Annotation

Третья часть головокружительной погони за ускользающим смыслом бытия, начало которой подробно описано в остросюжетных триллерах «Няпиzдинг сэнсэе» и «Наперsники синея». Кровавые следы полуночных озарений, леденящее дыхание сансары, ослепительное сияние человеческой глупости, неприглядные сцены насилия над невежеством с участием детей и домашних животных.

Бездна, которая всматривается в нас, становится все глубже и смеется над нами все громче. Ну и мы за компанию с ней.

- Макс Фрай

- А

- Аддамсы навсегда

- Андриамбахуака середины острова

- Апажопе?

- Апостолы

- Атеизм

- Б

- Белое пальто

- Большинству

- Брови

- Быстрый набор

- В

- В городе Берлине, в городе Одессе

- В городе нынче темно

- В доме нашелся блокнот

- В наилучшие моменты

- В последние годы

- Великодушие как инструмент познания мира

- Веритас

- Вечер

- Виленский август

- Виленский покерфейс

- Власть над миром

- Внимание!

- Вода из кувшина

- Водка

- Воистину каштан

- Вопросы теософии

- Вот и сижу

- Все, к чему я прикасаюсь

- Вся власть сознанию

- Г

- Гости

- Границы

- Грибы

- Д

- Две луковицы

- Дома

- Дошло

- Дым

- Е

- Еда и любовь

- Есть такое почти неописуемое, но явственно опознаваемое усилие

- Ж

- Жаворонки никогда

- З

- Зачет

- И

- Инквизиция

- Истории, где чудеса

- История дезертирства

- К

- Каждую зиму

- Кажется

- Как вы лодку назовете

- Капитан Вольф и все-все-все

- Князь Гедиминас

- Колыбельная для кошки

- Консерватизм

- Консульство

- Кровавые будни

- Крокусы

- Культурная ошибка

- Культурный герой

- Л

- Липы

- Литературоведение, блин

- Ложь

- Лучшие из наших современников

- Любимый кошмар

- Лютеранство

- М

- Мало что

- Март

- Мир заполняется знаками

- Мистерия

- Миф

- Многочисленные общественные запреты

- Можно соглашаться

- Мракоборцы

- Н

- На самом-то деле

- На улице Вильняус

- Надо сохранять оптимизм

- Настоящий антоним магии

- Не звезда

- Невозможное

- Некоторые рекомендации по использованию невидимого жерла вулкана в домашних условиях

- Несколько фактов о посторонних людях

- Новейшие шаманские технологии

- Нормальные мужики

- Нужно, чтобы Кто-то

- О

- О дубинах

- О коммуникационных успехах

- О мокрых задницах

- О стоицизме и мученичестве

- Об инфантилизме

- Об одном из аспектов великодушия

- Об оптимизме

- Обсуждали

- Общность

- Одна из самых чудовищных ошибок

- Одно из самых больших моих удовольствий

- Окно

- Опыт

- Осень наступила вчера

- Основной инстинкт

- Охотничьи рассказы

- П

- Первые деньги в моей жизни

- Первые книжки

- Планочку пониже

- По супермаркету

- Подавляющее большинство

- Полидевк, сын Зевса

- …потому что если я

- Правда

- Придумали

- Про благодарность

- Про музыку

- Путь художника

- Р

- Рассматриваем выставленную в витрине скульптуру

- Реальность как фанат

- С

- С гробиком, пожалуйста

- С милиционерами

- Самое невыносимое

- Сказки Оленого брата

- Скромное обаяние бездуховной бэ

- Слышу, как девочка спрашивает

- Сметут нас с лица земли

- Со Стебукласом

- Солнцеворот

- Спрашивают: «Это ваш город?»

- Страшное кино

- Страшное правдо про человекожызнь

- Суровый балтийский юг

- Т

- Так называемые простые люди

- Такая примерно динамика

- Такие девочки

- У

- Указание свыше

- Уличная мода

- Успех

- Устройство котика

- Утрата иллюзий

- Ф

- Фобии

- Фонарики

- Формула

- Фхтагн!

- Х

- Холодная весна

- Художественные амбиции

- Художник должен быть

- Ч

- Человек-мост

- Чердак

- Что-нибудь новое

- Чтобы консервы не стырили

- Ш

- Штаны

- Э

- Эксперимент

- Это такое

- Это удивительное чувство

- Ю

- Южный ветер

- Я

- Я люблю тебя больше жизни!

- Я помню

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

Макс Фрай

НебeSное, zлодея

Книга публикуется в авторской редакции

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Спасибо читателям

Марии Рожновой и Але Чистовой

за неоценимую помощь в выборе названия этой книги.

А

Аддамсы навсегда

На столе россыпью лежат упаковки с отрезанными пальцами (из магазина Tiger, если что). Входит, скажем так, свидетель. Изумленно разглядывает натюрморт. Адресует мне вопросительный взгляд.

Я /умильно улыбаясь/:

– Это подарки детям!

Андриамбахуака середины острова

Днем на улице примерно +29, очень пасмурно и так влажно, что воздух при ходьбе невольно начинаешь разводить руками в стороны, как мокрые занавески, чтобы не мешал. Сегодня до меня вдруг дошло, на что это похоже. Павильон Масоала в Цюрихском зоопарке, где воспроизведен кусочек Мадагаскара! Там было точно так же серо, тепло и влажно, порхали и бегали мадагаскарские птицы удивительного дизайна, а где-нибудь в зарослях чего-нибудь особо экзотического наверняка прятался андриамбахуака середины острова. Туристам не показывался, и правильно, не царское это дело. Но я-то знаю, что он всегда там.

Андриамбахуака в мальгашском фольклоре – герой. Не обязательно культурный. Просто герой. Может быть правителем, но может и не быть. Любой, с кем происходит что-нибудь интересное, – андриамбахуака! Когда андриамбахуака – правитель, непременно выясняется, что бывает андриамбахуака севера, андриамбахуака юга, андриамбахуака запада, андриамбахуака востока и андриамбахуака середины острова, он всегда самый крутой. Думаю, это потому, что у него нет выхода к морю и он очень зол.

Так вот, у нас тут теперь Мадагаскар, поэтому цветущие флоксы я официально объявляю тропической зеленью, а поспевшую как раз алычу – тропическим фруктом. Я этот тропический фрукт постоянно ем, подбирая с травы, вместе с тропическими же микробами, что мне от них сделается. Подумаешь – микробы! Я их, несомненно, победю, я – андриамбахуака середины нашего острова, умеренно культурный герой, самый крутой, потому что у меня нет выхода к морю, и в связи с этим я постоянно пребываю в ярости, одновременно погибая от любви ко всему живому (живому, повторяю, только живому, это важно), особенно по ночам, когда в наших тропических зарослях истошно вопят цикады, а с севера, юга, востока и запада не менее истошно пахнет морем, цветущими флоксами и сырой от недавнего дождя землей.

Апажопе?

Не люблю рассуждать о каких бы то ни было поступках в терминах «греха», но если и есть на свете страшный смертный (самоубийственный, в первую очередь) грех, то это послушание. Зло /т. е. все, что способствует примату материи над духом – вот вам и определение, живите теперь с ним/ рождается по разным причинам, но размножается всегда послушанием. Только им.

Ясно, что послушание не следует путать с добровольным согласием соблюдать те или иные правила. Ну, то есть мне ясно, а кому нет – ничем не могу помочь. Зато могу подсказать, как отличить одно от другого. В основе послушания всегда страх; часто он кажется корыстью, но корысть и есть страх – нормальный страх животного остаться без корма.

Апостолы

Друг А. вернулся из Афин, куда ездил готовить выставку. Рассказывает:

– Представляешь, моего куратора зовут Апостол. И поэтому все мои разговоры с другими участниками и звонки домой начинались с фразы: «Апостол сказал…»

– И что тебе говорил Апостол?

– Обычно ничего особенного не говорил. Молчал и доброжелательно улыбался. Оживлялся только когда я предлагал пойти купить вина.

– Слушай, ну все правильно. Настоящие апостолы такие и были. Молчали, улыбались и оживлялись, когда Иисус предлагал купить вина. Он часто небось вино покупал, вот апостолы и держались поближе. Так и влипли в историю. Пьющая молодежь часто так влипает!

Атеизм

На самом деле т. н. «атеизм» не имеет никакого отношения к убеждениям и воззрениям (которые, в норме еще и меняются сколько-то раз за жизнь). «Атеизм» – это просто способность вообразить/допустить конечность духа (и сознания, как его части). И согласие это принять.

Неспособность допустить такое безобразие выводит носителя из рядов атеистов, как бы он сам на эту тему ни рассуждал. Наше мнение по каким бы то ни было вопросам и так-то имеет исчезающе малое значение, а уж в этом вопросе – абсолютный ноль.

(Вообразить/допустить и при этом не принять – отдельная интересная штука, провоцирующая яростное жизнелюбие, безумие, склонность к суициду или философским штудиям, у кого на что ляжет и как пойдет. Мой, кстати, вариант, я вообще что угодно могу допустить и вообразить в подробностях, но соглашаюсь крайне мало с чем. Еще чего – соглашаться.)

Б

Белое пальто

– Ходи осторожно, там очень скользко. И слякоть.

– Скользко и слякоть? Ладно, надену белое пальто.

– И чем тебе это поможет?

– Ну слушай. Не могу же я упасть в белом пальто в грязную слякоть. Значит, и не упаду.

Большинству

Большинству людей (бессознательно) кажется, что вещи (имущество) дают им силу; это неосознанное ощущение лежит в фундаменте психологии/идеологии потребительства, и совершенно неважно, что там наверху, в проговариваемом слое.

Штука в том, что на деле все ровно наоборот, обладание вещами – это всегда расход внимания, а значит и энергии, которая затрачивается на эту работу. И это мы еще не лезем в дебри, в смысле, не разбираем, как выглядит процесс неосознаваемой охраны этого золота нибелунгов, и за счет чего гуляет отправленный на эту работу внутренний дракон, и чем бы он мог заниматься, если бы не вся эта херотень.

(С деньгами обычно получается иначе, они все-таки эквивалент возможностей, сами по себе ресурс, поэтому их проще заставить работать на высвобождение внимания и прочей энергии; самый элементарный пример – снижение тревожности. Вещи тоже можно заставить действовать таким образом, сознательно заменив опцию «обладание» опцией «использование», но это для многих неподъемный труд, потому что начать думать иначе недостаточно, надо начать иначе бессознательно ощущать.)

Брови

Мой папа умел шевелить бровями. В смысле, поднимать их по очереди, то левую, то правую. Не просто иронично заламывать бровь, а ритмично ими подергивать – раз-два, раз-два. Очень долго.

Кроме того, папа умел шевелить ушами, но уши впечатляли меня меньше.

Папа постоянно меня дразнил: «А ты так не умеешь!» Все остальные люди вокруг тоже так не умели, но им и не хотелось. А мне – да. Из всех искусств важнейшим казалась мне в ту пору эта пляска бровей. Папа учить меня отказывался. Ну, то есть как – отказывался. Говорил: «Смотри на меня и учись». А как тут научишься? Я и сейчас всякими обучающими видеороликами пользоваться не могу. Мне надо, чтобы объяснили словами последовательность действий, лучше устно, читать инструкции я тоже не люблю, но даже они лучше видео, как по мне.

…Шли годы. Мы с папой практически состарились, особенно я: мне исполнилось уже целых восемь лет. Но умения шевелить бровями прожитые годы не принесли. Близился бесславный конец.

И тут папу отправили в санаторий, кажется, лечить ревматизм. А, может быть, просто так, по армейской разнарядке, пришел его черед наслаждаться отдыхом. Папа уехал на целый месяц, а у меня с горя немедленно созрел коварный план: научиться шевелить бровями самостоятельно. Чтобы его удивить.

Странно, кстати, что идея научиться самостоятельно не пришла мне в голову раньше. Видимо, пока папа был рядом, у меня оставалась тайная надежда, что он однажды все-таки сообщит мне секрет управления бровями. Надежда такого рода обычно парализует волю, по крайней мере, мою.

А тут – все, потенциальный учитель уехал почти навеки, не оставив тайного манускрипта с инструкцией, рассчитывать можно только на себя.

Техника обучения у меня была очень простая: изо всех сил прижимаешь одну бровь рукой, а потом пытаешься поднять обе одновременно – уж это-то могут все. Фишка тут в том, что прижатая бровь поднимается с большим усилием, и в этот момент ощущаешь, какая именно мышца (группа мышц) приводит бровь в движение. Запомнив это ощущение, потом пытаешься напрягать именно эту мышцу (группу мышц). И дело, как ни удивительно, быстро идет на лад.

…Месяца мне хватило с лихвой. Первое, что увидел папа, вернувшись из санатория – мою вздернутую бровь. А потом вторую. Раз-два, раз-два. Как он на меня смотрел! Такого блистательного триумфа у меня никогда прежде не было. Наверное, уже и не будет, во всяком случае, вообразить, при каких обстоятельствах получилось бы снова испытать это чувство, я пока не могу.

Что касается умения шевелить бровями – самого удивительного и бесполезного из моих навыков – оно по-прежнему при мне. Иногда я использую его, чтобы развеселить сидящего напротив в городском транспорте ребенка, но в городском транспорте я езжу, будем честны, нечасто. Раз пять – шесть в год.

Быстрый набор

Быстрый набор (личной, внутренней) силы всегда дает старт параду личных слабостей. Того, что называют «пороками», «недостатками», «страстями» и как только не. Важно, что по сути они являются просто привычными способами быстро, с удовольствием и без всякой пользы потратить силу. И все.

В результате мы получаем нелепую картину: усердные посетители студий йоги и курсов медитации (я смеюсь, но вообще для современного европейского человека все эти восточные баловства – самая распространенная причина очень быстрого набора силы, хотя бывают и другие пути) – так вот, всякие хорошие люди, занявшиеся правильным делом с более чем понятной целью, вдруг становятся слезливыми истериками, агрессивными крикунами (а то и драчунами), безмозглыми хвастунами, идейными казановами, домашними тиранами и прочим неинтересным говном.

Я помню, как один мой друг никак не мог поверить в такой неожиданный эффект, и буквально через пару дней после разговора мы с ним вместе сходили на пробные занятия по цигуну, а на обратной дороге натурально поцапались на ровном месте, обсуждая оптимальную технологию выноса из машины цветочных горшков; к счастью, вовремя сообразили, что вот же он, пример из жизни! – и поржали над собой.

Это, кстати, ответ на вопрос: что с этим делать? А вот то и делать: вовремя сообразить, что происходит, и поржать над собой. Я говорю «поржать» не потому, что у меня чувство йумора, его у меня как раз почти нет. А потому, что смех создает дистанцию (обозначает предварительно созданную дистанцию) между собой и собой, а когда дистанция есть, происходящее довольно легко взять под контроль. Парад пороков – дело хорошее, но он не состоится, если не отдаст приказ самый главный генерал. То есть сознание.

Ну а потом оно само отвалится, и тогда хорошо заживем.

В

В городе Берлине, в городе Одессе

В городе Берлине от моего дома до станции электрички Карлсхорст надо было идти пятнадцать минут по улице Рейн-Штейн-Штрассе, то есть Рейновских камней, действительно вымощенной мелкими камешками и застроенной невысокими частными домишками; в палисадниках всегда что-нибудь цвело, в кустах дежурили садовые гномы, по вечнозеленой траве бродили похожие на садовых гномов старички и старушки с граблями. Они говорили по-немецки, как настоящие.

Во дворе Дома Холостяков, где было общежитие для несемейных офицеров ГСВГ, был не только палисадник, но и пруд, в пруду плавали толстые красные рыбы. С тех пор я знаю, что холостяки – высшая каста человечества, избранный народ.

Другой избранный народ – это монголы, я точно знаю, на нашей улице жил монгольский посол. Посол и его жена носили национальные наряды, все вот это атласное, сверкающее, расшитое каким-то немыслимым золотом. У каждого пятилетнего ребенка должен быть сосед монгольский посол, это помогает потом пережить все экзистенциальные кризисы, сколько бы их ни было.

Возле станции электрички Карлсхорст был киоск с сосисками. Ясно, что нет, не было и не будет в мире еды вкусней. Сосиска в булке стоила одну гэдээровскую марку. Одну марку стоил и билет в кино на детский сеанс, можно было выпросить ее у родителей, но в кино не ходить, а купить сосиску в булке. Мы так довольно часто делали, с тех пор я не гурман и не синефил. О чем не жалею.

В городе Одессе, куда мы приехали из Берлина навсегда (это слово постоянно повторяли родители), было море, но, кстати, не было никакого специального «одесского юмора». По-моему, «одесский юмор» – это какой-то странный искусственно созданный миф. Ну или все одесситы, завидев меня, сразу переставали шутить. Но это же как тщательно надо было готовить заговор! От меня особо не убережешься, я люблю много ходить и неожиданно выскакивать из-за углов.

Мне сперва не нравилось жить в Одессе, потому что там не было ни садовых гномов, ни сосисок в булке, ни монголов, ни даже холостяков (а если были, то очень хорошо от меня прятались, видимо, вместе с юмористами). Но потом в школе на уроке литературы рассказали, что в Одессу однажды отправили в ссылку великого поэта Пушкина, и меня здорово попустило. Приятно знать, что страдаешь не в одиночку, а за компанию с Пушкиным. Вполне можно жить. Правда Пушкин спрятался от меня лучше всех: умер, оставив вместо себя памятник, а с памятником о невзгодах жизни ссыльных не поговоришь.

