите внимание особенно вот на этот символ – солнце в виде перевернутой слезы льет свет на поднятое вверх лицо тамплиера. Посмотрите, в нескольких местах изображены руки, воздетые вверх, и сердца. А эта надпись с латинского переводится как: «Если сердце крепкое, оно не разобьется».

– Зачем вы нам все это показываете? – со свойственной ему туповатой резкостью спросил Берг.

– Чуть позже вы все поймете. А сейчас просто прошу вас запомнить это.

Туман пришел в движение и стер надпись, трансформировавшись в лицо Жанны д’Арк.

При ее появлении Саймон почувствовал себя так, словно его ударили под дых. Он стиснул зубы и с большим усилием заставил свой голос звучать спокойно и ровно, глядя на улыбающуюся Жанну, прижимающую к груди крошечный мешочек.

«На груди у сердца я храню кольцо, которое они мне подарили, и еще кое-какие дорогие мне вещицы», – нежным девическим голосом говорила Жанна.

Саймон на мгновение прикрыл глаза, затем продолжил:

– Габриэль был способен чувствовать силу меча, но, когда он касался оружия, эта сила была неактивной. Алан, таким же инертным меч был и в моих руках, когда я вел исследование. Мертвый. Лишенный своего могущественного сияния. Но смотрите.

На экране вновь возникло лицо Жанны – и сердце Саймона вспыхнуло радостью вперемешку с горем – с широко распахнутыми синими глазами. Мешочек на шее слегка качнулся вперед, когда она нагнулась к мечу и вытащила его из бархатных ножен. Частица Эдема засветилась золотистым светом.

Саймон испытал удовлетворение, когда его товарищи удивленно ахнули, когда Жанна обхватила рукоятку меча. Золотое свечение резко усилилось, свидетельствуя о мощи древних технологий.

«Отец Небесный», – прошептала Жанна и подняла меч высоко над головой. Ее лицо сияло, и меч сиял в ореоле тончайших пульсирующих молний.

– Сейчас вы можете сказать, что меч в активном состоянии. Но вы не можете сказать, что в этот момент чувствовал Габриэль, – сказал Саймон. – А он полнился радостью и глубинным покоем… – Профессор нахмурился, осознавая, что не может адекватно описать состояние юноши. – Габриэль понимал, что бояться нечего, что никто не пострадает. Больше нет места жестокости и злости. Когда Жанна поднимала меч над головой, воцарялись мир и покой.

– Для тамплиеров? – уточнила Инглэнд.

– Для всех и каждого.

На экране отобразился монтаж сцен, где Жанна была с «активным» мечом: он высоко поднят, она сражается, используя оружие только плашмя, защищает себя его сиянием, раскалывает меч противника на мелкие кусочки.

– Феноменально, – оценил Берг. На его лице отразились смешанные чувства – он не верил своим глазам и в то же время испытывал какую-то странную… ностальгию – более подходящего слова было не подобрать. Агнета Рейдер, подперев лицо руками, восхищенно наблюдала за Жанной с мечом Эдема в действии.

– Жермен ничего подобного нам не демонстрировал, – констатировал Альваро Граматика.

– Не демонстрировал, – подтвердил Саймон. – И это тоже запомните.

На экране возникла другая сцена: Габриэль Лаксарт в руанской таверне. Саймон помнил, какой злой он был в тот момент. Парень пришел туда убить, но в конце концов то, что он увидел, вызвало у него такое отвращение, что он решил – пусть пьяный негодяй живет.

– Жоффруа Тераж, – мрачно сообщил Саймон. – Предок вашего предшественника, Дэвид, – Уоррена Видика.

Тераж имел вид самого настоящего, внушающего ужас палача. Ростом почти два метра – в Средневековье просто великан, – широкоплечий и крепкий, с черными волосами и такой же черной бородой. В таверне он сидел на лавке, сгорбившись над кружкой эля, глаза выпученные, красные, напротив – мужчина, возрастом старше его, одетый побогаче, с лицом мятым и серым от ужаса, слушает рассказ палача.

«На протяжении четверти века я занимался своим ремеслом, – пьяно бормотал Тераж. – Я видел, как они плакали и молили о пощаде, рычали от злости и на чем свет стоит поносили самих себя, молились Богу и проклинали Его. Но эта…»

Тераж надолго приложился к кружке, пока за ним наблюдал парень, который сидел за соседним столом, намереваясь убить великана.

«Убивать – моя работа. Я убивал и никогда не задумывался об этом. Но за нее я буду гореть в аду. Я убил святую, и Бог видел это. – Огромное тело Теража тряслось от рыданий. – Ее сердце… мы его трижды пытались сжечь. Черт дери, трижды! И масло лил, и серу, и уголь подкладывал. А оно все не горело. – Дрожащей рукой он провел по лицу. – В конце концов я положил его в мешок и бросил в Сену».

«Мы сожгли святую, – пробормотал его собеседник. – Спаси и помилуй Господи наши души».

– То, что ее сердце не сгорело, одна из легенд, которые сложились вокруг легендарной Девы, – сказал Саймон. – Но, судя по этому эпизоду, одна из них вовсе не вымысел. Это слова человека, который трижды пытался сжечь ее сердце.

– Тераж изрядно выпил, – пренебрежительно бросила Инглэнд, – и это пьяный бред.

– Именно так мы, тамплиеры, говорим, когда простые люди сталкиваются с чем-то необъяснимым, не так ли? – парировал Хэтэуэй. – Но прошу, запомните этот момент. Он крайне важен.

На экране уже отображалась другая сцена.