В городе нынче темно

В городе нынче темно; не то чтобы вовсе нет света, но гораздо, гораздо меньше, чем мы привыкли. Фонари прикрутили; их хватает на то, чтобы сиять в темноте, но мало-мальски освещать все вокруг им уже не под силу.

То ли авария какая, то ли город перешел на режим экономии, то ли реальность, в которой по ночам в Старом городе было оранжево светло, сменилась реальностью, где царит оранжевая тьма. Последняя версия больше всех похожа на правду: на Швенто Стяпано в очередной раз меняются лавки, почти все стоят с закрытыми ставнями, а это верный признак, на моей памяти такая масштабная смена городской реальности происходит в шестой, что ли, раз.

В последней версии города мне нравилось резкое увеличение числа чудесных дружелюбных, залюбленных по самые ухи собак и кафе «Teobromin» на Швенто Микалояус. И еще что-то, но собаки и Теобромин – самое главное, давайте их оставим, пожалуйста, дорогие ответственные за зыбкость реальности. В остальном, как всегда, полностью полагаюсь на вас.

В доме нашелся блокнот

В доме нашелся блокнот с единственной записью (сделанной не помню когда и зачем):

Я никого не приведу за ручку в условный рай. Я и себя вряд ли туда приведу. Если я что и могу, так это иногда оказываться рядом в те моменты, когда идущему (тому, для кого важно ощущать себя не просто барахтающимся, а идущим) становится одиноко.

«Становится одиноко» в моих устах означает состояние острого сомнения на тему: «наверное, я просто дурак, и никакого пути нет вовсе». Ясно, что эта разновидность одиночества хорошо мне знакома; ясно и то, что способность поставить вопрос таким образом сближает как мало что. Замечательно тут, что опровергнуть чужие сомнения гораздо легче, чем собственные; иногда достаточно просто (деятельного и качественного) присутствия; впрочем, ценности хорошего диалога никто не отменял.

Тот самый случай, когда минус на минус дает великолепный плюс; арифметика – все же великая наука, на любой случай заранее заготовила простые решения. Никогда не устану удивляться, насколько все эти правила из учебников для начальной школы про нас.

* * *

Мне кажется, это довольно точное наблюдение о необходимости внешних опор (и качестве внешних опор, которые действительно необходимы).

В наилучшие моменты

В наилучшие моменты жизни, вот как сейчас, когда белоснежный автобус везет меня из одного прекрасного города в другой прекрасный город, мне становится как-то особенно очевидно, что – вы как хотите, а я уже давно болтаюсь в своем персональном аду; за какой эвридикой меня сюда занесло, неведомо. Но обратной дороги я не помню.

Эти ваши черные пашни, эти ваши деревенские дома, где гасят свет до полуночи, эти ваши сияющие пустые пространства вокруг бензоколонок, эти ваши пограничные заставы, этот ваш поворот луны на ущерб – что это, зачем, кто велел? Уберите.

У меня дома не так. Все не так. Вообще все.

У нас свет по ночам в каждом окне, даже если хозяева спят, все равно ставят фонари на подоконники, для красоты и удобства прохожих. У нас не бывает пограничных пунктов, потому что всяк ходит, где хочет, попробуй останови – улетит к черту. И документов тоже не бывает, потому что и так ясно, кто есть кто, достаточно просто в глаза поглядеть. А если проницательности не хватает, можно спросить, вам скажут. Никто не станет скрывать такой пустяк как имя, которое все равно ведь практически на лбу, практически огненными скрижалями про-ца-ра-па-но. И луна у нас не бывает ущербной, она всегда растет, вырасти никак не может, и правильно, какие ее годы?

Где я вообще? Как меня сюда занесло? Здесь кто-то еще из наших есть? Как будем выбираться?

Вот почти всегда настигает меня в дороге такое настроение. Поэтому я очень люблю ездить. Полезно бывает прийти в себя, хотя бы ненадолго.

Эвридика, давай, найди меня, позвони, пора домой, оживать.

В последние годы

В последние годы я то и дело говорю себе: стоп, внимание, замри, успокойся, посмотри, запомни: все, что с тобой происходит, это и есть счастье. Оно здесь – такое. И ощущается – так. Не говори потом, что не было, что обделили, не долили, не показали.

Чего-о-о-о? – озадаченно переспрашивает организм. Чешет левой пяткой в затылке четырнадцатой слева (же) головы и снова заводит свою шарманку: УУУУУУУУУ! Да ты чего? Какое может быть «щастье»? Мне для него еще вон то надо! И чтобы вот этого не было! А потом бежать вот туда! И сразу обратно! И подпрыгнуть вот так!

Он (организм) у меня удивительный дурак. Но на то и дана ему умная голова, чтобы занудно констатировать с интенсивностью одна констатация в минуту: да, это счастье. Не только минувшее лето и текущая золотая осень, не только прогулки, разговоры и восхитительный космос, то и дело по-кошачьи бодающий тебя в бедро, не только кофе на улице и ледяной солнечный ветер, а вообще все, что происходит вот прямо сейчас.

Великодушие как инструмент познания мира

Без великодушия к другим инструментам познания лучше вообще не подходить. Толку не будет.

Потому что познание неизбежно приводит нас к тому, что мир велик, разнообразен и местами (поначалу кажется, что местами, на самом деле конечно же целиком) непостижим. И ладно бы весь мир, но и его отдельные детали, в том числе всякие человеческие существа, снующие вокруг, тоже бывают непостижимы – настолько, что не вмещаются в познающего, каким бы огромным и мудрым он себе ни казался. И все, что с этим можно сделать – разрешить им (миру в целом и его фрагментам) такими быть. И не париться, что ты, получается, мельче и проще. Мельче так мельче, проще так проще, подумаешь, пусть, тем более, что игра еще в самом разгаре, да и никакой измерялки на самом-то деле нет. Даже если кажется, будто есть. Особенно если кажется.

…Великодушие, во-первых, один из вернейших признаков силы, без (внутренней) силы великодушия нет, только готовность идти на уступки ради самосохранения, а это совсем не то.

Но одной силы, конечно, недостаточно. Великодушие базируется обычно на такой особой разновидности самодовольства, то есть довольства собой, которая на самом деле благодарность бытию за возможность быть его частью на любых условиях. Ну или ладно, почти на любых. Но в пакет обязательных условий всегда входит невозможность объять, понять, объяснить и поместить в себя все наблюдаемое. И когда эта невозможность вызывает у нас скорее ликование, чем злость, нас можно поздравить, сколько-то великодушия в нас уже есть.

/Хорошо бы однажды, когда будет время, объяснить на наглядных примерах, как великодушный дает внутреннее разрешение быть всему сложному, непонятному и по каким-то важным для него самого критериям «лучшему», чем он сам. И как отсутствие великодушия приводит к так называемому скепсису, который в руках невеликодушного становится инструментом не познания, а убийства, если не познаваемого материала (часто все же, слава богу, руки коротки), то способной к познанию части себя. Но, может, и так понятно? Хорошо, если да./

Веритас

Одно из самых нелепых заблуждений т. н. человечества – представление о существовании т. н. истины. Незыблемой и сияющей, по каждому важному вопросу, начиная с правильного способа разделки туши убиенного врага и заканчивая традиционной расстановкой ударений в предпоследней строчке хулительной скорбной песни на его похоронах.

С ума сошли. Какая может быть истина, если даже на вашем пальто сегодня четыре пуговицы (и вы точно помните, что всегда было четыре, и все вокруг помнят, свидетелей – жопой жри). А завтра на вашем пальто будет три пуговицы и не потому, что одна оторвалась, петель тоже только три, всегда так было, вы это точно помните, и ваши родные-близкие, и сосед-портной, помогавший его перешить после того, как у вас в январе начало расти новое щупальце, а вы говорите, истина, чокнуться с вами можно.

Вечер

Вечер; какая-то гора текущих дел сделана, осталась другая гора, и надо бы дойти до машины, заехать в магазин, отвезти покупки домой, где как раз поджидает эта самая другая гора, но вместо этого я поворачиваю совсем в другую сторону и иду вниз с холма по улице, усыпанной листьями и окутанной дымом, до самого бульвара Вокечю, где у меня сегодня нет дел, не назначено ни одной встречи, я даже кофе, смешно сказать, не хочу, но все равно останавливаюсь у «Кофеина», потому что здесь можно сидеть и смотреть на идущих мимо пятничных гуляк, окутанных ласковой темнотой и так удачно подсвеченных оранжевыми фонарями, что сразу видно: никого прекрасней нет на земле, чем мы, простые виленские обыватели вечером пятницы; пятница, тьма и последняя ночь сентября, теплая, как августовская, нам к лицу.

Потом я пойду дальше. Скорее всего, не назад, к машине, а просто куда-нибудь. В любимом, то есть, направлении.

Город смотрит на мои хаотические передвижения с сочувственным интересом: ты чего? У тебя же дела.

– У меня дела, – соглашаюсь я, – и самое главное из моих дел быть в твоем сердце, держаться за твое сердце, знать всем телом, всем своим существом: где оно, там и я.

– Жжош! – ухмыляется город. – Ладно, жги дальше, понимаю, пятница, вечер, когда еще нам с тобой быть идиотами, если не прямо сейчас.

И врубает колонки на полную мощность, а в колонках у нас, известное дело, как всегда колокола. И ветер, и плеск фонтана, и далекий, почти несбывшийся чаячий крик.

Виленский август

Виленский август невыносим; в смысле, он прекрасен так, что вынести это практически невозможно, но я как-то держусь, даже не знаю, как, потому что все бы ладно, но обоняние никто не отменял, и вот заходишь из теплого солнечного двора в непобедимо холодный сырой подъезд, а там пахнет газировкой с сиропом «крюшон» из автомата, из лета тысяча девятьсот семьдесят пятого года, невозможный в данном контексте, но победительно очевидный запах далекого необязательного лета моего детства, примерно такого же необязательного – могло быть, а могло и не быть, никакого особого смысла в нем нет, а в запахе газировки с сиропом «крюшон» из автомата почему-то есть – концентрация смысла, тройной, четверной, на сколько монеток хватило, смысл.

В августе каждый жаркий день – последний; даже если не последний, последний все равно – в том смысле, что вполне может оказаться последним, один из жарких августовских дней непременно оказывается последним, рано или поздно он наступает, это знают все, но лучше всех – старухи, выставившие на продажу букеты мелких пестрых осенних астр. Кому знать, как не им.

В августе каждая теплая ночь пахнет подгнившими морскими водорослями, не речными, а именно морскими, несложно отличить. Августовскую ночь надо стремительно пересекать по диагонали, в майке и шортах; это не значит, что из дома непременно следует выходить, надев шорты, просто любая одежда становится майкой и шортами, пока пересекаешь по диагонали темную августовскую ночь.

Августовский дождь проливается на голову так внезапно, словно на небесах опрокинули ведро, прятаться от него под зонтом и даже под навесом бессмысленно, потому что настоящий августовский дождь – это море, которое ежегодно приходит в наш город, просто не плещется, как положено, горизонтально, а стоит вертикальной стеной; мне всегда хотелось, чтобы море стояло стеной, перпендикулярно земле, – вспоминаю я, – и вода, стекающая по моему лицу, становится соленой, в это никто никогда не поверит, даже я, но зачем мне вера, когда вкус соли – вот он, дан мне в ощущениях, достоверных и недоказуемых, как все, хоть сколько-нибудь похожее на правду.

Вот и виленский август невыносим настолько, что почти невозможен, недоказуем, но дан нам в достоверных ощущениях, а значит, может быть, все-таки есть.

Виленский покерфейс

На стене соседнего дома написали: «Наша жизнь это вечный Вильнюсский покер», – и всякий раз, проходя мимо, я мысленно вношу поправку: «вечный виленский покерфейс».

(Написанная на стене фраза – цитата из романа Ричардаса Гавялиса «Вильнюсский покер»; у нас тут сейчас новая граффити-мода: книжные цитаты на стенах и тротуарах писать. Не то чтобы это такая уж важная информация, но мой внутренний бюрократ Баскервилей будет страшно выть на болотах, если я не сделаю сноску. Ну или в холмах, ему все равно, где страшно выть.)

Виленский покерфейс – это такое отдельное прекрасное явление, чтобы врубиться в него, надо довольно долго здесь прожить, но при этом сохранить свежесть стороннего взгляда, не провалиться в здешнюю жизнь с головой, голову, на которой как раз удачно выросли глаза, уши и нос, обязательно надо оставить снаружи. И тогда начинаешь видеть всю эту нашу смешную и милую, всем ветрам открытую городскую жизнь как первый выход свежепоналетевшего инопланетянина на работу в районную библиотеку, куда его заранее устроили для прикрытия. Одет по моде столетней давности (пока летел, кое-что изменилось), уши зеленые, пара щупалец торчит из-под полы сюртука, но держится невозмутимо, всем своим видом показывает: я – обыкновенный, такой как все. И сила его покерфейса такова, что многие граждане сразу верят. Игнорируют цвет ушей и изгибы щупалец, то есть натурально не видят. Подтверждают: да, совершенно обыкновенный. Сам так сказал!

А некоторые другие граждане, конечно, не верят. Обычно те, которые сами всю жизнь лепят такой покерфейс, вполне успешно, судя по тому, что все еще живы, несмотря на зеленые уши и это вечное дурацкое щупальце, торчащее из-под полы.

А некоторые третьи граждане все прекрасно видят: и уши, и щупальца, и неуместный сюртук. Но как-то сразу невольно соглашаются: да, конечно, это действительно норма! И ликуют потом: какая же нынче, оказывается, прекрасная норма! А иногда даже ухитряются привести к этой норме себя и, что особенно поразительно, всю свою жизнь. Это, надо думать, и есть виленский флеш-рояль.

Власть над миром

На улице Пилес у меня в плеере заиграла «Talijanska» Бреговича, и какой-то пьяный старик вдруг начал плясать, так точно попадая в такт, что меня взяло сомнение – не играет ли эта музыка и на улице тоже? Такие совпадения бывают, и я их люблю.

Выключаю плеер, снимаю один наушник. На улице никакой музыки нет, а пьяный старик вдруг обрывает свой танец, останавливается и начинает растерянно оглядываться по сторонам.

Из чего можно сделать два вывода. Во-первых, власть над миром у меня уже есть. А во-вторых, она вот такая.

И, собственно, все.

Внимание!

Внимание! Мою жизнь проживает специально обученное существо. Не пытайтесь повторить это в домашних условиях.

Вода из кувшина

Вода из кувшина в «Кофеине» сегодня пахнет, как вода из питьевого фонтанчика летом на пляже; я не знаю, как описать этот запах: жесткая пресная вода плюс камень, плюс немножко металл, плюс контраст прохлады с теплом, который одновременно запах? Ну вот как-то так.

Потрясающий запах, жаль, парфюмерам его вряд ли удастся воспроизвести.

(Вся отпущенная мне Создателем сентиментальность компактно размещается в носу, факт.)

Водка

Начать надо с того, что дело было давно, году примерно в восемьдесят пятом, может быть, шестом. Но точно не позже. В ту пору мы с ближайшим другом пристрастились ходить в кино на утренние сеансы. Дело даже не в том, что билеты на первый сеанс стоили настолько дешево, что необходимую сумму можно было собрать на паре трамвайных или троллейбусных остановок: люди в то время часто теряли мелочь, а теперь почему-то не теряют. Наверняка этому есть какое-нибудь разумное объяснение, но я его не знаю.

Но нас привлекала не цена билета, а то, что на утренний сеанс можно было пойти после бессонной ночи. Бессонной у нас тогда была каждая ночь. Мы работали художниками-авангардистами; как сейчас сказали бы, волонтерили. В смысле, не зарабатывали вообще ни черта. Но в мире, где люди исправно теряют мелочь на остановках городского транспорта, это не беда.

…Так вот, на утренние сеансы мы ходили, чтобы посмотреть кино в измененном состоянии сознания. Бессонница – самый дешевый психоделик; подозреваю, не самый полезный для здоровья, но что теперь локти кусать. Зато кинофильмы нам показывали прекрасные. Мировой кинематограф расцветал в наших сознаниях дивным ядовитым цветком. Некоторые фильмы мы потом пересматривали; естественно, некоторых (самых лучших, конечно же) эпизодов там не оказалось. На этих местах мы, надо думать, просто ненадолго проваливались в сон.

Но все это сейчас не очень важно. Просто приятно вспомнить. Кстати, в городе Одессе был кинотеатр имени Котовского (привет автору воспоминаний о Грише). Там был балкон, на балконе все курили, как в Америке какой. И никто оттуда курильщиков не гонял. Еще и не такие чудеса случались в годы моей юности, а у вас, балбесов, только фейсбук с инстраграмом, кхе-кхе.