– Сейчас вы уже без труда узнаете Габриэля. А этот элегантный мужчина, с которым он разговаривает, – герцог Алансонский, в исторических документах из всех принцев крови он фигурирует как самый верный сторонник Жанны. Однако в исторических документах не зафиксирован тот факт, что герцог Алансонский, как и Габриэль, прошел подготовку, чтобы стать ассасином. Герцог на протяжении всей жизни оставался другом Карла Седьмого. И вот вопрос: почему этот человек восемь лет спустя после смерти Жанны д’Арк принял участие в восстании против своего короля? Почему он стал членом ордена Золотого руна? Этот орден был основан Филиппом Бургундским – тамплиером.

– Поменял свои взгляды, – одобрительно проворчал Стернс.

– Да, – подтвердил Саймон, – и историки в течение столетий гадали, почему он это сделал. Мы же теперь знаем причину наверняка.

35

– Тамплиер? – с ужасом выдохнул Габриэль.

Саймон помнил, что герцог Алансонский казался Лаксарту старым, умудренным жизненным опытом, но и сам Габриэль уже не был юнцом.

– Ассасины могли спасти Жанну в любой момент, – с горечью произнес герцог. – Но они приняли решение этого не делать. Сколько бы я ни давил на де Меца и Иоланду, они отказывались и не объясняли причины.

– «Я боюсь только одного – предательства», – однажды призналась мне Жанна.

Герцог печально посмотрел на возмужавшего Габриэля:

– Я должен кое-что сказать тебе. Возможно, ты в это не поверишь, но знай: герцог Бургундский никогда не хотел смерти Жанны, тем паче никогда не приказывал казнить ее.

Габриэль, не принимая такого заявления, усмехнулся, выражая и раздражение, и обиду. Герцог Алансонский примирительно поднял руку:

– Пожалуйста, мой старый друг, выслушай меня. Конечно, герцог Бургундский хотел остановить Жанну. Ее действия были серьезной угрозой планам тамплиеров. Они не рассчитывали, что появится такая удивительная девушка, да еще и завладеет мечом Эдема. И взял ее в плен именно приближенный Филиппа Бургундского – Жан Люксембургский, герцог Линьи. Ты помнишь, как долго он ее у себя держал?

– Несколько месяцев, – сказал Габриэль и, помедлив, нехотя добавил: – С ней хорошо обращались. Но потом он продал ее англичанам!

– Тамплиеры преследовали цель дискредитировать Карла, – сказал герцог Алансонский. – Имя Жанны было неразрывно с ним связано. И если ее объявить еретичкой, это черной тенью ложилось на репутацию короля. По этой причине тамплиеры – бургундцы и англичане – решили обвинить ее в ереси.

– Суд, – зло усмехнулся Габриэль, – с заведомо предрешенным исходом.

– Да, ты прав, – подтвердил герцог, – судебный процесс, ее изобличение и признание виновной, шанс раскаяться и выйти на свободу через три, может быть, четыре года. Таков был изначальный план. Габриэль… все, что они хотели сделать, что им нужно было сделать, – это ослабить ее авторитет и влияние. Карл к этому моменту уже повернулся к Жанне спиной, со временем и народ сделал бы то же самое. – С нежностью в голосе он продолжал: – И она бы вернулась в Домреми. Вышла бы замуж. Нарожала детишек. Таков был план.

Даже сейчас, наблюдая за сценой вместе со всеми, Саймон помнил, как эти слова герцога рвали на части сердце Габриэля. Жанна дома с семьей. Возможно… возможно, с ним и их ребенком. Габриэль привалился спиной к стене и начал оседать, герцог подхватил его.

– Я… я не верю, – прошептал Габриэль.

Он не хотел верить, потому что осознание возможного счастья делало боль утраты невыносимой. Ассасины предали Жанну, а тамплиеры пытались ее спасти? Мир для него перевернулся с ног на голову.

– Во время суда решили еще раз проверить и убедиться, что Жанна девственница. И это подтвердилось. Каким чудом она могла сохранить свою невинность, если с ней в камере денно и нощно присутствовали стражники? Филипп Бургундский предупредил их, что они все будут казнены, если изнасилуют Жанну!

Габриэль растирал виски, пытаясь осмыслить все, что сказал ему герцог Алансонский.

– Но что случилось? Что привело к трагедии?

– Не что, а кто. Епископ Пьер Кошон и каноник Жан д’Эстиве. Они вознамерились сделать себе имя на этом процессе. Кошон хотел получить сан архиепископа Руана, и у него были личные счеты с Жанной. А д’Эстиве… – зло процедил герцог, – этот был просто садистом, он наслаждался чужими страданиями.

Габриэль не мог прийти в себя от потрясения, но герцог Алансонский был неумолим.

– Эта пара вызывала у Филиппа беспокойство. И в середине мая, за две недели до казни Жанны, он послал к ней в камеру герцога Линьи с предложением выкупить ее назад, если она даст согласие никогда не поднимать оружие против бургундцев или англичан. Но… она…

– Она решила, что это ловушка.

– Да. Филипп подумал, что все улажено, когда Жанна согласилась никогда впредь не надевать мужское платье. Но потом… о, Габриэль… – Герцог не мог говорить от горечи и негодования. – Кошон приказал стражникам забрать ее платье. Они оставили ей только мужскую одежду.

– Поэтому она снова «впала в ересь», – прошептал Габриэль, а потом твердо произнес: – И это стоило ей жизни.

– Жанна была слишком юной, чтобы понимать, что происходит вокруг. Она даже не была ассасином. Тамплиеры знали это. Она не должна была умереть, Габриэль. Ты помнишь Жака де Моле?

– Что? Да… помню… – Габриэль смущенно посмотрел на своего старого друга.

– Он установил строгие правила, которым должны были следовать все тамплиеры. – Карие глаза герцога вспыхнули решимостью. – Мы верим, что меч Жанны до этого принадлежал ему. И в руках Девы он работал так, как того хотел Жак де Моле. Его сожгли как еретика. И он бы ни за что на свете не пожелал, чтобы его орден казнил тем же способом девушку, которая обращалась с его мечом с такой любовью в сердце, как и он сам, пусть даже она и не знала ничего о тамплиерах.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – с напором и чуть не плача спросил Габриэль.

– Чтобы ты знал, что тамплиеры постоянно делали попытки предотвратить смерть Жанны. Орден не убивал ее, это сделали два корыстных и самолюбивых человека. Они шли на поводу собственных интересов и желаний, они были далеки от цели – улучшить род человеческий. И орден думает, что ты, возможно, заинтересован в том, чтобы восстановить справедливость.

Медленно Габриэль поднял голову. Лицо его посуровело, губы сжались в тонкую линию.

Изображение на экране снова сначала померкло, а затем сменилось другой картинкой. Пожилой человек сидит в кресле, слуга кладет ему на лицо салфетку, смоченную в горячей воде, выкладывает на столик небольшую бритву и мыло для рутинной процедуры.

Тень мелькает у слуги за спиной. Габриэль обхватывает рукой его шею и сжимает, пока перепуганный малый не отключается. Затем он хватает бритву и прижимает ее к горлу сидящего в кресле мужчины.

– Этьен? – раздался из-под салфетки недовольный голос Пьера Кошона. Голос по-стариковски тонкий и высокий, ни намека на некогда зычного оратора, который своими каверзными вопросами долгими часами мучил полуголодную, изнуренную девушку.

– Это не Этьен, – ответил Габриэль. – Ты меня не знаешь, я всего лишь тень. Свидетель того, что ты сделал с Жанной Девой. Твои хозяева побеспокоились, чтобы ты остался жив, но сейчас… они решили, что пришло время убить старого пса.

Саймон знал, как сильно Габриэль хотел это сделать. Но он не успел распороть горло Кошона – тот дернулся, ахнул, схватился за сердце, приподнялся и рухнул в кресло уже безжизненным трупом.

– Габриэлю не суждено было убить Кошона собственными руками, – сказал Саймон. – Жану д’Эстиве повезло меньше. Его тело нашли в сточной канаве, с горлом, перерезанным очень тонким и острым лезвием. Среди простого народа пошла молва, что его постигла Божья кара за убийство Жанны д’Арк.

Хэтэуэй на мгновение замолчал, готовый выслушать возражения. Но их не последовало. По лицам товарищей он не смог прочитать ровным счетом ничего; тамплиеры, как никто в мире, умели казаться непроницаемыми. Молчание дало Саймону право продолжать.

– В самом начале я просил вас запомнить три момента. – Он вновь воспользовался пультом и пролистал кадры. – Послание де Моле, обратите особое внимание на изображение солнца и надпись на латыни. Мешочек, который висел у Жаны на шее. И то, что происходило с мечом, когда он оказывался в ее руке. К ним я хочу добавить еще два момента: утверждение Теража, что сердце Жанны в огне не горело, и то, что Филипп Бургундский неустанно предпринимал попытки сохранить Деве жизнь и пришел в ярость от того, как сильно пострадал орден тамплиеров от предательства двух корыстных судей.

Саймон еще раз нажал кнопку пульта. На экране появилось новое изображение, на этот раз не фрагмент из записи «Анимуса», а фотография выбитого на стене послания Жака де Моле.

– Посмотрите на солнце, – сказал он. – Здесь оно в виде углубления. Это тайник, туда что-то положили и закрыли сверху… и тот, кто должен был обнаружить этот тайник, нашел то, что там было спрятано. И это произошло до того, как Габриэль увидел послание. Думаю, я знаю, что там было.

Сердце Саймона учащенно забилось. Все зависело от того, что должно было сейчас произойти. Медленно он достал из кармана небольшой предмет, завернутый в носовой платок; предмет лежал в кармане какое-то время, тихо источая спокойствие, усмиряя круговерть мыслей в его голове. Профессор положил предмет на стол и развернул его.

Среди членов Внутреннего Святилища пробежал шепоток, все подались вперед, чтобы получше рассмотреть то, что открылось их глазам. Это был ярко светящийся красный шарик размером с крупную виноградину, он ритмично пульсировал. Саймон видел, как сидевшие за столом тамплиеры заметно расслабились. Шарик не подавлял их волю. Но они чувствовали его излучение и реагировали на него.

– Я назвал его Сердцем, – сказал Саймон. Это Сердце меча. Это «сердце» Жанны, которое не горело. Оно делало меч тем, чем по праву владели Жак де Моле и Жанна д’Арк, но не Жермен.

Саймон спокойно рассказывал историю Сердца. Некогда оно было неотъемлемой частью меча Эдема. Де Моле хранил его отдельно, если меч не использовался в сражении, чтобы не потерять или не отдать врагу частицу Эдема в случае предательства. Каким-то образом – Саймон не знал, как именно, – де Моле сохранил Сердце при себе, когда его заключили в донжон форта Кудре. Он выбил в стене башни отверстие, положил туда Сердце, сверху замазал тайник штукатуркой, которая, по всей видимости, также тайно попала в башню. Он сумел предупредить тех, кто знал латынь, как использовать Сердце: «Если сердце крепкое, оно не разобьется».

– Он верил, что тот, кому это суждено, обязательно найдет Сердце, что оно само призовет этого человека. И столетие спустя этот человек появился, это была Жанна д’Арк. Надпись на латыни должна была сбить с толку несведущего. Неверным было прочтение: «Если сердце крепкое, оно – твое сердце – не разобьется». Эту фразу следует понимать так: «Если сердце крепкое, он – меч Эдема с Сердцем внутри – не разобьется». По иронии судьбы Жанна была неграмотной.