Впрочем, в тот день, к которому рассказчик в моем лице столь неспешно подбирается, мы ходили не в кинотеатр Котовского, а в какой-то другой. На улице Карла Маркса, ныне Екатериненской, а как он назывался, не помню, хоть убей. В этом кинотеатре показывали фильм «Ва-банк», и мы так впечатлились, что даже в ИСС не впали. Жалко было бы пропустить эпизод. Вместо этого, напротив, неожиданно взбодрились, особенно когда наши под предводительством Квинто с Датчанином победили, и все стали хорошо жить.

…Из кинотеатра мы вышли бодрой пружинистой походкой и пошли ко мне домой, где намеревались лечь и проспать до обеда, как обычно проделывали в подобных случаях. Но сна не было ни в одном глазу. Хотелось срочно ограбить банк, на худой конец, просто музыки и цветов. В самом крайнем случае, выпить водки за успех Квинто, который мы всем сердцем считали и своим тоже. Некоторые хорошие фильмы (и книги) дают такой эффект: зритель (читатель) чувствует, что добро в лице главгероя победило, потому что он так хорошо, усердно смотрел (читал). А если бы не старался, трындец котенку. В смысле, был бы печальный финал.

(А когда мы смотрели «Тельму и Луизу», наоборот, чувствовали, что как-то недостаточно постарались. Вот девчонки и не вырулили из неприятностей. С «Бонни и Клайдом» такая же беда.)

Ну, в общем. Отметить успех нам хотелось, а выпивки в доме не было. В этом моем доме вообще никогда ни черта не было, пока кто-нибудь не принесет. А тут не принесли.

Тогда мы совершили очень странный поступок (не только с нашей сегодняшней точки зрения странный, мы и тогда понимали, что делаем полную ерунду). Мы взяли пустую бутылку из-под водки, оставшуюся от каких-то очень давних гостей, наполнили ее водой из-под крана, взяли маленькие водочные рюмочки и сели бухать.

Мы оказались такими слабаками, что даже не допили эту бутылку. Примерно половины хватило, чтобы ужраться в хлам. «Это потому что на голодный желудок», – авторитетно говорил потом мой друг, который сам наливал в эту чертову бутылку воду из-под крана. То есть никаких иллюзий насчет содержимого бутылки у нас не было. Тем не менее мы как миленькие опьянели от этой воды из водочной бутылки и уснули пьяные – можно было бы сказать, под столом, но вместо стола у нас тогда был этюдник, под ним особо не развалишься, так что не стану врать, все-таки не под столом. Но совсем рядом с ним.

Похмелья у нас потом правда не было. Но у нас его тогда практически ни от чего не было, за исключением совсем уж жуткого шмурдяка под названием «Солнце в бокале». Сходными свойствами обладало вино «Аромат степу» и еще что-то, уже не помню. Все-таки самые страшные воспоминания мое сознание умеет вытеснять.

Воистину каштан

Дней десять назад, возвращаясь домой глубокой ночью, нашли на траве у подъезда отломанную ветку каштана с характерной крупной почкой, забрали домой, сунули в бутылку с водой и только на следующий день увидели, что почка раздавлена, почти в лепешку сплющена чьим-то тяжелым ботинком, ну или не ботинком, но больше всего похоже, что на нее наступил крупный взрослый человек.

Хотели выкинуть ветку, но не стали, заметив пару совсем мелких, даже не начавших набухать почек внизу – вдруг они распустятся. На самом деле, просто из упрямства оставили. Не хотелось чувствовать себя подслеповатыми дураками, которые приволокли в дом негодную мертвую ветку. А напротив, хотелось торжества жизни вопреки всему.

Несколько дней ветка молча стояла в воде, обдумывая ситуацию. А потом раздавленная в лепешку почка снова обрела объем и принялась распускаться. Теперь из бутылки с водой задорно торчит растопыренная каштановая пятерня, а те мелкие почки, которые стали формальным поводом дать ветке шанс, понемногу набухают и зеленеют.

В моей жизни было великое множество добрых знаков (как и в жизни любого человека, дающего себе труд обращать внимание на диалог, который постоянно ведет с нами реальность). Но этот каштановый, наверное, один из самых желанных, потому что он – о торжестве жизни из одного только упрямства, иными словами, о созидательной воле, которая превыше веры, надежды и их вечного антагониста – здравого смысла, то есть превыше вообще всего.

Вопросы теософии

Сплетничали о знакомых; внезапно пришли к выводу, что, если бы Бог зачем-нибудь решил воплотиться среди людей вотпрямщас с целью создания очередной актуальной для текущего периода секты, Ему (чтобы без читерства) пришлось бы родиться девочкой из так называемой хорошей семьи на постсоветском пространстве. И тогда к 33-м годам Он научился бы не красить (не всегда красить) ногти, а возможно (шансов мало, но все-таки Бог, Он талантливый) показывать средний палец в ответ на каждое пятое или даже второе (совершенно немыслимо, но повторяю, все-таки Бог) требование т. н. социума.

P.S.

Мне тут подсказывают: а ближе к пятидесяти (ладно, с учетом Божественных способностей, к сорока) перестал бы чувствовать Себя виноватым; на этом месте со скрипом отворяются заржавевшие райские врата.

Вот и сижу

Возвращаться в город после недельного отсутствия, по моим наблюдениям, приятней, чем после, к примеру, трехдневного. Ну, это как с кошками – попробуй уйти на полдня, вернувшись, обогатишь свой лексикон матерным кошачьим. А после долгой разлуки только смотрят умильно, трутся и бодаются. И тщательно фиксируют потом твое спящее тело, просыпаешься, одна кошка лежит на руке, вторая придавила обе ноги и мурлычут ласковым дуэтом – небось не сбежишь теперь!

С городом та же фигня, за неделю он, во-первых, перестает сердиться на твой побег от него, такого прекрасного. Во-вторых, успевает соскучиться. А в-третьих, начать беспокоиться: а вдруг ты не вернешься никогда? А может быть, тебя вообще нет и никогда не было? И как же теперь, и что? АААААААААА!

И тут ты так – оп-па! – спускаешься с неба, в смысле, выходишь из самолета, влача за собой чемодан: эй, я тут! И город выдыхает: нуславатебегоспади, нашлась пропажа. А счастливая пропажа стоит на пороге зала прилета, таращась на звездное небо над своей головой, вдыхает аромат мокрого грибного леса и морского ветра, который живет тут у нас нелегалом, без прописки, в смысле, без намека на море, а все равно не покидает нас.

А потом в честь твоего возвращения отменяют земное притяжение; ладно, не отменяют, просто прикручивают до какого-нибудь лунного, можно ходить по улицам, не касаясь земли, все привыкли уже, что это просто такое выражение «ходить, не касаясь земли», но когда неосторожно наступив в лужу чего-то липкого, похожего одновременно на половую краску и растопленный шоколад, задираешь ногу, чтобы оценить ущерб, нанесенный кедам, подошвы пострадавших ослепительно, девственно белы, вот вам и «просто такое выражение», впрочем, ладно, кто же в такое поверит, я тоже не очень-то верю, хотя кеды – вот они, в прихожей стоят.

А потом едешь в машине, останавливаешься у перекрестка без «зебры», чтобы пропустить двух прохожих, и один приветственно машет тебе рукой, а второй вполне внятно произносит: «Йох! Унлах!» Это вообще-то на кунхе. А кунхе – вымышленный язык. (Теоретически, эту фразу могут знать читатели «Гнезд химер», но йолки же ж все равно).

А еще потом бежишь, сокращая путь, через скверик на улице Пилимо, в прошлом засиженный алкашами, а потому не особо любимый до сих пор, и вдруг обнаруживаешь, что под ногами у тебя сверкают серебристые звезды, целые сотни маленьких серебристых звезд вперемешку с палой листвой.

В моем детстве такие серебристые звезды иногда появлялись в магазинах перед Новым годом в пакетиках по десять штук, вместе с елочными игрушками и прочей мишурой. На кончиках лучей у них были дырочки, теоретически, можно продеть нитку и повесить на елку; родители их никогда не покупали, считали слишком мелкими, на мои просьбы купить хотя бы один пакетик звезд, отвечали: объясни, зачем они тебе? Объяснений у меня не было, вернее, было одно практически невербальное: это же звездыЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

Не прокатило.

Теперь я знаю, зачем мне были нужны те звезды: чтобы высыпать их на землю под ноги всем, кто случайно пройдет мимо. Это вообще-то моя работа: звезды кому попало под ноги кидать, пусть сами разбираются, как с этим жить. Но сегодня «кто попало» – это у нас я. Счастливейшее из ктопопал.

– Вот елки, – говорю я вслух. А что тут еще скажешь. И иду дальше, громко думая: «Как же я тебя люблю». И город мой стоит, конечно, довольный собой, как слон после клизмы. И я тоже, как тот самый слон. Как сто вконец обалдевших от собственного офонарения слонов. Или даже как двести.

Это что получается, ты меня так сильно любишь? – почти сердито думаю я потом, сидя на балконе и разглядывая серебристую звезду, прихваченную с собой как бы в качестве вещественного доказательства, а на самом деле из сентиментальных соображений. – Я тебя вообще-то тоже, но это нормально, люди часто любят города. А наоборот – это все-таки перебор. Это ты, дорогой друг, погорячился. Люди, между прочим, относительно недолго живут. Гораздо меньше, чем города. А иногда еще переезжают. В силу, например, обстоятельств. И чего тогда?

Да какая разница, чего будет когда-нибудь тогда, – почти сердито думает город. – Здесь, сейчас ты сидишь на своем балконе. Кофе пьешь, звезду в руках вертишь. Вот и сиди.

Все, к чему я прикасаюсь

Все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото… и это золото тут же с хрюканьем разбегается.

Вся власть сознанию

Чтобы получить возможность осмысленно работать с материалом, данным нам в ощущениях и именуемом бытием, следует понимать вот что: т. н. личность – это просто набор первоочередных реакций тела и сознания на поступающие извне сигналы. Все. Мы (т. е. наши – бессмертные, между прочим – сознания) у этого набора томимся в плену. И зачастую (вообще-то, по умолчанию) не отличаем себя от себя, т. е. осознание от реакции. И, в итоге, не можем даже познакомиться с собой, не то что пощупать. Такие дела.

Почему собственно так важно выстраивать дистанцию между собой и собой (т. е. приучать себя к паузе между поступлением внешнего сигнала и первой реакцией на него – причем не ответным поступком, а внутренней реакцией, какова бы она ни была). Во-первых, паузу держит не личность, а сознание. Разрывая таким образом оковы личности на краткий миг. Во-вторых, именно тот, кто держит паузу, принимает решение, что делать дальше. Он может выбрать реакцию, отличную от привычной. И сделать, таким образом, весомый вклад в смену личности. Менять которую, собственно, надо не потому, что бывают «плохие» и «хорошие» личности, и нам надо добыть себе получше. Оно, конечно, так, всегда приятно иметь ситуативно удобную в каждом конкретном случае личность, но это не первоочередная задача. Первоочередная задача – взять власть в свои руки (в руки сознания). Кто в доме хозяин, того и тапки, а вместо тапок у нас – весь мир.

Для такого поведения, конечно, надо дохрена сил и внимания; лично у меня уходит чуть ли не вообще все. Но этот вклад имеет смысл делать. В отличие от любых других вкладов он – бессрочный, в небесный банк. Потому что пока мы держим паузу и меняем фигуры на внутреннем поле, мы бессмертны. А остальное время, извините, нет.

Г

Гости

Гости, правильные гости, которые не просто глядят, но и видят – вот что требуется этому городу.

И нам, конечно.

Расплатились сполна за капучино и горячий шоколад, выгребли всю мелочь из карманов, отдали чернокожему литовскому официанту, лишь бы не ждать сдачи еще целых три минуты, не терять драгоценное время и – на старт, внимание, марш, чтобы урвать последние лоскутки сумеречного дневного света.

И не зря.

В начале пути нас приветствовал черный пес. Внимательно глядел на нас с другого берега, пока мы шли по мосту. Решил, что можно пропускать. Ну и правильно решил.

Пока сумерки были жемчужно-серыми, мы пересекли Ужупис, пришли на распутье, где лежит камень с надписью «fuck», как раз для богатырей вроде нас. В одну сторону пойдешь, ужупского сфинкса увидишь, в другую пойдешь – придешь на холм, под которым согласно городским сплетням спит и видит про нас сны князь Гедиминас, в третью сторону пойдешь – ничего не случится, кроме автомобильной заправки, скучной, как сама европейская цивилизация. А вот если скажешь: «fuck», – да и повернешь назад, вот тогда будет самое то.

Мы так и сделали, понятно.

И попали за подкладку.

Про подкладку надо бы разъяснить отдельно.

Если представить себе город в виде пальто с карманами, легко предположить, что в карманах со временем появляются дырки. И всякая разумная крошка, семечка или монетка, сумевшая разыскать дырку, может провалиться внутрь, за подкладку, где темно, холодно и пустынно, зато и не съест никто – проверено опытным путем.

Когда мы оказались на ледяной лестнице и принялись с нее падать, потому что у нас самые скользкие в мире сапоги, как бы специально созданные добрыми, но смешливыми божествами для таких прогулок, у меня зазвонил телефон. А если совсем честно, оба телефона моих зазвонили, один за другим.

«Ой, – говорю (два раза), – привет! Как ты вовремя! Мы тут как раз с ледяной лестницы падаем!»

Собеседники мои остались довольны таким обстоятельством. Оба, что характерно. Меня окружают великие люди.

…Зато с ледяной лестницы мы все-таки окончательно провалились за подкладку.

Заподкладка была похожа на задний двор замка Снежной Королевы. То есть там были в беспорядке свалены кучами все ненужные (и, судя по виду, позапрошлогодние) снега и льды. По замерзшему пруду пешком ходили две утки. Кажется, они злонамеренно передразнивали нашу походку – по льду иначе как враскоряку не походишь, а ходить нам очень хотелось.

Ну и вот.

Над головами у нас тем временем кружили птицы. Сотни птиц. Но вопреки последней воле культового режиссера Хичкока, птицы не обращали на нас никакого внимания. У птиц были маневры, учения, посвященные, как я понимаю, спортивному ориентированию в синих сумерках. Птицы справлялись отлично, все бы так.

Вскарабкавшись на ледяной холм, мы пошли дальше. И увидели белого лохматого пса. Белый пес был чрезвычайно дружелюбен, и сразу стало ясно, что прогулка наша понемногу подходит к концу, а ночью пойдет снег.

«Теперь, – говорю своей спутнице, – я, пожалуй, воспользуюсь твоей беспомощностью и отведу тебя на Очень Страшную Улицу».

Спутница моя сказала, что поскольку ей не нужно нынче вечером идти в магазин за рыбой, Очень Страшная Улица – это самый лучший маршрут.

Только не спрашивайте меня, при чем тут рыба. Я тоже не знаю. Я просто молча преклоняюсь перед недоступной мне божественной логикой. И вам советую.

Очень Страшная Улица Швенто Двасес была прекрасна, как всегда. Но тоже скована льдом. Впрочем, к этому моменту мы уже привыкли ходить по льду, а тут еще и за стену держаться можно – красота. В конце Очень Страшной Улицы мы встретили женщину-вампира с острыми клыками и смоляными кудрями до плеч. Женщина-вампир был пьяна до изумления.

Почуяв во мне надежду и опору, женщина-вампир спросила: «Я тут не упаду?»

«Нет, – говорю, – если за стенку держаться будете».

Пьяная женщина-вампир поблагодарила меня нечленораздельными междометиями и пошла дальше.

«Слушай, а у нее были клыки», – меланхолично заметила моя спутница. И только тогда до меня дошло, что клыки – это не совсем нормально. Все-таки виленская жизнь быстро изменяет базовые представления о норме.

Потом Очень Страшная Улица сразу закончилась, мы выбрались из-за подкладки, вышли к Вратам Зари и пошли заводить мою машину, чтобы ехать за захер-тортом в венское кафе. Лед, кстати, тоже закончился, как и не было.

А потом, ближе к ночи, когда торт был съеден, а все припасенные на сегодня слова сказаны, пошел снег.

Границы

– У меня прекрасно простроены границы. Я никогда даже мысленно не вмешиваюсь в чужие дела. Например, что происходит на Марсе, меня не касается. Прикинь, меня не парит даже Марс в двух шагах отсюда. В двух сраных шагах!

Грибы

– Это что?! Это, считается, что гроза?! Да какая в жопу гроза, оно же пахнет…

– Мужиками.

– Точно. Мужиками, которые вместо того чтобы лишний раз помыться, полились одеколонами… я даже не знаю, какими. Какие нашли, такими и полились. Какой самый ужасный был при советской власти? Ну, например, тройной… Вот им.

/минуту спустя/

– Так-так-так. Слушай, мужики помылись! И кажется успели получить высшее гуманитарное образование. И сели читать Сар… Нет, пардон, не Сартра. Они сели читать Камю.

– И грибы…

– Какие грибы?! Ай, слушай, действительно. Почитали Камю и пошли по грибы. И уже пришли! Одни грибы теперь вокруг.

…/еще минуту спустя/

– По-моему, вообще одни грибы остались.

– Да. Но эти грибы тоже читают Камю. Собрались толпой и читают. Друг другу через шляпку заглядывают. И со всех краев леса читатели Камю так и прут. В очередь записываются на чтение Камю.

/еще минуту спустя/

– Теперь ясно, что случается с грибами от чтения Камю. Они превращаются в эльфов!