Его сообщение не произвело особого впечатления на Стернса, Килкермана и, разумеется, Риккина, но остальные проявляли уже не настороженную подозрительность, а глубокую заинтересованность.

– Это произошло в Шиноне, когда Габриэль впервые увидел на шее Жанны мешочек. Она временно поселилась в башне Кудре, там ее призвали найти Сердце, спрятанное в тайнике. Я уверен, что в мешочке она хранила не только семейное колечко, но и Сердце. Талисман был на ней, когда она впервые прикоснулась к мечу, и артефакт активизировался в непосредственной близости к Сердцу – источнику питания. Скорее всего, потому, что он оказался в руках человека с большой долей ДНК Предтеч.

Таким образом, началась невероятная – по мнению многих, чудесная – череда побед Жанны д’Арк; сражения выигрывались благодаря военной стратегии, о которой она не имела никакого представления, и тому боевому духу, с которым солдаты следовали за ней. Этот меч питается не за счет завоеваний и страданий, а верой в то, что вершится правое дело. «Если сердце крепкое, оно не разобьется».

Саймон открыл футляр.

Меч сиял теплым золотистым светом, подпитываясь от находящегося рядом Сердца, но не в полную силу. Хэтэуэй взял меч в руки, с легкостью открутил головку эфеса и показал восхищенным тамплиерам, внимательно наблюдавшим за ним, что головка была полой и своими размерами точно соответствовала горящему Сердцу. Саймон вставил шарик на его место, прикрутил головку и, положив меч обратно в футляр, убрал руки.

– Во время казни Сердце было в мешочке на шее Жанны. Палач, которому так и не удалось его сжечь, выбросил его в Сену. Насколько вам известно, дайвинг – мое хобби. Я отправился на берег Сены, куда, я знаю, выбросили пепел Жанны.

Я не Жанна д’Арк, – сказал он. Голос его дрожал. «И пусть дрожит», – подумал Саймон. Они все являются свидетелями великого события, которое мир ждал долгие пять веков. – И я не Габриэль Лаксарт. Но и у меня тоже есть ДНК Предтеч. И как Габриэль почувствовал меч, зарытый под алтарем, так и я почувствовал Сердце, желавшее быть найденным на дне Сены. Мне потребовалось время… но я его нашел.

Сердце на много столетий покинуло свой дом. И меч все это время не держал в руках тот, кто понимает его истинную природу.

Саймон обвел взглядом тамплиеров, своих товарищей, без надежды на то, что и они, как и он, увидят и поймут.

– Повторюсь, я не Жанна д’Арк, но после всего, что я видел, после всего, что перечувствовал через воспоминания Габриэля, все, что я узнал об ордене, принадлежностью к которому в течение нескольких веков гордились мои предки и служению которому я сам посвятил свою жизнь, как и вы все, я уверен, что могу сказать здесь в этот момент, что мое сердце крепкое и… очень, очень наполненное.

Саймон Хэтэуэй протянул руку, взял меч и высоко поднял его над головой.

И вдруг свет – яркий, благородный, очищающий – заполнил зал заседаний. Свет омыл всех, от Хэтэуэя до Риккина, от Рейдер до Инглэнд. Неожиданно Саймон почувствовал, будто бремя жизни – многих жизней – свалилось с его плеч. Все молча, пораженные, смотрели на него.

Сияние не было таким ослепительно-ярким, каким видел его Габриэль Лаксарт. Все же Саймон не был Жанной д’Арк.

Но он верил в истинное предназначение меча. И меч это знал.

– Вот чем должен стать орден тамплиеров! – воскликнул Саймон, радость и уверенность кипели в его крови. – Оружием, если в том есть надобность, и всегда – вдохновением. Светочем для человечества в те минуты, когда свет крайне необходим. К этой цели шел Жак де Моле. Именно поэтому меч вспыхивал от прикосновения Жанны. И именно поэтому, если вы сочтете мои слова ложью, а мои действия ересью, я с радостью приму смерть, как все те, кто прежде владел им, – невинно обвиненные и отдавшие свою жизнь за то, во что я верю всем сердцем.

Держа меч, Саймон посмотрел в глаза каждому члену Внутреннего Святилища.

– Лезвие меча острое, его сила возрождена. Это прекрасное и смертельное оружие. Тот из вас, кто твердо верит в мою ересь, кто думает, что его сердце крепкое, пусть поразит меня этим мечом!

Ни один из членов Внутреннего Святилища ордена тамплиеров – восемь высочайших из самых высоких – не сделал движения в сторону меча.

– Я призываю снять с Саймона Хэтэуэя все обвинения.

Профессор посмотрел на экран, пораженный словами Отсо Берга. Лицо человека, которого Саймон всегда считал бездушным убийцей, просветлело от явленного чуда.

– Я присоединяюсь, – сказала Агнета Рейдер. Внешне она была спокойна и только быстро моргала. – Саймон, вы сделали все, что обещали неделю назад. Если вы и взяли собственность ордена, то лишь для того, чтобы воссоздать ее целостность. И я согласна. Некоторые из наших методов не вполне соответствуют тому, что олицетворяет собой меч Жака де Моле.

Не все лица озаряло понимание. Риккин, Стернс, Граматика и Килкерман сидели молча, похожие на статуи. Наконец генеральный директор с трудом разомкнул губы:

– Саймон, вы предложили нам богатую информацию к размышлению. Но сложно спорить с успехом. Вы можете организовать работу Центра исторических исследований, как посчитаете нужным, и «Анимус» в вашем распоряжении. Но сейчас, если вы не возражаете… я бы хотел получить свой меч назад.

За столом засмеялись, и это ослабило магию меча. Его свечение ослабло, но не погасло. С глубоким почтением, хотя и неохотно, Саймон положил меч в футляр, закрыл его и протянул Риккину.