– В ванильные плюшки.

– Точно. В эльфов с ванильными плюшками. Они уже даже Камю не читают, а садятся с этой ванилью пить чай. На бывшей грибной поляне. Чай такой… эээ… бывший грибной. Теперь уже ванильный. И эльфы уже не эльфы, а двенадцатилетние девочки. У них волосы розовые и бирюзовые, пастельные такие. И ванильные плюшки везде. И чай. Вот до чего вонючих мужиков высшее гуманитарное образование доводит. Вот про что эта «Гроза».

/Мы приносим благодарность компании Demeter (Fragrance Library) за предоставленный аромат Thunderstorm, гуманитарному образованию – за Камю, одеколону «Тройной» – за наше счастливое детство, эльфам – за ваниль, Пушкину – за вонючих мужиков, грибам – за грибы. Оставайтесь с нами./

Д

Две луковицы

Две луковицы, чуть ли не месяц пролежавшие в туго завязанном пакете, в темном шкафу, вопреки всему пустили стрелки, сочные, тугие, зеленые, как будто все это время простояли на солнце в банке с водой, только очень кудрявые, скрученные тугими спиралями от тесноты. Думаю, из них можно наделать если не даосских пилюль бессмертия, то, по крайней мере, таблеток, развивающих волю к жизни до таких масштабов, что пропивший полный профилактический курс сможет выжить среди цветущих на Марсе яблонь или даже, чем черт не шутит, среди людей.

Но мы не наделаем никаких пилюль, сами все съедим. Мы – мрачные мизантропы.

Дома

Дома вышла из строя газовая колонка, которая нас греет (потом вошла в строй, но как-то криво и неохотно).

Камин стал пускать в комнату жырные клубы дыма.

На пол упали две чашки, мыло и много бессмысленных мелочей.

В подъезде вообще крематорий, не знаю уж, что там соседи поймали и жарили. И думать об этом не хочу.

Решили поглядеть в лунный календарь: что ж за день такой прекрасный?

В лунном календаре написано, что день действительно прекрасный и благоприятен для всего. Ну, то есть вообще для всего.

Ну, тогда понятно.

Тогда да.

Дошло

Дошло, на что похожи эти дурацкие ноябрьские сумерки в четыре и полная темнота в пять.

Это как будто юные боги остались одни дома без взрослых и тут же выключили свет. И ну баловаться. Целоваться по углам, жечь свечи и страшные байки травить.

Вот почему, оказывается, я так люблю эту нелепую, необъяснимо рано наступающую темноту.

Дым

Дымом в городе пахнет так, что это уже не запах, а крик. Скорее, впрочем, блаженства, чем отчаяния. И ночи такие теплые, словно виленские жители и правда протопили не только свои квартирки и домики, а весь наш сентябрь.

В соседнем доме появилась студия танго; строго говоря, она просто приснилась другу Н., но оказалась цепкой и осталась по эту сторону бытия. В студии танго огромные окна, невозможно не останавливаться и не глазеть.

Сегодня там танцевали, вернее, репетировали два мальчика (дяденьки, на самом деле, но про танцующих грех так говорить); тот, что танцевал за партнершу, был натурально профи, партнер его, то есть тот, кто вел в танце, старался, но опыта ему явно не хватало. Но оба во время танца переставали быть мальчиками (тем более дяденьками) и становились просто танцующими существами, принявшими форму людей.

Это было невообразимо красиво, и про все сразу, то есть и про танец как таковой, и про суть обучения, и про то, чем становятся люди, целиком захваченные делом, и заодно, конечно, цитата из моего рассказа, в этом смысле я очень счастливый автор, реальность часто цитирует меня в моем же присутствии, так мне везет.

В городе, меж тем, по-прежнему пахнет дымом, и я не плачу от нежности только потому, что столько, сколько ее есть, мне не наплакать. А всякое дело следует делать хорошо, ну или вовсе не начинать.

Е

Еда и любовь

Маленькая Белая Кошка знает, что еду можно заслужить любовью. Проголодавшись, она приходит ко мне как опытная дама полусвета к пожилому любовнику: «Тебя зацеловать насмерть, или сразу шубу купишь?» В смысле, ластится, тычется носом, мурчит, лезет на руки и вообще заполняет собой всю мою жизнь. Поначалу это всегда приятно, но рано или поздно хочется заняться чем-то еще кроме кошки, а такой возможности нет: кошка натурально ВЕЗДЕ. Способов избавиться от нее всего два: или рявкнуть (не люблю, не практикую), или выдать-таки жратву.

Наевшись, Маленькая Белая Кошка на несколько часов утрачивает интерес к таинственному чуду любви.

Котовская, котенок, ластится, тычется носом, мурчит, лезет не за еду, а просто так. Потому что ей внезапно Захотелось Любви. Или стало скучно. Или сон страшный приснился, бывает и так. В маленькую твердую голову Котовской, котенка не вмещается сложная мысль, что можно торговать любовью за еду.

Проголодавшись, Котовская, котенок просто идет к своей миске (в то место, где с утра была миска). Обнаружив, что еды там нет, она громко орет – не столько выпрашивая еду, сколько от ужаса и возмущения. Нет еды! Как такое вообще может быть?!

Вопли продолжаются до появления еды в миске. Ну или пока Котовская, котенок не уснет, где стояла, задолбавшись орать.

Есть такое почти неописуемое, но явственно опознаваемое усилие

Есть такое почти неописуемое, но явственно опознаваемое усилие: оставаться в живых. Что-то среднее между постоянным осознанием себя живым существом и неспешного, трудного подъема (по крайней мере, это движение ощущается именно как подъем) по сияющей линии собственной жизни. Плюс усилие воспринимать эту линию как очень прочный, надежный трос. Тяжелая, но очень благодарная работа. Дающая, как минимум, восхитительную иллюзию, что с этой дискотеки тебя не выпрут, танцуй сколько влезет, пока не надоест.

Ж

Жаворонки никогда

Хорошо вставать в семь утра! К десяти (тоже утра) дела уже закончены, а к четырнадцати (утра, разумеется) закончена и жизнь. В смысле, встаешь перед выбором: застрелиться или лечь спать.

З

Зачет

Что касается наших залюбленных собаченек, котичов и прочей домашней живности, включая хомяков.

Все эти совершенно бесполезные звери, от которых в городских условиях только лишние хлопоты и расходы – чуть ли не лучшее, что можно сказать о современном цивилизованном человечестве, непробиваемый аргумент защиты на условном Страшном Суде.

Потому что наевшись, согревшись и разместив жопы по относительно безопасным углам, некоторая часть ц.ч. начала оглядываться по сторонам в поисках объектов бескорыстной любви. Ключевое слово «бескорыстной». Что может быть бесполезней пса в городской квартире? Только кот. Ну или хомяк. Они разорительно жрут, утомительно гадят, регулярно требуют дорогих медицинских услуг; собаки за это преданно смотрят в глаза, котики мурчат, что делают хомяки, я не знаю, но с точки зрения практичного человека, все это не окупает вложений. Наши вложения окупает только тот факт, что мы любим их – просто так.

Детская книжка про Незнайку в Солнечном Городе начинается с того, что Незнайка встречает волшебника и просит волшебную палочку. Ему отвечают, что волшебную палочку можно получить только если совершить три хороших поступка подряд. После чего Незнайка начинает натурально месячник благотворительности, но палочку ему не дают. Объясняют: ты же не просто так совершал все эти поступки, а ради подарка. А это не считается, надо – просто так. И бедняга скисает, потому что – ну а как же не думать, ради чего все делаешь, когда уже знаешь, что можешь получить подарок? Как об этом не вспоминать?

Удивительно, но Незнайка эту волшебную палочку в итоге все-таки получил, потому что был довольно добрым сказочным персонажем, и некоторые прекрасные поступки совершал естественным образом, даже не обдумывая, хороши они или нет.

Вот так и мы со своими котиньками и собаченьками (и хомяками, разумеется, как же без хомяков) вовсе не хотим продемонстрировать миру хорошее поведение, а просто любим их, потому что не любить вот это абсолютно бессмысленное с практической точки зрения, бесполезное в хозяйстве теплое и живое решительно невозможно. И возимся с ними не ради раздачи волшебных палочек, которых, разумеется, не бывает, а просто от избытка любви, зачем-то вырабатываемой сердцем. Абсолютно бескорыстной любви.

И это идет в зачет.

И

Инквизиция

– На хрена нужна Инквизиция? Зачем кого-то допрашивать и мучать? И так все со всеми ясно: все дураки. Но это поправимо! – говорит мой внутренний протестантский пастор. – Я сейчас запишу основные тезисы, пусть читают, умнеют и исправляются. А кто не поумнеет и не исправится, тому мой внутренний дзенский монах каааааак даст палкой! Бымц! – и весь разговор… Что? Дьявол? Ну и что? Пусть тоже читает тезисы, умнеет и исправляется. Как это – не исправится? Тогда, значит, не настоящий дьявол, а самозванец, настоящий не может быть таким дураком. И его тогда тоже палкой. Бымц! Какая еще Инквизиция, зачем такая глупость вообще?

Истории, где чудеса

Истории, где чудеса случаются с детьми, рассказывать гораздо проще. С рассказчика как бы спросу меньше. Ребенок (в рамках текущей культурной традиции) – это такое специальное полезное существо, с которым случаются чудеса. Положено ему, он ребенок. У него полет фантазии на крыльях воображения, а даже если не только фантазии и не только на крыльях, все равно в любой момент можно напустить на ребенка отца (маму, старшую сестру, постороннего дядю), который за ухо вытащит из чудес и поведет обедать. А если не вытащит и не поведет (сразу вспоминаем «Все тенали бороговы», например), то это он сам дурак, проморгал. А теоретически мог бы! Поэтому все, что происходит (в историях о чудесах) с ребенком, воспринимается сказкой. Которая, согласно поговорке, ложь, а в ней намек (на бездну, в которую мы предпочитаем не всматриваться, и прочую цветущую сложность, которую так приятно обсуждать за кофе и ликерами, изредка, не увлекаясь, и иронично посмеиваясь в нужных местах).

…Зато как только на месте ребенка в рассказе про чудеса появляется взрослый, дело сразу приобретает серьезный оборот! Никто этого взрослого за ухо в «нормальную жизнь» обедать не потащит (то есть по сюжету, может быть, и потащит, но в наших предварительных ожиданиях все-таки нет). Поэтому рассказ про чудеса, случившиеся со взрослым, выглядит как бы серьезней. И с автора сразу как бы больший спрос. На нем как бы больше ответственности! («Как бы» в данном случае не слово-паразит, а необходимое вспомогательное средство передачи смысла.)

В заключение я хочу сказать, что это мое наблюдение про литературных детей и литературных взрослых – не бог весть что. Скорее всего, оно вообще легко опровергается какими-нибудь фактами. А может, и не опровергается. Мне все равно. Мне был нужен повод сказать, что в жизни все ровно так же. В смысле, в детстве нам (многим из нас) и правда совершенно задаром достаются если не сами чудеса, то уж точно возможность побыть существом, с которым они хотя бы теоретически могли бы случиться. А потом мы вырастаем и становимся всякой хней. И вот у этой хни, которой мы вынужденно (биологически вынужденно) стали, есть прекрасная жизненная задача: вернуть себе – в себя? – короче, снова сделать собой это замечательное существо, способное увидеть, услышать, почувствовать, пережить кое-что взрослому не положенное. То есть положенное, но не по умолчанию, а только если сам возьмет.

История дезертирства

Когда мне было двадцать лет, мне удалось найти работу мечты. Натурально. Работа комендантом библиотеки Политехнического института требовала находиться на рабочем месте примерно часа три, не больше. А два с половиной часа из этих трех – спокойно сидеть в своем кабинете и читать книжку. Работы было – выдавать уборщицам хозяйственное мыло и тряпки для мытья полов. И еще мастику для их натирания. Изредка вызывать по телефону мастера починить какую-нибудь поломку. Еще побеседовать с окружающими библиотекаршами о смысле жизни, если поймают в темном коридоре. И это все.

Все остальное время можно было гулять, где вздумается и творить, что взбредет в голову, для меня это было важно. На дворе стоял восемьдесят пятый год прошлого века, и мне только что удалось познать чудо ежедневного посещения кофейни, где все друг с другом знакомы, чудо разглядывания американских журналов «АЯ» про подпольное советское авангардное искусство, чудо создания шедевров этого самого подпольного искусства на коленке и еще много разных чудес. А на чудеса требуется свободное время. И деньги на кофе и сигареты. Затем и нужна была работа мечты: кофе и сигареты покупать. А так-то можно и совсем без работы.

В общем, работа мечты у меня была всю зиму и большую часть весны. От этого у меня появилось удивительное чувство устроенности в жизни. Не знаю, как лучше сказать. Ну типа окружающий неприветливый советский мир внезапно повернулся ко мне своей безопасной стороной. Раньше меня удивляло, что вокруг как-то устраиваются, живут и не тужат, и вдруг у меня тоже получилось устроиться. И жить, не тужить.

Однако в середине весны произошла катастрофа. В ту пору было принято периодически издеваться над людьми умственного труда, посылая их на какие-то грязные неквалифицированные работы. Сотрудников библиотеки отправили работать на овощебазу, на целый день. И меня вместе с ними, хотя труд у меня был не такой уж умственный. Ну или все-таки умственный – хозяйственное мыло уборщицам выдавать? В общем, решили, что ссылки на овощебазу я тоже заслуживаю. И мы поехали туда.

Сперва долго ехали куда-то за город, и это было приятно, я вообще люблю кататься в автобусах. Окружающие библиотекарши были мрачны, обсуждали, какое безобразие эта овощебаза, хорошо хоть нечасто, пару раз в год, вполне можно потерпеть.

Потом мы приехали и сошли в ад. По крайней мере, мне так показалось. В аду царил полумрак, и пахло гнилой капустой. Кто познал этот аромат, знает, о чем речь, кто не познал, извините, слов для его описания в человеческих языках нет.

Нам с библиотекаршами раздали большие ножи и принялись инструктировать. По всему выходило, что мы должны отсекать от гнилой капусты какие-то особо гнилые листья, пока трижды не пропоет петух. Ну или пока не закончится рабочий день.

Что было дальше, я не знаю. Потому что у меня наконец-то прошел первый шок и сразу же начался второй. Но уже не парализующий, а побуждающий к действию.

Буквально секунда у меня ушла на то, чтобы понять: моя работа мечты на этом закончилась. И никакой «устроенности» в жизни больше не будет. И «жить, не тужить» тоже вряд ли получится. Потому что если цена за это – покорное пребывание в капустном аду по неизвестно чьему велению, такую цену я заплатить не могу. Мне просто нечем. Ни капли терпения у меня нет.

Еще секунда у меня ушла на то, чтобы испугаться неустроенной жизни, которая мне теперь предстоит. Это был очень сильный страх. Я с тех пор понимаю, почему люди так часто ведут себя покорно в совершенно безопасных для них ситуациях. Ну, то есть ясно же, что на той овощебазе никто не стал бы нас убивать за отказ чистить гнилую капусту. Даже не уволили бы никого, я думаю. Может, выговор объявили бы, как тогда было принято. И все. Но люди так боятся неустроенности (и это правда очень сильный страх, на уровне паники во время землетрясения), что соглашаются на все. Мне просто повезло, что я нежное ольфакторное кысо. И вообще по природе своей дезертир.

Положить нож на грязный пол и выйти из ада на улицу, где дул свежий весенний ветер, – это было такое счастье, что до сих пор приятно вспоминать. А потом мне здорово пригодился опыт автостопа, потому что выбраться из этой жопы мира было вообще нереально, никакого общественного транспорта, но по шоссе иногда проезжали грузовики.

С тех пор моя жизнь представляет собой одну бесконечную неустроенность, даже если снаружи кажется, что это не так. Но неустроенность больше меня не пугает. Похоже, страх перед ней израсходовался за одну-единственную секунду, когда в деснице моей был зажат тупой нож, в шуйце гнилая капуста, вокруг был ад, в аду страдали библиотекарши, а за дверью ада нас всех ожидала весна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года; некоторым эта дата довольно о многом говорит.

К

Каждую зиму

Каждую зиму обязательно случается происшествие: наступает очередная оттепель, все начинает таять, я иду по улице, с крыши обрушивается глыба льда, падает буквально в нескольких сантиметрах от меня, обдав мелкими колючими брызгами. Я в таких случаях не отскакиваю, даже внутренне не вздрагиваю, а, наоборот, расслабляюсь, практически обмякаю, успокаиваюсь, наконец-то ощутив себя в надежных руках (довольно необычное ощущение для взрослого высокомерного и крайне недоверчивого человека) и иду дальше, громко думая прямо в правое ухо всегда сопровождающему меня ангелу смерти: «Спасибо, друг, я тебя тоже люблю».

Кажется

Кажется, самый большой вред от общательных-интернетиков-для-массового-пользования заключается в том, что они открывают множество возможностей безопасного непослушания.