Он не мог не заметить, что генеральный директор «Абстерго индастриз» так и не прикоснулся к мечу Жака де Моле.

36

Саймон, усталый и опустошенный, ввалился в свою квартиру и рухнул на диван. Он даже не подозревал, насколько истощились его силы за последнюю… неделю? Десять дней? Он потерял счет времени. Но мир вновь возвращался в правильное русло, или, возможно, только сейчас все наконец стало правильным.

Жучки из его офиса и квартиры исчезли. Пул вернулся в «Бурю», сияя от неожиданно свалившегося на него счастья – он получил звание лучшего официанта года и провел отпуск в Эдинбурге. Бен Кларк, юный американский вундеркинд, которого Анайя обучала как своего преемника, с тех пор как Саймон сбежал с мечом, тоже куда-то исчез и больше не появлялся. И даже швейцар у дверей дома Хэтэуэя вернулся из какого-то таинственного отпуска.

Сразу же, как только заседание Внутреннего Святилища закончилось, Саймон позвонил Виктории и облегченно выдохнул, узнав, что за время его отсутствия ни она, ни Анайя не попали в поле пристального внимания.

– Думаю, они прежде хотели выяснить, что со мной случилось и куда я исчез, – сказал Саймон Виктории.

Он звонил ей с одноразового телефона, решив, что некоторые из недавно приобретенных привычек стоит сохранить.

– Я тоже так считаю, – согласилась с профессором доктор Бибо. – Все как обычно. Я вернулась в «Аэри», должна признаться, я соскучилась по этой работе, но наше путешествие в «Анимусе» ни на что не променяю.

– И я тоже. – Саймон помолчал. – Я… Виктория, я недостаточно выразил тебе свою благодарность. Ты все время прикрывала мою спину, хотя я не всегда это видел и понимал. У меня давно не было такого хорошего друга. Я так и не успел сказать тебе это лично.

Но она знала. И когда заговорила, он чувствовал в ее голосе искренность и теплоту.

– Поэтому с радостью приглашаю тебя к себе, приезжай, посмотришь, чем мы тут занимаемся. Молодые ребята, с которыми я здесь работаю, просто потрясают – настолько они незаурядные.

– Но не настолько, как Жанна и Габриэль, – сказал Саймон и почувствовал, что губы расплываются в улыбке.

– Ни одного, чтобы с ними сравниться, – ответила Виктория. – Но ты все же приезжай.

– Обязательно, – пообещал Хэтэуэй, пообещал искренне, а не из вежливости.

– О, очень хочется знать, каким чудом тебе тогда удалось сбежать?

Саймон рассмеялся:

– Совершил прыжок веры и приземлился прямо на навес летней веранды «Bella Cibo». За что мне выставили нехилый счет, кстати говоря.

Все то время, что он считался пропавшим, а на самом деле находился во Франции, Саймон оставался на связи с Анайей. Ей каким-то образом удалось сделать для него фальшивые документы для поездки в Руан и беспрепятственного возвращения в Лондон. Так что он знал, что с ней все в порядке. Но после возвращения он ей не звонил и сейчас чувствовал себя очень неловко. И хотя Капитан Америка таинственным образом исчез в неизвестном направлении, Саймон знал, что Анайя по-прежнему планировала получить работу в «Абстерго индастриз»; к их обоюдному удивлению, предложение не было фикцией.

Несмотря на свою усталость, Саймон не мог предаваться отдыху. Прежде чем он это осознал, он уже ехал назад, в офис «Абстерго». Его пропуск был обновлен, и, как Риккин обещал, ему обеспечили беспрепятственный доступ к «Анимусу».

Было как-то необычно оказаться в зале «Анимуса» после полуночи и без Виктории. Хэтэуэй отлично понимал, что входить в зал одному не следовало бы. Но к этому моменту накопленный технический опыт и сила воли давали ему уверенность, и он знал, что может совершить последнее путешествие в прошлое без мониторинга своего физического состояния.

Саймон произвел нужные настройки, ввел параметры, пусть с трудом, но застегнул на себе все страховочные ремни. Вспомнил слова Виктории: «Если хочешь рискнуть и получить серьезные травмы, можешь не застегивать ремень на спине». Справедливое предостережение. При известной доле везения симуляция не окажет пагубного воздействия на физиологические процессы в его теле. Ну, если все же это случится, он знал, как произвести рассинхронизацию. Ощущения малоприятные, но это все же лучше, чем получить серьезные травмы.

Привычно заклубился туман, окутывая Саймона, он приготовился к путешествию в прошлое.

15 мая 1443 г.

Бюре-ан-Во

Габриэль стоял, привалившись к арочному проему ворот, и смотрел на огромную, круглую как шар луну. Он вернулся в отцовский дом сразу же после неудачной попытки убить епископа Кошона. Габриэль жаждал отмщения, и этот ничтожный человек бесспорно его заслуживал. Но Бог – или дьявол – распорядился иначе и забрал душу Кошона, не дав Габриэлю перерезать ему горло. Молодой мужчина увидел в этом знак. И с герцогом Алансонским после той встречи они больше не виделись.

Тамплиеры приглашали его вступить в орден, но Габриэль понял, что он ничего больше не хочет – только вернуться домой, к отцу, мачехе и их детям. Огонь мести воспылал в тот самый миг, как Жанна взошла на костер. Душа Габриэля нестерпимо болела, и он боялся, что эта боль не утихнет никогда.

Он попрощался с герцогом Алансонским и дал клятву, что в борьбе тамплиеров и ассасинов не примет ни одну из сторон. В прошлом году под Рождество он вернулся в Бюре-ан-Во. Минуло тринадцать лет с тех пор, как Жанну д’Арк привезли в Руан. Он обрел покой в лоне семьи, но душевная рана не заживала.

Сегодня ночью Габриэль проснулся около полуночи, сердце тоскливо заныло, когда он вспомнил ту ночь в начале лета и тот короткий разговор с Жанной, так его поразивший. «Прошло пятнадцать лет», – подумал он, сейчас ему было за тридцать. И двенадцать лет прошло с тех пор, как сожгли Жанну. Его убеждали, что со временем ему станет легче, многое забудется. Легче не стало. И он ничего не забыл. И никогда не забудет.

– Совершаешь всенощные бдения?

Габриэль замер. Он слышал свое шумное учащенное дыхание, зажмурился, чтобы сдержать слезы, но они хлынули горячим потоком. Он сходит с ума? Он слышит голоса Жанны? Он видел, как она умирала, самой страшной смертью – страшнее нет на земле. И это не могла быть Жанна. Но это не имело никакого значения. Сейчас не было в мире безумца счастливее Габриэля.

– Жанна? – Он повернулся в сторону голоса и открыл глаза.

Сквозь пелену слез он смотрел на лицо, освещенное полной луной, – лицо, которое он так беззаветно любил и которое никак не ожидал вновь увидеть. Габриэль ахнул, рванулся к ней, упал на колени, вцепился руками в ее платье, не веря реальности шерстяной ткани в руках.

Жанна тоже опустилась на колени. Ее руки обняли его и продолжали обвиваться вокруг, пока он безутешно рыдал, уткнувшись ей в шею.

– Это я, – сказала она. – Это действительно я.

Долго они стояли, не проронив ни слова, упершись коленями в твердые камни улицы. Наконец Габриэль поднял голову и посмотрел на ее лицо в серебристом свете луны, схватил за руки и крепко сжал, все еще боясь, что она, как призрак, исчезнет, а Жанна – Жанна, Жанна! – начала рассказывать, что же с ней случилось.

Утром в день казни к ней в камеру пришел монах Мартин Ладвеню, он потребовал принести ему епитрахиль, чтобы причастить Жанну должным образом. Они в камере остались одни. Монах предложил Жанне выпить что-то густое и сладкое. Она проснулась уже ночью, и первое, что увидела, было улыбающееся лицо де Меца, рядом стояли еще какие-то люди, ей незнакомые. Все они были в капюшонах и не хотели, чтобы она видела их лица.

– Он сказал, что помнит свой обет верности, что не забыл меня, что со своими друзьями спас меня, но… Габриэль… Флер…

В первое мгновение Габриэль ее не понял. Затем чувство вины, ужас и жаркая волна стыда окатили его, в животе сделалось неприятно пусто, и ком подкатил к горлу. Как зол он был на Флер, проклинал ее имя, называл ее трусихой, а в конечном счете она оказалась самой преданной из всех, кто окружал Жанну, и самой смелой.

– Я думал, это ты сгорела на костре, – прошептал Габриэль, все еще не веря, что Жанна жива. Радость ее спасения всегда будет омрачена невероятной жертвой Флер. Он вспомнил слова белокурой девушки о том, что Жанна полностью изменила ее жизнь и привела к Богу, что до конца своих дней она будет благодарна Жанне за несколько месяцев истинного душевного покоя. – Я… я видел… – Габриэль замолчал. Что он видел? То, что он и все остальные ожидали увидеть, – худенькая голубоглазая девушка в митре, закрывавшей ей пол-лица, распухшего, в кровоподтеках, голова для унижения обрита, которая, умирая, выкрикнула имя Христа голосом, который Габриэль не узнал. Была одна вещь, которой, как оказалось, Флер не смогла пожертвовать, скрывая подмену. Мешочек Жанны висел на ее тонкой шее, почти, но не целиком спрятанный в складках одежды.

Теперь Габриэль понял, что «солдатами» в латах были ассасины – скрывайся у всех на виду, – поставленные так, чтобы никто не мог хорошо разглядеть фальшивую Жанну.

– Мне велено было скрывать, что я осталась жива, чтобы смерть Флер не была напрасной. И я скрывалась. Я бродила из города в город, работала в гостиницах и тавернах. Я не могла вернуться к своей семье. Жана де Меца я больше не видела. Но… когда я узнала, что ты вернулся… я поняла, что должна увидеть тебя. Должна сказать, что я бы сама никогда не попросила о такой жертве нашу Флер… или тебя.

– Да, – сказал Габриэль, – сама бы ты никогда об этом не попросила. Это был выбор Флер. – Это молодой мужчина знал наверняка, в этом он с чистой совестью мог заверить Жанну. Ассасины на многое были способны, и жестоко было с их стороны просить девушку пойти на такую ужасную смерть, но Габриэль знал, что они не стали бы принуждать или запугивать Флер. Он бы не удивился, если бы узнал, что Флер сама предложила подобный план. Габриэль взял Жанну за плечи, посмотрел ей в глаза и сказал: – Она любила тебя.

Ее увлажнившиеся глаза сделались еще больше, когда она слушала, а Габриэль говорил и сам боялся того, что он говорил.

– Я больше не слышу голоса, – тихо сказала Жанна. – Габриэль, неужели я потеряла своих ангелов? Неужели они отступились от меня?

Медленно и нежно Габриэль стер большим пальцем слезу, покатившуюся по щеке Жанны. Это была уже не юная девушка, а зрелая женщина. Ее лицо постарело и было уже не таким наивным и розовощеким, но кожа все еще оставалась мягкой и гладкой. Он вдруг явственно увидел, что сквозь лунный свет, озаряющий ее лицо, пробивается иное сияние.

Жанна подняла голову и посмотрела на него, ее прекрасные глаза полнились сердечной добротой, она снова сияла своим внутренним светом.