Потребность в непослушании (осознанном, повторяю ОСОЗНАННОМ, а не бездумно-эмоциональном противодействии обществу, т. н. власти, «старшим», заведенным до нас и без нашего согласия порядкам, традициям, которые нам предлагают бездумно перенимать) – естественная потребность всякого (живого) человека, потому что осознанным непослушанием мы всякий раз переступаем через инстинкт самосохранения во имя каких-то своих вполне абстрактных принципов и идеалов, а значит, растим дух.

(Пока человек бездумно послушен, он ничего никуда не отрастит, извините, не получится.)

Однако дух растит только опасное непослушание. За которое можно огрести замечание в школьный дневник, скандал от родителей, исключение из института, увольнение с работы, в общем, утрату совершенно конкретных материальных благ, начиная с комфорта (комфорт – это тоже материальное благо, если не важнейшее из них). При этом неважно, как будет на самом деле, возможно учителя добры, родители мудры, а начальству вообще по барабану, важно, что непослушный уверен, что у его противодействия могут быть определенные неприятные последствия и соглашается их принимать, поскольку его абстрактные идеалы важнее. Тогда все работает, как надо, на рост.

Послушание в некоторых случаях, кстати, тоже растит дух – когда оно не следствие обычной трусости-слабости, а осознанный принцип. Тогда человек жертвует значительной частью своего индивидуалистского комфорта – тоже ради вполне абстрактного идеала, существующего только у него в голове. Так тоже годится. Росту способствует именно принцип отказа от понятных шкурных интересов во имя чего-то абстрактного, чего в руках не подержать и в суп не добавить. Но только если в основе отказа лежит не страх. Страх делает корыстным любой прекрасный поступок, где есть страх, там все усилия – зря.

Возвращаясь к нашим баранам, безопасное непослушание в интернетиках (издевательское обращение с виртуальными собеседниками без риска получить в терц – один из примеров, самый простой и знакомый всем) удовлетворяет обычно неосознаваемый, но грызущий голод духа по непослушанию, не давая при этом настоящего насыщения. То есть не способствует его росту, а наоборот. При этом у непослушного появляется иллюзия сытости, а поскольку человек в своей тупости (это в данном случае не ругательство, а техническое описание состояния среднестатистического организма) склонен верить иллюзиям, он покидает коммуникационное поле вполне удовлетворенным и идет деятельно выражать покорность всем, кого боится – маме с папой, учителям, начальству, правительству, обстоятельству, придуманному богу с Ремнем в руках.

Дальше рассуждать скучно, потому что под ногами наблюдаемого объекта разверзается помойная яма, а сверху досрочно падает могильная плита.

Как вы лодку назовете

Понадобилось залезть в геохронологическую таблицу; выяснили, что текущий эон (целиком посвященный органической жизни) называется ФАНЕРОЗОЙ.

/Закрой глаза и думай о Докембрии./

Капитан Вольф и все-все-все

«Меня зовут капитан Вольф, и я доставлю вас в Вильнюс», – сказал капитан Вольф.

К счастью, в самолете присутствовал как минимум один человек, способный по достоинству оценить эту новость. То есть я. Правда, рядом со мной не было собеседника, который добавил бы: «Айзен-Вольф». Пришлось думать про айзен самостоятельно. Любите ли вы леденящее одиночество, как люблю его я? Вот то-то же.

На прощание капитан Вольф еще раз представился, специально для тех, до кого не дошло с первого раза: «С вами был капитан Вольф». Но, боюсь, благодарных слушателей у него не прибавилось. По крайней мере, про айзен никто так и не пошутил. Только я, да и то не вслух – по причине леденящего одиночества, см. выше.

Охватившее меня леденящее одиночество было настолько невыносимо, что пришлось, не сходя с места, прям в аэропорту, случайно встретить друга Р., которая тоже как раз откуда-то прилетела и ждала свой чемодан у соседнего транспортера. И вот тут бы, вот тут бы пошутить про капитана Айзен-Вольфа, но вместо этого мы просто вызвали такси по телефону, чтобы оно увезло нас в золотую даль (именно так выглядит наш город ночью, когда смотришь на него сверху, пока капитан Вольф идет на посадку).

Таксист тоже оказался моим знакомым. Он мне уже третий раз попадается. Или даже четвертый, не помню. Я вообще его, честно говоря, не помню, это он меня узнал, а не я его. И даже подъезд мой вспомнил без подсказки, такой чувак.

После появления знакомого таксиста мои жалобы на леденящее одиночество стали звучать совсем уж бессовестно, но про капитана Айзен-Вольфа мы с другом Р. и таксистом так и не пошутили, поэтому надо хотя бы записать. А то завтра вспомню и себе не поверю. А ведь был, был капитан Вольф, высокий, загорелый дяденька, в красивой люфтганзовской форме (я не фантазирую, а точно знаю: они с экипажем приходили за своими чемоданами). И доставил нас в золотую даль, то есть в Вильнюс, как и обещал.

Князь Гедиминас

Князь Гедиминас, в чьем сновидении мы, как известно, живем, спит беспокойно, ворочается с боку на бок, вскрикивает и стонет во сне.

Его может разбудить любой пустяк (даже вчерашняя автомобильная авария на Диджои наверняка его потревожила), а иногда он встает, чтобы попить или справить нужду.

В такие моменты мы, разумеется, исчезаем, а потом, когда князь, угомонившись, закрывает глаза, появляемся снова, но уже немного иные.

Колыбельная для кошки

Котовская, котенок, принадлежит к довольно распространенному типу любопытных паникеров: ей интересно все на свете, и одновременно все на свете вызывает у нее тревогу, обычно неодолимую.

Котенок Котовская интересуется жизнью улицы – до тех пор, пока не попадает на эту самую улицу, на руках или в переноске, без разницы, она приходит в ужас и начинает панически орать. Да так, что трава на соседском газоне чернеет.

К тому же, Котовская, увесистый котенок, состоит примерно из семи килограммов отборной кошатины. А я не люблю носить тяжести, хотя жизнь, надо отдать ей должное, не раз пыталась приохотить меня к этому занятию. Но хрен ей. В смысле, вотще.

Все это я к тому, что носить Котовскую, котенка гулять на улицу нема дурных. Поэтому большую часть своей жизни она проводит, раздираемая любопытством: что там, за окном, далеко-далеко? И вообще везде.

Поэтому иногда я беру котенка Котовскую на колени, кладу руку на ее пятнисто-полосатую башку и медленно, сосредоточенно вспоминаю сегодняшний путь из дома: большую лужу, трещины на асфальте, какие-то желтые цветы, серого дворового кота – на этом месте Котовская обычно возмущенно орет, она очень ревнивое существо. Быстро сворачиваю кота, вспоминаю припаркованные у края дороги автомобили, ветеринарную аптеку – да не дергайся так, ты, балбеска, я же там покупаю твой самый любимый корм! – сломанные недавним ураганом липовые ветки на тротуаре, снова лужу, еще раз лужу, белые флоксы у низкого проволочного забора, и опять лужу, у нас сейчас очень много луж.

Котовская, котенок, успокаивается у меня на коленях, благо других ветеринарных аптек по дороге не было, всех посторонних котов быстренько вымарала моя внутренняя цензура, а флоксы, деревья и лужи – именно то, что надо, та самая информация, которой она ждала. Так и знала, – думает Котовская, толстый оптимистический котенок, – что мир в основном состоит из съедобного и прекрасного, не надо его бояться, ура. И засыпает счастливая.

(Такое позитивное мышление, впрочем, совершенно не отменяет того факта, что во время следующего выхода на улицу, в переноске, удачно символизирующей всю эту вашу так называемую «реальную жизнь», Котовская снова впадет в панику и будет орать так громко, что трава вокруг почернеет. Но с позитивным мышлением вечно так.)

Консерватизм

Консерватизм (конформизм, традиционализм; ай, ладно, много чести все головы этой гидры по именам величать), который с каких-то хренов считается чуть ли не основным признаком зрелости, на самом деле просто признак упадка сил. Собственно, именно с этих хренов он признаком зрелости и считается: закончились дармовые юношеские гормоны, человек ослаб, организм перешел в режим экономии энергии, а уважать себя человеку хочется, поэтому к режиму экономии энергии подшиваются оправдывающие его так называемые «убеждения», все.

Агрессивная реакция так называемого консерватора (на самом деле, просто человека, чей организм работает в эконом-режиме) на все, выходящее за рамки его так называемых убеждений (чрезвычайно ценных с точки зрения его ума, которому приходится постоянно оправдывать это нелепое прозябание) – обычная неосознаваемая зависть. Не к чужому образу жизни как таковому, а просто к наличию сравнительно большого количества энергии, позволяющей делать все эти мизерные шаги влево-вправо; опять же – все.

Это яйца выеденного не стоило бы, если бы не тот прекрасный, в сущности, но одновременно налагающий на нас огромную ответственность факт, что пока человек жив, ничего не закончено. Жизненная сила только в юности дается даром, без нашего участия, однако это не означает, что ее нельзя пополнять. Можно. Трудно, но еще как можно. Когда ее становится достаточно много, эконом-режим бытия становится не нужен. И убеждения, позволяющие его оправдывать, тоже становятся не нужны. И тогда есть шанс начать жить. Он мизерный, честно говоря, этот шанс. Но есть – всегда. И у каждого. Хочет он того или нет.

Жизнь, будем честны, гораздо трудней существования. Особенно с непривычки. Настолько трудней, что поневоле задаешься вопросом: а на кой вообще надрываться? И мы – сюрприз, сюрприз! – знаем ответ на этот вопрос. Штука в том, что развитие – обязанность. А стагнация – должностное преступление, за которое взашей выгоняют с важной, хорошо оплачиваемой (небесным огнем, например) должности «человек».

Консульство

Консульство

Нынешняя настольная лампа наверное лучшая в моей жизни, самое приятное для моих глаз освещение; но речь сейчас не о том, как она нравится мне, а о том, как это дело выглядит снаружи.

Несколько дней назад вышли вечером ненадолго, не выключив электроприборы. И оказавшись на улице, увидели, что из окна моего кабинета херачит тот самый тусклый (ослепительно тусклый) белый свет, который в Бардо смерти считается приглашением переродиться в Дэвалоке. Похоже, тут их консульство у меня. Кому непостоянства и погони за наслаждениями, можете очередь занимать. А я повешу табличку «пива нет» и предамся страстям, как это у нас на родине принято.

Кровавые будни

Кровавые будни

Надо увезти остатки продуктов из бывшей квартиры; поручать такие дела мне вообще-то не стоит, потому что я, дай мне волю, выбрасываю почти все.

И вот волю мне дали, и в мусорный мешок летят баночки и бутылочки, что там, я даже не особо вглядываюсь – все на хрен долой! Очень это дело (выбрасывать, не глядя) люблю.

В подъезде обнаруживается, что:

– мусорный мешок прохудился

– среди выброшенного были соевый и томатный соусы, без крышек. И вот они теперь привольно текут.

Такие штуки регулярно со мной происходят и даже не особо бесят, я понимаю, что некоторые затруднения с материальным миром – вполне справедливая плата за странное счастье быть мной. Поэтому я кротко вздыхаю и возвращаюсь в квартиру за дополнительным мусорным мешком и рулоном бумажных салфеток, чтобы вытереть следы содеянного.

За этим занятием меня и застает старушка соседка. Я ей даже отчасти завидую, потому что это совершенно прекрасный опыт: выйти в подъезд, увидеть там огромный, чуть ли не в человеческий рост черный мешок, текущие по ступенькам кроваво-бурые ручьи и меня с салфетками в руках. И как я поднимаю голову, приветливо улыбаюсь и говорю с обаятельной прямотой: «так бывает».

Крокусы

Когда мы с друзьями сажали в городе крокусы, мне пришлось дать себе честное слово: если эти крокусы вырастут, запишу, почему они были так для меня важны. Слово надо держать.

Держу.

– Миф об изгнании из рая проехался по моей жизни асфальтовым катком. Меня натурально вырастили в раю (как потом выяснилось, мне-то казалось, это просто норма). Так вот, в раю у нас были тучные стада крокусов. Толпами по весне цвели.

Потом меня из этого рая увезли. С тех пор я знаю, что из рая запросто вылетают и без вины, жрать всякие запретные плоды совершенно не обязательно, достаточно влипнуть в соответствующий миф.

– Почему я до сих пор на полном серьезе называю «раем» окраину Берлина первой половины семидесятых, открытый военный городок, вернее, микрорайон в Карлсхорсте, более-менее густо населенный семьями прапорщиков, старшин, мелких посольских чинов, монгольскими дипломатами и одинокими вольнонаемными вперемешку с гэдээровскими немцами – закономерный вопрос. Легко принять такую позицию за излишне эмоциональную идеализацию своего сраного детства, однако дело не в сентиментальности, которой во мне вовсе нет (изгнанные из рая или быстро от нее избавляются, или ломаются под тяжестью этого груза).

– Состоятельность любого общества (включая малые закрытые сообщества вроде нашего микрорайона) определяется ценной всякой отдельно взятой человеческой жизни – по умолчанию, без учета личных достоинств и персональных заслуг. Чем выше эта цена (фиксированная, прошитая на подкорке у каждого), тем совершенней общество, вот и все.

– Конкретно у нас все так удачно сложилось, что наше микросообщество было приближено к райскому совершенству, насколько это вообще возможно. Отчасти потому, что наши родители (и все остальные взрослые) были, по большей части, простыми людьми (напоминаю: прапорщики, старшины, вольнонаемные, не офицерье) без особых способностей и амбиций. И все равно попали на несколько лет ВЗАГРАНИЦУ. Для советского человека круче было только полететь в космос. Все эти люди вполне осознавали, что переживают прямо сейчас самые счастливые дни своей жизни. И высоко ценили членов своих семей, сослуживцев, знакомых и просто соседей как свидетелей происходящего с ними чуда. Это создавало удивительную атмосферу. Достаточно, наверное, сказать, что мне только в девять лет (со слов одноклассницы, дочки офицера, не из нашего района, а из закрытого городка) стало известно, что некоторые взрослые бьют детей. Это была удивительная, шокирующая новость. Как такое может быть?!

Другой момент – окружающие гэдээровские немцы по понятным причинам были заинтересованы, чтобы со всеми нами никогда ничего плохого не случилось. Ровно в том же были заинтересованы полицаи, охранявшие находившееся поблизости монгольское посольство и дом посла. Я часто всем рассказываю про дяденьку-полицая, который чинил наши игрушки и держал в будке пластырь на тот случай, если мы разобьем коленки. Рассказываю и себе не верю, звучит, как феерический бред. Но добрый дяденька-полицай действительно был. И толпы немецких пенсионеров, всегда готовых угостить конфетой и подарить цветок из своего сада. И соседи-соседки, возившиеся со всеми детьми, как со своими и кормившие всех подряд, не разбираясь, кто тут чей. Все они были. И их поведение было нормой, а не чудом. Поэтому сейчас, оглядываясь назад, я и говорю, что меня вырастили в раю.

– Меня вырастили в раю, а потом внезапно привезли в СССР, где ценность человеческой жизни была… ну, какая была. Вы все в этом выросли, даже те, кто гораздо младше, в этом смысле на постсоветском пространстве мало что принципиально изменилось (на разных участках его по-разному, но, с моей точки зрения, это настолько незначительные нюансы, что лень в них вникать). Вот поэтому (в первую очередь, поэтому) я, с вашей точки зрения, такой странный персонаж. Для кого-то очень привлекательный, для кого-то отталкивающий. Для людей, выросших на постсоветстком пространстве, я – инопланетянин. Существо из другого мира. У нас фундаменты разные, и это проявляется во всем.

(Для западных европейцев я, собственно, тоже инопланетянин, но контраст меньше, у них базовая ценность человеческой жизни в годы их детства вполне ничего была. Впрочем, разница все равно велика: искусственная среда есть искусственная среда.)

– Выжить среди вас было, извините за откровенность, почти невозможно. И до сих пор не то чтобы так уж легко. Потому что люди, для которых ценность человеческой жизни по умолчанию ниже, по умолчанию же более хищные. И более, скажем так, осторожные, хотя мне, конечно, хочется написать: «трусло». Но это несправедливо – обзывать людей только потому, что мне трудно и скучно (базово скучно) среди них жить.

Выжить среди этого вашего осторожного людоедства мне удалось, как я сейчас вижу, исключительно из вредности. Я не люблю проигрывать, а не выжить среди вас = проиграть. Ну и плюс несколько раз фантастически везло. Как будто на небесах кто-то на меня поставил и теперь иногда жульничает, потому что тоже не любит проигрывать. Спасибо ему.

– …Ну и еще такой момент. Сердце изгнанного из рая изгнано оттуда навсегда (и навсегда разбито). Но рай на то и рай, чтобы всюду следовать за изгнанником. В каком-то смысле, всякий такой изгнанник – сам себе рай. Иногда (ненадолго) даже другим, если у него очень много сил. Поэтому нас (всех, по чьей жизни проехался этот долбаный миф об изгнании) любят больше, чем мы того заслуживаем. Мы, сами того не желая (а часто желая противоположного, изгнанные из рая обычно не любят нравиться) самим фактом своего существования обещаем то, чего никогда не дадим.

– Мы совсем далеко ушли от крокусов (но еще к ним вернемся), просто если уж речь зашла, не могу не высказать наболевшее с большой буквы Ны. Чем ниже ценность человеческой жизни в обществе, сформировавшем человека, тем сильней в нем (человеке) потребность утверждать свою персональную ценность любым доступным способом. Чтобы не убили и не съели (или хотя бы убили и съели не раньше, чем всех остальных). Понятно, что бороться с этим практически невозможно, потому что у большинства оно происходит неосознанно, инстинктивно. А способов утверждать свою ценность такое великое множество, что симптоматику описывать задолбаешься.

Я (инстинктивно же, просто я свои инстинкты обычно отслеживаю) воспринимаю подобное поведение, как безумие. Потому что, с одной стороны, вижу в каждом бессмертную искру, ценность которой для меня безусловна по умолчанию. А с другой – людоеда, который пытается опереться на меня в поисках доказательств, что он имеет право (например) быть съеденным позже меня. И от такого когнитивного диссонанса даже природный экстраверт вроде меня быстро превращается в интроверта. В смысле, начинает быстро уставать от людей. Потому что всего, на чем вы основываете так называемые «отношения», у меня в базе вообще нет! Выучить правила поведения оказалось несложно, чего тут сложного. Но от этой имитации так тошнило, что пришлось ее прекратить. При том, что отказ от имитации был почти равносилен самоубийству, а с инстинктом самосохранения у меня все в порядке (чуть ниже среднего по палате, но все равно о-го-го).

– Ну, в общем. Я все это не к тому рассказываю, чтобы похвастаться, будто я лучше других. Я не «лучше» и не «хуже», у меня просто другая база. И больше тут не о чем говорить. Разве что, еще раз печально констатировать факт: миф об изгнании из рая проехался по моей жизни асфальтовым катком. Это было (с моей точки зрения) грандиозное, сокрушительное поражение: меня увезли из рая, мне не удалось ни остаться, ни построить его вокруг себя на новом месте. Понятно, что это невозможно для девятилетнего человеческого ребенка. Но для меня «невозможное» – это просто то, что у меня не получилось до сих пор, а потом когда-нибудь – вполне может быть. Это тоже последствия райского воспитания. Меня так избаловали в этом нашем раю, что я всегда буду ощущать себя центром мира, свою волю – его движущей силой, а все, что в мире идет не так – своим личным просчетом. В сочетании с нелюбовью проигрывать получается довольно трудная (и смешная, если смотреть на нее беспристрастно) жизнь.

– Когда не любишь проигрывать, а выиграть в твоем положении технически невозможно, даже по очкам, остается одно: делать, что можешь. Например, сажать по осени свои личные символы рая – крокусы. Этого недостаточно, но некоторый смысл существованию все-таки придает. А вместе со смыслом приходят силы. А чем больше сил, тем больше радиус райского пространства вокруг моего нелепого человеческого тела и время, на которое он воцаряется. Например, уже примерно в полуметре, на целых семнадцать секунд. Сердце мое навсегда в изгнании, но где я пройду, там будет рай.

– Но вот этот принцип – делать, что можешь, не гнушаясь мелкими, несерьезными, мимолетными, ничего по сути не меняющими делами – окончательно дошел до меня совсем недавно. На практике я довольно часто так действую, но прежде это происходило как бы вопреки моей воле. А теперь будет не вопреки.

Культурная ошибка

Мы с детства привыкли, что в фильмах (и мультиках) зло олицетворяют такие специальные злодеи со злодейскими гримасами, злодейской мимикой, злодейской пластикой, враскоряку, с растопыренными пальцами, яростно вращают глазами и кривят рты.

Потом мы вырастаем, а культурный стереотип все равно работает, кажется, зло эмоционально, и все его негодяйские эмоции написаны на мерзавском лице!

Тогда как зло обычно обучено социальноприемлемым манерам, глаз не пучит, рот не кривит, ничем таким никуда не вращает, не тянет когтистые лапы. А вежливо улыбается или вежливо сохраняет серьезность, ведет себя вполне прилично. У него (зла) только глаза оловянные. И восприимчивости – ноль. Тычет палочкой в жизнь, как младенец в муравейник, не понимая в ней ни черта.

Тупое оно, даже если обучено демонстрировать некоторую разумность. Потому и зло.

…А эти взволнованные сказочные злодеи, инфернально сияющие социально неодобряемыми эмоциями, и их добродетельные антагонисты, тоже взволнованные и сияющие, только чем доктор прописал, по одну сторону баррикад. Живые потому что. А граница пресловутого зла/добра проходит между живым и мертвым, а не там где кто-то кому-то не разобравшись волшебной палочкой в глаз дал.

Культурный герой

Вот если, предположим, некоторый человек несколько дней ходит по книжным магазинам, настырно спрашивает продавцов, где тут у них отдел «Искусство», смотрит на убогое содержимое двух с половиной полок (альбомы панорамных фото для туристов, раскраски для взрослых, пособия для начинающих типа «как нарисовать кота за 15 минут»), сокрушается об упадке культуры, а несколько дней спустя, добравшись таки до специализированного арт-магазина, где сплошной Хельмут Ньютон с импрессионистами и прочее благорастворение в воздусях, уходит оттуда, унося под мышкой большую коробку лото с изображениями котиков, то этот человек точно культурный герой.

В смысле я.

Л

Липы

В городе цветут липы; на улице Вильняус в той ее неинтересной части, которая тянется от проспекта Гедиминаса до Зеленого моста, они тоже цветут. Мимо идут два потрепанных мужичка, и один говорит другому: «Липы пахнут, как в год моей смерти».

Мы с городом играем в игру «Придумай, чем еще меня удивить; спорим, не удивишь!» – «Щас».

Ясно, что он всегда выигрывает, то по очкам, то, как сегодня, нокаутом. Такой молодец.

Литературоведение, блин

Пекли блины, и главный блинопек приговаривал, довольный собой: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Обсуждали, какие отличные блины были бы у Пушкина: тонкие, румяные, эластичные, чего хочешь, то и заворачивай, а не хочешь – так ешь.

А потом нас понесло.

У Гоголя блины были хороши, почти как у Пушкина. Только по малороссийскому обычаю масла и сметаны слишком много туда клал. Оно, конечно, вкусно, но пока съешь, весь измажешься, по усам течет и на кафтан капает. А кто блин Гоголя съел и не заляпался, тому, ясное дело, черт помог.

* * *

У Лермонтова блины тоже были хороши – по словам его бабушки. Больше он никому их попробовать не давал. Бывало испечет блины, выходит с ними на балкон, ест на виду у почтеннейшей публики и дразнится: «А вам не дам!» За это его даже убили на дуэли; удивительно, что всего один раз. Так и не знает никто с тех пор, как на самом деле было с блинами у Лермонтова и какое по этому поводу надо мнение иметь.

* * *

У Льва Толстого блины были большие, румяные, толстые, как коржи для торта. Вкусные, нажористые. Все их хвалили. Но до конца ни один его блин ни разу никто не доел.

* * *

Блины Достоевского все время крали жандармы, чтобы студентов-революционеров в казематах насильно кормить. Те, говорят, мучились страшно и во всем признавались. Но товарищи на них не очень сердились, потому что сломаться от блина Достоевского – это не грех.

* * *

Тургеневу блины пекли крепостные девки. Приходили в гостиную, босые и беременные, миску с блинами на стол – шварк! А барин аж подпрыгивает от нетерпения, но не потому что голодный, просто загадал: если верхний блин будет зажаристый, пора ехать в Париж. А если бледный – тогда опять на охоту в окрестные леса.

* * *

Горький всегда жарил блины на пустыре, сложив очажок из битых кирпичей, сидел возле него на корточках, помешивал хворостиной тесто в миске с отбитым краем. Все приличные люди возмущались: ну нельзя же так! Антисанитария, отбросы, фу. Некоторые решались попробовать и долго потом удивлялись: а ведь вкусно получается! Очень на него за это обижались, но сделать ничего не могли.

* * *

У Чехова блины были – всем блинам блины. Тонкие до прозрачности, нежные – во рту таяли. Только такая незадача: в каждом блине непременно обнаруживалась какая-нибудь мелкая пакость: то яичная скорлупа, то травинка, а то и муха, как повезет.

* * *

У Тараса Шевченко блины были на воде, мука – из молотой лебеды. Пакость ужасная, но все ели, потому что полезно. И старались не очень кривиться, когда говорили: «Ах!»

* * *

У Блока блины были такие тонкие, что через них можно было смотреть на луну. Для этого их, собственно, и использовали. Никто не ел.

* * *

У Есенина до выпечки блинов никогда не доходило. Наболтает теста и спьяну в него мордой – бряк! Просыпается потом в похмелье, злой, как собака, блинов нет, и теста тоже не осталось, вокруг бабы какие-то причитают, просят разрешения морду облизать, хоть сейчас поезжай в Англетер. Чего тянуть.

* * *

У Маяковского блины были супрематические. Разных удивительных форм и цветов. А что он их не пек, а вырезал из картона и строгал из старых табуреток, так на то и революционный авангард.

* * *

Набоков, конечно, не пек блины. С какой это стати? Только pancakes, только хардкор.

* * *

Булгаков, на самом деле, пек блины по рецепту Гоголя. Только масло и сметана у него были невидимые, черти помогли. Поэтому все ели с удовольствием, а потом смотрят – с ног до головы заляпались. И не знают: где, когда?

* * *

Александр Грин блинов никогда не пек, у него и сковородки-то в доме не было, не говоря уже о муке. Но мог часами увлекательно о них рассказывать: как пекут блины в Зурбагане, а по какому рецепту в Гель-Гью, и как моряки в шторм на камбузе, выпив рому, пекут большой Капитанский Блин, кидают в море, и оно успокаивается. Ну или наоборот. В общем, собеседник уходил от Грина очень довольный, с ощущением сытости, как будто весь вечер ел блины. И потом ему уже никакие другие блины не нравились, все не то.

* * *

Хармс, на первый взгляд, действовал, как Грин: тоже не пек блинов, только о них рассказывал. Но рассказывал такое, что собеседники уходили от него в полной уверенности, что блинов не бывает, блин абсурден и абсолютно невозможен. Они потом долго еще не могли смотреть на настоящие блины, те, что поспокойней говорили: «Уберите отсюда немедленно эту глупость!» – а другие начинали истерически хохотать.

* * *

О блинах Андрея Платонова я стараюсь не думать. Просто не думать, и все.

* * *

Валентин Катаев пек блины на коммунальной кухне, на керогазе, на скверной советской сковородке, вместо масла клал маргарин. Но они все равно получались вкусные. На него за это очень сердились, говорили: вот шарлатан!

* * *

Иногда к Катаеву приходили Ильф с Петровым, он одалживал им сковородку, керогаз и маргарин. Но они пекли блины с приподвывертом, все время подбрасывали их в воздух, переворачивали, кривлялись, устраивали такой цирк, что на них никто не сердился, а просили еще.

Ложь

– Искусство – это ложь, – торжественно объявляет друг А.

Не то чтобы он так действительно думает. Не настолько он прост, чтобы думать об искусстве что бы то ни было. Просто иногда у друга А. просыпается потребность шокировать культурную общественность. Иными словами, он тролль.

– Естественно, ложь, – соглашаюсь я. – Все, что воспринимает человек, ложь. Все, что делает, тоже ложь. Всякий человек – сам себе ложь, фильтр, искажающий любую поступающую информацию. А уж на выходе – ууууууууу! Ваще. Такова уж наша природа. Зато когда мы с ясным осознанием своего положения все равно пытаемся сказать что-то хоть немного похожее на правду, которую не способны даже вообразить, от этого адского усилия рождается хорошее искусство. Хоть и ложь.

Друг А. смотрит на меня с обычной в таких случаях укоризной: ну что ж ты не даешь человеку пять минут дураком побыть!

Это да. Со мной в этом смысле всем трудно.

Лучшие из наших современников

Лучшие из наших современников, – говорю я, – это такая прекрасная девочка-дебил из анекдота[1], которая успела задать вопрос: «А фто, можно было?» – ДО того, как загадать третье желание, а не после.

Любимый кошмар

В списке кошмарных снов, сопровождающих меня в разные периоды жизни (список вполне банальный: тут и крошащиеся зубы, и роковое опоздание на поезд-самолет-пароход, и чудище поганое в зеркале, и всякая там война) есть один самый ужасный и, в то же время, самый прекрасный из страшных снов.

Это всегда вариации на одну и ту же тему: людей едят заживо, причем выедают у них некую самую ценную бессмертную часть, а прочую дрянь оставляют болтаться, как есть. В таких снах мне непременно приходится выдержать несколько сражений с пожирателями, чудом уцелеть, вспомнить предыдущие кошмары на эту тему, сказать себе, что и это сон, разными способами проверить версию, но не проснуться, а «убедиться», что нет, на этот раз все происходит наяву.

Ну, в общем, понятно, как это бывает.

Почему, собственно, я люблю этот кошмар. Ближе к финалу непременно удается каким-то образом организовать переброску уцелевших в некое соседнее измерение, где все примерно так же, как у нас, только нет пожирателей. То есть отличное место для эмиграции. Переброска почему-то всегда осуществляется автобусами. И в некоторых снах моя работа находить уцелевших, несожранных и приводить их на тайные автобусные остановки, а в некоторых снах водитель автобуса – я и есть.

Любимая моя работа. Потому и кошмар любимый.

Когда я просыпаюсь, наступает настоящий ужас. Потому что некоторое время после пробуждения я совершенно точно «знаю», что мне приснилась чистая правда, и единственное, что изменилось: наяву я вовсе не водитель автобуса, даже не кондуктор. Меня бы кто нашел и увез.

Но потом я наконец просыпаюсь, и это меняет все.

Лютеранство

Лютеранство – по крайней мере, изначально, как задумка – о том, что между человеком и Богом не должно быть посредников, всех этих эффективных менеджеров, лопочущих на непонятном ширнармассам (хотя более чем понятном самому Лютеру) языке и отщипывающих от Бога по кусочку на продажу, каждый день на всех утренних рынках Европы свеженький, сытный, легкоусваиваемый всяким простым организмом Бог.

Идея правильная, то есть как минимум прогрессивная, беда в том, что стоит убрать ловких посредников в рясах, как между человеком и Богом тут же встает другой посредник – человеческий косный ум. Который такого наинтерпретирует, что знаете, давайте лучше вернем посредников в рясах, по крайней мере, образованные люди, совсем уж лютого ужоса не наговорят (а наговорят, так ширнармассы все равно ни хрена не поймут, отличная штука – латынь). И кукольные домики для Бога у них красивые, и музыка – зашибись.

…Вообще, судя по яростному культуртрегерству Лютера, про косный ум он кое-что понимал, просто переоценил эффективность просвещения, как переоценивает просвещение всякий достаточно хороший, то есть уважающий других людей человек. Оно работает, но медленно. Слишком медленно. Человечество никогда не успевает за своими Лютерами и прочими условными Гагариными. Это печальный факт, но сделать с ним я ничего не могу, когда создам свою Вселенную с блэкджеком и эльфами, там такого безобразия не будет (а вот зимнее море, звездное небо и острое счастье внезапного озарения обязательно из этой передерем).

На самом деле, ясно, что за Богом далеко ходить не надо, Бог всегда рядом, в смысле, вообще внутри, заполняет все живое до краев, просто человек довольно мелкий сосуд, да и тот забит всякой дрянью, которую понатаскал в дом хозяйственный косный ум. В итоге, Бога в него помещается хорошо если чайная ложка, да и та обычно оказывается где-то на самом дне.

Вот о чем, в идеале, надо бы, а на практике совершенно бессмысленно проповедовать, – бурчит мой лютеранский ум, по природе своей такой же косный, как всем тут выдают на входе, но сызмальства приставленный к тяжелой ювелирной работе на рудниках по добыче и обработке смыслов, так что, конечно, мешает, но хотя бы полчаса в день – точно мои (в смысле, Наши). Иногда больше. Как пойдет.

М

Мало что

Мало что может быть мерзее появившегося в последние годы в активной лексике понятия «френд-зона». Потому что такое понятие может возникнуть и прижиться только в культуре, где любые человеческие отношения, не подразумевающие генитального контакта, котируются как заведомо «худшие», менее качественные и, соответственно, менее значимые, чем предполагающие хотя бы слабую надежду на великий генитальный переход. Что, в свою очередь, свидетельствует об упрощенном понимании природы человеческих взаимоотношений, а упрощение – это всегда зло. Ясно, что у нормальных людей такого говна в голове нет, но мы все живем сейчас вот в таком культурном контексте, дышим его ядовитым воздухом, и об этом не следует забывать, потому что противостояние культурному контексту может быть только сознательное и осознанное (т. е., и рационально продуманное, и с максимально возможным на данном этапе развития задействованием сознания). На одних условных рефлексах отвращения далеко не уедешь, это надо хорошо понимать.

Март

Теперь на рассвете меня будит (условно будит, на самом деле я в это время еще не то чтобы сплю) визгливое чаячье мяуканье. Впрочем, днем наши новые соседи, горластые желтоногие чайки тоже орут, гармонично вливаясь в общий городской шум.

В отличие от белых акаций, которые появились несколько лет назад вместе с общегородской памятью (и даже вещественными доказательствами), будто они были всегда, чайки вписались в нашу жизнь не настолько незаметно, по крайней мере, пока куча народу помнит, что они появились в прошлом году. Тогда держались ближе к Вильняле, там и вопили на радость художественным академикам и студентам, а теперь освоились, в смысле, обнаглели и стали летать везде. И аккуратно, без пропусков, орут на рассвете в крошечном сквере перед моим балконом, очень любезно с их стороны.