– Нет, – прошептал Габриэль, – они от тебя не отступились. Они тебя отпустили. Господь принял жертву Флер и даровал тебе жизнь. И сейчас ты должна сама решить, что тебе делать с этой жизнью. Что это будет, Жанна?

Габриэль вспомнил, как много лет назад Жанна говорила ему: «Как я могу быть Жанной, женой, когда я дала торжественное обещание оставаться Жанной, Девой Лотарингии, до тех пор пока это будет угодно Богу? Я дала это обещание три года назад. Мое тело, мое сердце… Голосам я нужна вся целиком сейчас». И как он молил ее: «Прошу, позволь мне следовать за тобой столько, сколько это возможно».

Почувствовав рукой, как потеплела, зардевшись румянцем, ее щека, Габриэль понял, что та ночь сохранилась не только в его памяти. Она провела ладонью по его щеке, и ее лицо засияло с еще большей силой. Габриэль задрожал и прижал ее руку к своему лицу.

– Габриэль Лаксарт, – прошептала Жанна, ее лицо сияло так ярко, что он едва выносил это свечение, – я позволяю тебе следовать за мной вечно.

Прошло еще много, много времени, прежде чем Саймон Хэтэуэй трясущимися ослабевшими руками снял с головы шлем. Неловкими пальцами он долго расстегивал ремни безопасности, затем шаткой походкой подошел к столу, навалился на него, опираясь руками, заставляя себя дышать глубоко и ровно. В смятении чувств он долго вспоминал код, необходимый для того, чтобы стереть из памяти «Анимуса» все, что он только что видел.

Затем он достал телефон и набрал номер.

– Саймон? Что? Что случилось? – раздался в трубке сонный, но встревоженный голос Анайи.

– Я… Анайя, мне нужно с тобой поговорить. – Он изо всех сил старался говорить спокойно, внятно объяснить, что он чувствует, но слова хлынули бурным неуправляемым потоком. – Пожалуйста, не уезжай в Монреаль сейчас. Только потом, когда мы поговорим. Пожалуйста! Это надо сделать сегодня… сейчас…

– Саймон, – Анайя взяла на себя роль спокойного и благоразумного человека, – скажи мне, что случилось?

– Чудо! – смеясь и плача выпалил Саймон. – Я тебе все объясню, Анайя. Все расскажу. Все, что должен был сказать давно, все, что раньше я считал неважным, но только это и имеет значение в жизни. А ты… ты решишь, не слишком ли я опоздал.

В трубке повисла долгая пауза. Долгая, как двенадцать лет ожидания. Саймон так сильно сжимал телефон, что пальцы онемели.

– Я всегда готова тебя выслушать, Саймон, – раздался в трубке тихий и мягкий голос Анайи. – Приезжай, поговорим. Я поставлю чайник.

Эпилог

– Как ты и полагал, это не заняло много времени.

Алан Риккин улыбнулся, удобно устраиваясь в мягком кожаном кресле корпоративного «Аэробуса А319».

– Какие у тебя для меня новости?

– Несколько часов назад Хэтэуэй пользовался «Анимусом».

«Подумать только, а я считал этого Хэтэуэя весьма осторожным болваном», – подумал Риккин, а вслух сказал:

– У тебя есть эта его последняя симуляция?

– Нет, сэр, ему удалось стереть ее, воспользовавшись кодом, который ему заранее дала Анайя Кодари. Но есть доказательства, что симуляция прошла успешно.

Риккин посмотрел на часы:

– Сейчас у меня нет времени этим заниматься. Продолжай следить за ним, а когда я вернусь, мы обсудим надлежащие меры. Тебя никто не подозревает?

– Нет. Кларк был отличным прикрытием. Все подозрения пали на него. Как только он исчез, Кодари успокоилась, сочла, что ей больше ничто не угрожает.

– Будь осторожен, – предупредил Риккин. – Я не знаю, как много Хэтэуэй успел ей рассказать, но она, вероятно, будет более чувствительна к дальнейшим попыткам с твоей стороны.

– Согласен. Был момент, когда, если бы не Кларк, она бы меня поймала.

– Я дам распоряжение остальным из команды «Омега» на время приостановить работу. Однако, когда я вернусь из Мадрида, мы, возможно, займемся реализацией плана УС.

Риккин всеми способами препятствовал тому, чтобы Саймон узнал правду. Он вложил в это дело свою душу. Его трудно было обвинять в произошедшем. Членов Внутреннего Святилища сильно всколыхнул вид Саймона с высоко поднятым мечом, будто он король Артур XXI века, завладевший Экскалибуром. Некоторые даже готовы были забыть, как в течение столетий орден тамплиеров кропотливо работал над идеализированным предназначением, которое Жак де Моле желал ордену.

Король Артур умер на руинах своих иллюзий, преданный женой, лучшим другом и собственным сыном. Жака де Моле сожгли заживо.

Их идеалистические взгляды – не лучший путь для ордена.

– Применительно к Хэтэуэю? – Голос в телефоне вернул Риккина в реальность.

– Возможно, применительно ко всем. Для… других в том числе. Посмотрим, как обстоят дела в Мадриде.

– «Омега» всегда наготове, – сказал Эндрю Дэвис.

В ордене тамплиеров все было зашифровано и засекречено. Команда «Омега» была тайной за семью печатями. На самый крайний случай. И они откликнулись, когда он к ним обратился как к последнему средству. Но сейчас они будут ждать его приказа.

Алан летел в Мадрид, и там, как он надеялся, начнется величайшая глава в истории тамплиеров.

– Альфа и Омега, – тихо произнес Риккин и набрал номер Софии.