Мои субличности азартно делают ставки: станет наше Виленское море видимым или все-таки нет. Я не знаю, кто из них выиграет, трезво оцениваю шансы, как блондинка из анекдота прогнозирует встречу с динозавром: пятьдесят на пятьдесят, или да, или нет.

Почки на деревьях вот-вот взорвутся, подснежники цветут не в отдельных избранных тайных местах, а тупо ВЕЗДЕ. Правда, сливы пока цветут только на бульваре Вокечю, да и те игрушечные, в смысле, искусственные, рекламируют вход в модный бутик. Это, конечно, надо будет подправить: в южном приморском городе время цветения первых плодовых деревьев – начало марта, а не какой-то там дурацкий апрель. Но, думаю, постепенно подтянутся, какие наши годы. Я еще помню, как они только в мае начинали цвести.

Родиться в южном приморском городе, в четверти часа неспешной ходьбы от моря, невзлюбить его всем сердцем, удрать к едреной фене (в древнюю эльфийскую столицу Дренефейне, можно сказать и так), в конце концов поселиться на севере, в трехстах километрах от ближайшего моря, полюбить этот город вопреки не только здравому смыслу, а вообще всему, наблюдать, как год за годом он незаметно для своих жителей превращается в южный приморский, вести аккуратный подсчет прибывающим белым акациям и чаячьим воплям, зачитывать их себе как победу неизвестно над чем (на самом деле, известно: над реальностью) по очкам – формула моей жизни. В смысле, именно через эту жопу я делаю вообще все.

Мир заполняется знаками

Мир заполняется знаками, как только мы начинаем их искать. Не потому что мы придумываем и притягиваем за уши, а потому что в этой материальной реальности человеческое внимание – сила, движущая миром. Ну, это, конечно, если использовать его по максимуму. Но и по минимуму внимание – крючок, магнит, приманка. Зацепись им за мимолетное явление, и оно станет закономерностью. Оно всегда работает так.

Мистерия

Мистерия – это действие в материальном мире, берущее начало в мифе и опирающееся на миф. В ходе мистерии материя всегда трансформируется волей (духом) – это главное, что нужно о мистерии знать. Грубо говоря, чем больше вокруг творится мистерий, тем больше мифа проникает в нашу повседневную жизнь, вне зависимости от того, знаем мы о произошедших мистериях или нет.

Миф

Миф всегда возвышает, если свести этот сложный процесс к совсем простой и понятной формуле.

Скажем, если человек пошел в лес, шлялся там неведомо сколько, пришел с сокровищами, никому ничего не рассказал, и его односельчане начинают придумывать, будто он убил дракона, подружился с ангелом, сходил в мир мертвых, принес оттуда хитрый амулет – это миф, поднимающий человека (и конкретного, и общий потенциал) до максимально возможных при текущем культурном уровне высот.

А когда человек сходил в лес, убил дракона, подружился с ангелом, посетил царство мертвых, принес оттуда амулет, никому ничего не рассказывает, а соседи сплетничают, что он купца проезжего поймал и ограбил, это демифологизация – опять же, не только самого таинственного соседа, но и человека в целом, снижение планки, сужение представлений о возможном для человека вообще. Очень вредная штука.

Многочисленные общественные запреты

Многочисленные общественные запреты на употребление определенных слов, именуемые в народе (в разных народах) «политкорректностью» порождены (конечно же) ксенофобией.

Пока цивилизованный (цивилизовавший себя усилием воли), то есть усвоивший и принявший принципы терпимости к разнообразию человек в глубине души продолжает ощущать, что быть чернокожим, евреем, гомосексуалистом, женщиной «плохо», ему проще табуировать лексику, связанную с «нехорошими» качествами («негр», «жид», «пидор», «баба»), чтобы, упаси боже, обладателей этих качеств не обидеть. «Мы разрешили вам быть такими», «мы запретили себе вас этим попрекать» – вот что за этим стоит.

(Может показаться, что я пренебрежительно отзываюсь о цивилизовавших себя усилием воли; это не так. Напротив, такое усилие – всегда духовный подвиг, преодоление ксенофобии в себе – борьба духа с инстинктом, одно из величайших человеческих дел.)

А когда в глубине души нет ничего, кроме недоумения, – а что в этом такого? какая разница, кто какого цвета, национальности и кого предпочитает на ужин любить? – слова это просто слова, части речи, подсобные рабочие коммуникации, от которых требуется точность и выразительность. И все.

Все вышесказанное банально и очевидно, но на этой почве возникает так много непонимания, что, видимо, надо эту банальность повторять и повторять.

Можно соглашаться

Можно соглашаться на что угодно, нельзя соглашаться на что попало.

Мракоборцы

Люди, которых шокирует обсценная лексика, обычно вызывают у меня сочувствие, хоть и несколько брезгливое. Выросли в среде, где «бля» – нормативный артикль[2], и теперь изо всех сил стараются от этой среды оторваться (в первую очередь, продемонстрировать свою к ней непричастность, это естественное желание, связанное с бессознательным стремлением повысить ценность своей жизни в глазах окружающих, как бы смешно оно ни выглядело со стороны).

Ну, в общем, бедные зайцы, всех жалко, хоть и хочется их дразнить. Я и дразню, чего уж там. Но, к чести моей, сильно через раз.

…Но не могу отделаться от смешной мысли, что брань просто отпугивает злых духов (для того и была когда-то изобретена). Сказал громко: «Хуй-хуй-хуй!» – и спи потом спокойно, никто тебя сегодня не съест. Конечно, злым духам не нравится! Их можно понять.

А мы, обкладывающие хуями все, что шевелится, храбрые мракоборцы, как в «Гарри Поттере», наша служба и опасна, и трудна, слава нам!

Н

На самом-то деле

На самом-то деле живем в полной уверенности, что в любой момент окружающие (ну, то есть не только те, кто рядом, а вообще все люди в мире) заржут, скажут: «Все, розыгрыш окончен, хватит дурить, давайте уже жить нормально», – снимут пластиковые чехлы с голов, вынут оловянные глаза, и вот тогда начнется настоящая жизнь.

Господи, взрослые же люди, спать иначе как в обнимку с собственной смертью не ложимся, и прочее бусидо – казалось бы.

А на самом-то деле просто невозможно, ну невозможно поверить, что все вот это взаправду. До сих пор – невозможно. Несмотря ни на что.

На улице Вильняус

На улице Вильняус нынче была осенняя садовая ярмарка, продажа саженцев и черенков; перед некоторыми саженцами стояли коробки фруктов соответствующего сорта, потенциальные покупатели могут попробовать, что вырастет. Впрочем, мне подарили яблоко просто так, я вообще в этом смысле человек удивительной судьбы: меня вечно все кормят, хотя морда у меня и так будь здоров, в смысле, не настолько сиротская, чтобы вот прям так самозабвенно кормить. А вот поди ж ты. Друг мой когда-то смеялся, что я излучаю те же самые волны, что зайчата в норах, чтобы любая пробегающая мимо зайчиха захотела зайти их покормить. Он был совершенно прав. Моя зайчиха необъятна и неиссякаема, имя ей Весь Мир. Надо бы не забывать говорить ей спасибо всякий раз, когда встаю из-за стола, который здесь и сейчас – этот восхитительный мокрый город, а завтра небось будет какая-нибудь туманность, например, Форамен, но сладкие осенние яблоки, спорим на что угодно, найдутся и там.

Надо сохранять оптимизм

Надо сохранять оптимизм. Пока человек жив, ничего не пропало. В смысле, есть шансы сократить ему жизнь.

Настоящий антоним магии

Настоящий антоним магии – тревожность. Ровно та же энергия тратится на то, чтобы достичь наименее желательного результата (когда энергии много), или просто чтобы быть растраченной впустую (в подавляющем большинстве случаев).

Ну и сразу понятно, конечно, почему тревожность культивируется в обществе, а некоторые ее формы возводятся в социально поощряемую добродетель.

Не звезда

Бесконечно великодушный Алистер Кроули писал, что каждый человек – звезда. Впрочем, подозреваю, он просто имел в виду – если смотреть на людей определенным способом, можно увидеть их свечение; действительно можно, факт.

Однако этот факт не должен сбивать нас с толку. На самом деле, каждый человек – дебил. Мы все очень разные (считать людей равными хоть в чем-то, кроме права на жизнь, – ошибка избыточная даже для человеческого ума), однако тупость, косность, инертность, невосприимчивость – нормальное, базовое состояние человека. Это не столько печальная новость, сколько корректно сформулированная жизненная задача: нам всегда есть с чем работать и что преодолевать. Самодовольство в данном контексте всего лишь признак запущенности конкретного случая. Вы еще довольны собой? Тогда мы идем к вам.

(«Мы» в данном случае это сраные идеалисты, которые невыносимы, будучи данными в ощущениях, однако без нас остальное уважаемое человечество до сих пор не то что сидело бы в пещерах, а плавало бы в мировом бульоне унылой клеткой, которой даже начать делиться влом. Мы, идеалисты, удивительное чудо природы: будучи примерно такими же дебилами, как окружающее всевотэтовот, откуда-то знаем, что может быть круче. И, топоча ногами, требуем немедленного наступления крутизны. Обычно Вселенная посылает нас на экскурсию в известном направлении, но иногда устав от визга, который кажется нам самим мощным изъявлением созидательной воли, говорит: ну ладно, щас я тут немножко подправлю, только заткнитесь, сил моих с вами уже нет.)

Невозможное

«Невозможным» называют все, выходящее за рамки коллективного опыта. При том что значение для каждого из нас имеет только опыт индивидуальный. И уж его-то границы расширяются практически ежедневно, по крайней мере, если правильно организовать свою жизнь.

Некоторые рекомендации по использованию невидимого жерла вулкана в домашних условиях

Есть некоторые совсем простые вещи, которые лучше понимать, чем нет.

– Намеренное, инициативное (т. е. не нечаянно и не в рамках самообороны осуществленное) насилие над заведомо более слабым (физически, психологически, экономически – в зависимости от специфики насилия) свидетельствует, что применяющий его находится на одной из стадий развития, предшествующих состоянию «человек разумный». То есть, мягко (очень мягко) говоря, является тупым, отсталым скотом.

– В то же время, «тупой скот» – не приговор, а одно из состояний сознания, теоретически, доступное любому из нас. Диапазон состояний сознания, доступных среднестатистическому человеку очень велик. Зарекаться «я не таков» – не эффективная стратегия. Эффективная стратегия – «я допускаю, что такое может случиться, и заранее учусь этому противостоять». Осознанность, помноженная на способности к анализу и самоконтролю – гораздо более надежная гарантия от впадения в скотское состояние, чем приятная уверенность в своей ангельской природе. Не ангельская она тут у нас, извините. Так получилось.

– Почти у каждого из нас есть опыт совершенного насилия. Честно говоря, слово «почти» тут лишнее, хотя бы потому, что детские поступки засчитываются. И то, о чем мы не помним, тоже засчитывается. Засчитывается вообще все.

Тот факт, что все мы в той или иной форме совершали насилие над слабыми, совершенно не повод каяться, виниться и в страхе ждать каких-нибудь развеселых небесных кар. Зато прекрасный повод деятельно исправлять ущерб, который мы в качестве насильников причинили себе и реальности (нашим жертвам уже не поможешь, это надо признать и принять). «Деятельно исправлять ущерб» означает бескорыстно защищать слабых. То есть все, что нуждается в нашей защите и действительно (а не в фантазиях) может быть нами защищено. Успехи на этом поприще обычно оказываются довольно скромными, потому что деятельно, уместно и бескорыстно защищать очень трудно. Но тут ничего не поделаешь, у нас (в человеческом секторе планеты Земля) тут в некотором смысле каторга – для тех, кому очень повезло. Для остальных – ад, но это уже другая история.

– Если с человеком случилось несчастье (любое, в том числе, насилие), это не делает его «хуже», а просто лишний раз подтверждает, что он родился человеком на этой земле. Что, в общем, и раньше не было новостью.

Штука в том, что очень многие бессознательно смотрят на людей, попавших в беду именно как на «некачественных». Понятно, почему, но психологическая защита в данном случае не отмазка, а отягчающее обстоятельство. Смотреть свысока на попавших в беду – преступление, точка. В первую очередь, перед собой (и реальностью, которая от этого уродливо искажается).

– Мы уже вот прямо сейчас живем в обществе, где в законодательствах многих стран «неоказание помощи» – уголовно наказуемое преступление. Ясно, что в законе речь идет о крайних ситуациях, за всякое «самавиновата» в суд не отволочешь. Да и не надо, лично я вообще не ахти какой любитель судов. Но относиться к такой реакции на чужое несчастье следует именно как к преступлению. Это не поместит очередную бездушную гадину в тюремную камеру, но поможет навести порядок в собственной голове. Всякий обвиняющий жертву лично совершает преступление, всякий обвиняющий жертву заочно злоумышляет, точка. Иного отношения к обвиняющим (а значит, пытающимся добить) жертву быть не может.

– …Надо очень хорошо понимать, что когда кто-то говорит вам: «сам виноват», – это равносильно тому, что в вас стреляют. Из невидимого оружия, существование которого не докажешь ни одному суду. Но видели бы вы, какие раны оставляет это невидимое оружие, так бы сейчас из-за письменных столов в обмороки и посыпались. Ну или ладно, не в обмороки, просто побежали бы на кухни за коньячком или что там у вас припасено для быстрого снятия стресса.

Я – убежденный противник смертных казней, но при этом полагаю, что вендетта в некоторых случаях не повредит. Особенно когда речь идет вот о такой стрельбе из невидимого оружия: «Ты сам виноват!» В таких случаях бывает очень полезно и духоподъемно мысленно выстрелить в лоб обвиняющему. Или бросить его в жерло вулкана. Или в бушующие волны. Или с наслаждением голыми руками придушить. Ни в чем себе не отказывайте! Это не какое-нибудь сказочное «магическое убийство», ничего с вашим обидчиком вот так сразу не стрясется. Просто затянется нанесенная им невидимая рана, и с визгом разбегутся чудища-паразиты, поселившиеся в оставленной им дыре.

Что же касается христианской заповеди, рекомендующей подставить вторую щеку для удара, и чудесным образом пропитавшем сформировавшую нас культуру, как дихлофос оставленное снаружи во время дезинфекции пирожное, это действительно бывает очень круто в некоторых частных случаях. Когда, например, ударенный настолько привык давать сдачи (а ударивший – получать в ответ), что такой поступок мгновенно приведет их к просветлению, как какой-нибудь дзенский коан. Возможно, в условиях той культуры, для носителей которой, собственно, создавались все эти заповеди, такие просветления на почве подставленной для хлопка одной ладонью щеки случались буквально через день. Но современному человеку, приученному терпеть зло, пока крышу не сорвет, для просветления нужны какие-то совсем другие коаны. Если вообще хоть какие-то помогут. Защищаться, когда есть такая техническая возможность, необходимо. Защищать других – тем более. Отказ от защиты – это легитимация зла. А оно и без нас пока слишком вольготно себя здесь чувствует. Допускать это нельзя.

Несколько фактов о посторонних людях

– Один человек зарубил свою жену топором и выбросил с балкона.

– Они жили в доме напротив на пятом этаже.

– Балкон у них был голубой, в белый горох. Мне в детстве очень нравилось.

– Нет повести печальнее на свете.

– Одна двенадцатилетняя девочка неубедительно, но страстно доказывала одноклассникам, что почти у всех родители «ебуцца», а у некоторых – нет. И вот у этих неебущихся родителей рождаются самые красивые и умные дети – от поцелуя.

– Она, конечно, имела в виду себя и своих родителей.

– И действительно была очень красивая. А умных людей вообще почти не бывает, так что и не страшно.

– Мне потом рассказывали общие знакомые, что эта девочка выросла и встретила мужчину, который, впервые оставшись с нею наедине у себя дома, согласился поиграть в «Морской бой». Они пили шампанское и играли в «Морской бой» до рассвета, и он почти все время выигрывал.

– Но иногда все-таки проигрывал.

– Вскоре они поженились и были очень счастливы. А может быть, и до сих пор счастливы (но это уже не факт, а предположение).

– Одна женщина очень любила мороженое. Могла съесть полкило за один присест. И даже больше.

– Эта женщина иногда в шутку говорила, что если за нею придет Смерть и спросит, какое ее последнее желание, она попросит килограмм мороженого. Съест, а потом спокойно умрет.

– Но в ту ночь, когда она умерла, в холодильнике не было никакого мороженого. И про последнее желание никто не спросил. А потому что не надо ничего заранее планировать.

– Я точно знаю, что мороженого в холодильнике не было.

– И хрен бы с ним.

– Но очень, очень всех жалко.

– А одного мальчика ненавидела учительница географии. Она урок не начинала, не выгнав его из класса – просто так, ни за что, от иррациональной ненависти.

– Мальчик, впрочем, все равно умер от наркотиков сразу после выпускных экзаменов, которые зачем-то с горем пополам сдал.