Действующие лица

Современность

Агнета Рейдер – главный исполнительный директор финансового отдела «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Алан Риккин – генеральный директор «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Альваро Граматика – глава отдела технологий будущего «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Альфред Стернс – сотрудник «Абстерго индастриз» на пенсии, в прошлом инициатор «Великой чистки», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Аманда Секибо – главный оператор «Анимуса»

Анайя Кодари – этический хакер, «белая шляпа»

Бенджамин Кларк – новый сотрудник на место Анайи

Виктория Бибо – психиатр «Абстерго индастриз»

Дэвид Килкерман – руководитель проекта «Анимус», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Закарий Моргенштерн – глава отдела криптологии «Абстерго индастриз»

Изабель Ардан – предшественник Хэтэуэя

Летиция Инглэнд – глава оперативного отдела «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Макс Диттмар – коллега Анайи

Мелани Лемэй – сотрудница «Абстерго»

Мицуко Накамура – глава отдела генеалогических исследований и сбора данных «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Пул – официант в «Буре (в стакане)»

Родриго Лима – начальник Анайи

Саймон Хэтэуэй – главный герой, профессор истории, новоиспеченный глава отдела исторических исследований «Абстерго индастриз», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

Уоррен Видик – создатель «Анимуса»

Эндрю Дэвис – коллега Анайи, секретный агент «Омеги»

Юхани Отсо Берг – агент оперативного отдела, командир «Сигмы», член Девятки (Внутреннее Святилище ордена тамплиеров)

XV век

Жанна д’Арк – национальная героиня Франции (Орлеанская дева)

Жак де Моле – последний публичный Великий магистр ордена тамплиеров

Габриэль Лаксарт – предок Хэтэуэя, Тень, Свидетель, сподвижник Жанны

Жак – отец Жанны

Пьер – брат Жанны

Жан – брат Жанны

Катрин – сестра Жанны

Дюран Лаксарт – отец Габриэля

Жанна Лаксарт – жена Дюрана

Робер де Бодрикур – капитан Вокулера

Жан де Мец – оруженосец де Бодрикура, ассасин

Бертран де Пуланжи – оруженосец де Бодрикура

Жорж де Тремойль – великий камергер Франции

Антуан Моро – Великан

Иоланда Арагонская – королева, теща дофина (Карла), Наставник ассасинов

Жан де Дюнуа – Орлеанский бастард

Жиль де Рэ – генерал Дюнуа

Этьен де Виньоль (Ла Гир) – генерал Дюнуа

Флер – бывшая проститутка, близкая подруга Жанны

Уильям Гласдейл – командующий Турели

Луи – паж Жанны

Рауль де Гокур – губернатор Орлеана

Толбот – английский полководец

Пьер Кошон – епископ Бове, главный судья на суде Жанны

Жан д’Эстиве – каноник Бове, судья на суде Жанны

Гийом Эрар – проповедник

Жоффруа Тераж – палач Жанны

Выражение признательности

Такие книги, как эта, никогда не создаются одним человеком. В первую очередь огромное спасибо я должна сказать моему безупречному агенту Люсьен Дайвер за ее поддержку. Мне по-настоящему повезло работать с творческой командой Ubisoft. Я безмерно ценю их помощь и постоянную поддержку на протяжении всего процесса работы над книгой.

Спасибо Каролине Ламаш и Холли Ролинсон, которые в конце 2015 года обратились ко мне с идеей издать подобное произведение. Помощь Каролины и Энтони Маркантонио превратила работу в увлекательное приключение и не давала сбиться с пути.

Неоценимую помощь также оказывал Аймар Азайзиа, когда мы собирались для мозгового штурма, где впервые к нам присоединились Джоан, Саймон и Габриэль. Ричард Фаррезе и Анук Бакман каждую минуту были готовы дать разъяснения, подкинуть идею, информацию, снабжали замечаниями и комментариями, которые позволяли гармонично встроить созданный воображением мир «Кредо убийцы» в историческую реальность начала XV века. Максим Дюран, исторический консультант, строго следил за исторической правдой, позволившей оживить Францию времен Жанны д’Арк. Кевин Сталлард любезно ответил на массу вопросов, которые я ему задавала о работе «белых шляп». Любые ошибки в описании способностей Анайи прошу относить исключительно на мой счет.

Я благодарна ныне покойной Режин Перну, французскому историку-медиевисту. В ее книгах о Жанне д’Арк в повествование вплетены «слова» самой Жанны, и Режин Перну, как талантливый и мудрый писатель, хорошо знает, когда предложить читателю исторические сведения, а когда вывести на авансцену саму Жанну. Книги Режин Перну увлекательны, доступны и информативны, и я могу порекомендовать прочесть их всем, кого интересует история Жанны д’Арк.

Наконец, я выражаю признательность одной молодой женщине, которой на самом деле не нужен был меч Эдема, чтобы удивить мир. В 1429 году и почти шестьсот лет спустя Жанна д’Арк не нуждалась и не нуждается ни в каких побрякушках, чтобы увлечь, вдохновить и поразить. Благодарю, Орлеанская дева, за то, что позволила мне сочинить новую сказку о тебе на основе исторической правды.

notes

Примечания

1

Тогда приступим (фр.).

2

Да (фр.).

3

«Железная дева» – средневековое орудие пыток, представляющее собой сделанный из железа шкаф, внутренняя сторона которого усажена длинными острыми гвоздями.

4

Предназначенная для мужчин разновидность колгот с гульфиком. В Средние века шоссы были неотъемлемой частью мужского гардероба.

5

Картофель фри с горячей подливой и кусочками сыра – блюдо канадской кухни.

6

Греческий огонь – средневековый вид оружия – горючая смесь, впервые примененная византийцами в морских битвах, а затем использовавшаяся в войнах в период Средневековья.

7

Заключительные строки стихотворения Томаса Элиота «Полые люди» (перевод Б. Городецкого).