– А учительница географии потом попала в психушку. Не из-за мальчика, а потому что боялась инопланетян.

– Кстати. Во всех этих правдивых историях нет никакого смысла.

– Только леденящий душу бытовой ужас.

– Этим они и хороши.

Новейшие шаманские технологии

– Все прогнозы погоды обещали грозу. И где она, эта гроза?

– Видимо, пока наши местные духи погоды расслабляются на какой-нибудь лужайке, обложившись корзинами для пикников, кто-то из ближайших соседей, например, белорусские заклинатели дождя переманили к себе нашу грозу, посулив ей… что там такого хорошего есть в Белоруссии? А, вроде белье оттуда все везут. Ну вот, белорусы переманили нашу грозу, посулив ей целый воз кружевных трусов.

– На самом деле, белорусское белье покупать не надо. Там ужасная фурнитура. Ткань хорошая, а фурнитура никуда не годится. И еще синтетические кружева в сочетании с хлопком…

Вдалеке раздается грохот. На землю падают первые тяжелые капли; несколько минут спустя, начинается сильный дождь, организованный столь поспешно, что даже солнце тучами закрыть не успели, и оно продолжает ослепительно сиять. Грохот раздается снова, теперь уже прямо над нашими головами.

– Вы вообще понимаете, что вы сделали?

– Что?

– Вы вернули обратно нашу грозу. Как только гроза узнала про ужасную фурнитуру и синтетические кружева, она гневно швырнула белорусские трусы в лицо заказчикам и вернулась домой.

Вот так теперь следует договариваться с погодой. А не в бубны консервативно стучать.

Нормальные мужики

Во дворе припаркован автомобиль, за рулем сидит дама, снаружи возле автомобиля, слегка на него опершись, курит мужчина. Дама, чтобы не тратить время зря, решает помыть лобовое стекло, включает дворники с омывателями, несколько капель попадают в мужчину, он отпрыгивает в сторону и в драматической манере начинает оттирать лицо.

Дама сперва извиняется, потом утешает, снова извиняется; не добившись нужного эффекта, в сердцах говорит:

– Да ладно тебе, нормальные мужики это вообще пьют!

Нужно, чтобы Кто-то

Нужно, чтобы Кто-то вымел меня по углам, ни крошки меня не оставив на грязном полу, собрал меня в пригоршню, вынес вон, контрабандой протащил на тот берег, откуда я родом, да и развеял по ветру – а что еще со мной делать? Воздух в тех краях, подозреваю, больше для меня не пригоден.

О

О дубинах

Нынешний массовый интерес к психологии сродни массовому интересу к религии: предлагая якобы спасительное как бы знание о кнопках, которые надо нажимать, чтобы все стало хорошо, на самом деле вручает питекантропу дубину, которой сподручно лупить по голове – в первую очередь, самого себя, но и всех, до кого удастся дотянуться.

Массового спасения по единому рецепту не бывает. Вообще. Ни для кого. Нет никаких спасительных кнопок. Вернее, какие-то кнопки действительно есть, но расклад клавиатуры тоже индивидуален. Что в текущей версии реальности общее, так это базовые проблемы, они действительно примерно одни на всех (с базовыми потребностями уже не так однозначно). А решения общих проблем уже индивидуальны, даже такая простая штука, как удовлетворение физического голода: одному в силу устройства организма нужно мясо, другому от мяса никакой пользы, зато без углеводов он не человек. Даже дышат все по-разному, и элементарное дыхательное упражнение разным людям надо делать на разный счет, причем одним лучше в статике, а другим в динамике.

Заблуждения – это, конечно, нормально. Это моя же старая формула: человек тем и отличается от диких животных, что может достаточно долго ошибаться и при этом оставаться в живых (домашние животные отчасти разделяют с человеком эту интересную участь). Но «может» не означает «обязан при каждом случае». Ошибаться не страшно, не стыдно и не позорно, но и задачи такой нет. Поэтому все-таки следует помнить, что иллюзия обладания секретным знанием о спасительных кнопках обычно лишает шанса свое маленькое приватное, единственно годное спасение однажды обрести. Под «спасением» я, конечно, подразумеваю контакт с самим собой (ума с сознанием), а через этот мост – с духом, лучшим другом детства нашей бессмертной части. Пока вы в косынке, с четками и ковриком для йоги мечетесь между психологическим тренингом и намазом, они играют в пятнашки неведомо где.

Но какой может быть разговор о духе, пока питекантроп стоит с дубиной среди болота, молотит себя по своей и так-то не шибко светлой башке, попутно отвешивая люлей всем, кого увидит – до кого дотянется, настоящих, остальным – в своих питекантропьих мечтах. Пока он не утопит дубину в болоте и не пойдет дальше наощупь, наугад по совершенно незнакомой местности (она всегда была незнакомой, просто питекантроп, ослепленный сиянием своей лучезарной дубины, этого не осознавал), при каждом шаге рискуя увязнуть и провалиться, и увязая, и проваливаясь, и выбираясь, если получится, ничего интересного с ним не случится. И вообще ничего.

(Я уже не говорю о том, что всякая массовая религия – десакрализация Бога через его упрощение для массовых нужд, а всякая массовая психологическая теория – десакрализация бессмертного человеческого сознания, тоже через упрощенное разъяснение и низведение до суммы инстинктов, биохимии и так называемой «личности». То есть добровольное низведение себя до минимума, безответственное обкрадывание себя.)

О коммуникационных успехах

Клининг-оператор Н. рассказала отличную историю.

У нее есть давние клиенты. У клиентов живет кошка. Кошка имеет в семье репутацию храброго и независимого дикого зверя (что обычно говорит о робости хозяев, но все же).

Каким-то образом к этим людям попала парочка попугаев, мелких, как воробьи. Человеческой речи они пока не обучены, но легко и охотно воспроизводят все звуки окружающей действительности, включая телефон, будильник и дверной звонок. Попугаев посадили в клетку, клетку установили под потолком, иногда выпускали полетать, предварительно заперев кошку на балконе. Были уверены, что если не уследить за кошкой, попугаям трындец.

И вот однажды хозяева забыли запереть клетку и куда-то ушли. Спохватившись через пару часов, бегом вернулись домой, заранее готовые найти там кучку попугайских перьев и (может быть) парочку костей. Однако дома их ждала следующая картина: попугаи по-хозяйски разгуливают по квартире, один при этом звенит как будильник, второй свистит как телефон. Совершенно офонаревшая кошка забилась в угол, на ее независимой дикой морде крупными буквами написан вопрос: ЭТАШТО?

/Так выпьем же за то, чтобы все наши коммуникационные провалы приводили к таким сокрушительным победам./

О мокрых задницах

В Тракай мы с N. ехали по следам дождя; впрочем, не то чтобы дождь собирался останавливаться на достигнутом, достаточно было посмотреть на небо, чтобы угадать его ближайшие намерения.

Но что нам до чьих-то там намерений, когда у нас тут свое, несгибаемое: взять в аренду катамаран и уфигачить на нем в золотую даль.

И взяли, и уфигачили.

«Wow! – сказал дождь. – Ух ты! Класс!» И начал развлекаться. Сперва он деликатно брызгал нам в лицо, как барышням, которым стало дурно от слишком громко сказанного вслух слова «жених» (а на самом деле, от туго затянутого корсета). От дождевых брызг отлично помогал чорный зонт, изломанный многими поколениями суровых иерусалимских ветров, но непобежденный; мы с N. были отличной парой отличных придурков – на катамаране, в центре озера, под сломанным чорным зонтом, и будь я в тот момент прохожим, наблюдающим за нами с берега, мне бы стало завидно и захотелось бы с нами подружиться. Мне, впрочем, и так захотелось, моей наблюдающей части очень часто хочется подружиться со мной, а еще чаще – с нами, потому что в паре (и в тройке, и в четверке, а больше народу за один присест не люблю) я обычно выступаю гораздо круче, чем наедине с собой; природа создала меня не для монолога, а для диалога, я – типичный «рыжий», в смысле, всадник на рыжем коне, не мир, но меч; впрочем, деревянный. И в камне.

И вот с этим вот рыжим, который на рыжем коне и в камне, и непременно с веселыми друзьями, и вечно ржет (громче, чем сам рыжий конь), всегда отчаянно хочется подружиться той части меня, которая наблюдает. И у нее всегда получается, что ж я, зверь какой – с собой не дружить?

Грамотное раздвоение личности – залог удавшейся социальной жизни.

Что же касается того тракайского дождя, он сперва прекратился, дал нам отплыть подальше от берега, расслабиться и забыть обо всем, а потом подкрался сзади, и опрокинул на нас Большое Небесное Ведро, то есть натурально еще одно озеро Гальве рухнуло на нас с неба, и не было в тот день во всем мире задниц мокрее наших, и не было (возможно, вообще никогда за всю историю существования человечества) придурков под чорным зонтом счастливее нас. И не будет. А если и будет, в конце концов непременно выяснится, что это опять мы, опять под чорным зонтом, опять с мокрыми задницами, да что ж тут будешь делать, а.

О стоицизме и мученичестве

Похоже, в Небесной Канцелярии сперва планировали поселить меня на этой вашей прекрасной земле в виде протестантского пастора. Потом передумали, пожалев потенциальную паству, и сделали меня черт знает чем.

Однако всякий раз, чем ближе воскресенье, тем сильнее во мне желание написать что-нибудь поучительное (и обличающее грехи населения заодно). Подготовить, так сказать, воскресную проповедь.

Но поскольку кроме этого замысла была еще идея сделать меня титаном духа (каких-то винтиков не хватило, увы), я почти всегда держу себя в руках. В конце концов, можно тренироваться на кошках без ущерба для их здоровой психики. Кошки любят проповеди, потому что знают: если окружающий человек слишком много трындит, так это вместо того, чтобы наподдать им веником за какой-нибудь бытовой грех. И наверняка скоро будет обед.

Об инфантилизме

По дискуссиям в интернете, что в последнее время борьба граждан с так называемой инфантильностью приобрела невиданный размах. Прям как когда-то с кулаками боролись, а потом с космополитами, со стилягами и еще, наверное, с кем-нибудь, я не помню уже эту вашу новейшую историю подлости, вот точно так же теперь ширнармассы восстали супротив страшной-страшной инфантильности, только вместо комсоргов и лекторов общества «Знание» их ведут на битву психолухи, или как оно там называется. Суетятся, топочут, привзвизгивают от избытка усердия: и-и-и-и-и-и-и-и!

Дык вот, граждане. Прежде, чем истреблять в себе инфантильность, выньте из своих планшетиков-телефончиков и вложите в свои бедные головы: она – редкий дар. Не хочу вас вот так сразу расстраивать, но не факт, что она вам грозит.

…Но для начала давайте определимся, о чем именно мы говорим.

«Инфантильностью» ширнармассы и руководящие ими психолухи обычно называют самые разные наборы человеческих качеств. С чем им охота побороться, то «инфантильностью» и назовут. Я призываю вас к постыдному, но крайне полезному поступку: заглянуть в словарь. Если очень хочется, то иногда можно. Никто не увидит, а я никому не скажу.

Заглянув в словарь, мы обнаружим, что инфантильность – это «незрелость в развитии, сохранение в поведении или физическом облике черт, присущих предшествующим возрастным этапам». Обосраться можно, какая ужастная вестчь.

Что касается зрелости. Если уж пришла охота наделять себя качеством, присущим овощам и фруктам, следует включить аналитический аппарат и после продолжительной интенсивной обработки информации прийти к выводу, что незрелость – это такое прекрасное состояние, когда нас еще не пора жрать.

Кто хочет быть сожранным немедленно, пройдите на кухню, там вас, сияя ножами, поджидает шеф-повар. Остальные могут (если хотят) читать дальше. Чего у нас там с «чертами, присущими предшествующим возрастным этапам»? Иными словами, с качествами, присущими ребенку в большей мере, чем взрослому.

А это, знаете, с какой позиции смотреть.

…С позиции зрелого, вот прямо сейчас заживо пожираемого социумом взрослого-родителя, детские качества совершенно невыносимы. С точки зрения среднестатистического задолбанного взрослого, ребенок – ужасное существо. Глупое, беспомощное, требующее заботы. Такой неполноценный человек, которого до полноценного еще выкармливать и доращивать. И в итоге все равно небось получится какая-то бесполезная (в хозяйстве зрелого) хрень.

А с позиции человека, хорошо помнящего свое детство, детские качества совершенно бесценны. Особенно если вы были хоть немного избалованным, то есть незапуганным, вполне довольным собой и жизнью ребенком. Тогда у вас больше шансов вспомнить, что это было неплохо. И возможно даже оценить присущие детям в гораздо большей степени, чем взрослым качества. Да хотя бы ту же открытость миру. И готовность принять любые правила, и учить их натурально на бегу.

Ясно, что далеко не все специфически детские качества одинаково полезны. Некоторые даже и не нужны. Но это обычно штука индивидуальная: кому-то тот же детский эгоцентризм – тупик, а кому-то – пульт сознательного управления ближним миром. Разбираться приходится самостоятельно. Но и тут у ребенка преимущество перед взрослым: дети обычно легкообучаемы. А «зрелые» шницеля господни, с надутыми от серьезности щеками, бредущие через кишечник общества в понятно каком направлении – уже нет.

P.S.

Для людей с большой личной силой, т. е. для способных влиять своим состоянием на ближний (и не очень) мир позиция избалованного ребенка, всегда готового поиграть и недовольного необходимостью что-то делать всерьез, наивного «любимого дитяти Вселенной», вокруг которого все якобы вертится, и которому все немножечко должны за сам факт его бытия – чуть ли не единственный способ выжить среди всего вот этого вот. У окружающих с таким экземпляром будут проблемы, им не понравится, и их можно понять. Но ничего не поделаешь, у всех свои недостатки, кто-то должен мир вокруг себя вращать.

Только следует понимать, что все вышесказанное катит только при наличии огромного сердца, хотя бы временами исполненного любви. Без сердца ничего кроме полной херни не получится. Последнее утверждение, впрочем, касается вообще всех.

Об одном из аспектов великодушия

Довольно важный этап (и показатель) набора силы – когда начинаешь отдавать себе отчет в том, что многие вещи, которые казались тебе твоими заслугами, на самом деле заслуги некоторых окружающих. И отдаешь им должное, то есть по возможности благодаришь уместными в каждом конкретном случае способами, но очень часто (почти всегда) в набор благодарностей входит признание их заслуг словами вслух. Если их самих уже нет рядом, или им по фигу (или даже было бы неприятно такое услышать, бывает и так), то просто при свидетелях. Но почти обязательно вслух.

Следующий этап – когда ты начинаешь некоторые заслуги ближним приписывать. Ну или просто преувеличивать их значение. Потому что видишь: им это необходимо. Дополнительный смысл, дополнительное оправдание бытия, утверждение в картине мира, благоприятной для их качественного выживания, или просто лишнее напоминание о том, какие они бывают молодцы (впрочем, это и есть «дополнительный смысл»). В общем, людям надо, а тебе не жалко. И ты умеешь говорить об их несуществующих заслугах достаточно убедительно, потому что веришь, пока говоришь. Ну, техника такая (единственная, делающая вранье допустимым, а иногда даже желательным), ее многие знают, а некоторые даже умеют наверняка.

Следующий этап – когда ты понимаешь, что все эти твои приписывания и преувеличения – чистая правда. Просто раньше не доходило, а теперь – да. И вообще тебя окружают какие-то, блин, сияющие полубоги. Которые всю твою жизнь не то чтобы даже поступками, а самим своим бытием, присутствием, дыханием тащили тебя из выгребной ямы небытия. Тебе с ними неописуемо повезло.

Ну а потом, да, понимаешь, что произошло. И как. Но это ничего не меняет, вернее, меняет, но только в сторону увеличения благодарности и общего душеспасительного охренения, что-то вроде того.

Об оптимизме

Ангел смерти – одна из самых оптимистических идей, когда-либо приходивших в голову человечеству. Внушающая надежду, что в момент расставания сознания с телом никто не будет один.

Обсуждали

Обсуждали, почему у Ляо Чжая и в разных других «историях о необычайном» даосы часто такие неприятные типы. Да потому, – говорю, – что всякое честное до безобразия дао через них херачит, а дао – это обычно довольно неудобно для окружающих. И для тех читателей волшебных историй, которые представляют, что рядом с ними внезапно живет воттакоэвот.

По дороге домой до меня запоздало дошло, что я наверное тоже даос. По этому конкретному отдельно взятому параметру. Хо-хо. Крррасота!

Пойду есть камни.

Общность

Общность не в убеждениях, а в степени сложности.

Людям равной сложности, не согласным друг с другом ни по одному вопросу, договориться много легче, чем сложному и простому, занимающими сходные (на первый, поверхностный взгляд) позиции.

Грубо говоря, чтобы договориться, надо находиться в одном и том же кругу ада. На другой этаж хрен докричишься же.

Одна из самых чудовищных ошибок

Одна из самых чудовищных ошибок, которую совершаем мы все (и я тоже, достаточно регулярно) – считать, что все самое важное и значительное происходит в нами в так называемой реальности, которую можно потрогать руками, а чего нельзя потрогать, то (утешительная) ложь.

Ну, материальная реальность убедительна, кто же спорит. Она может сделать нам бо-бо и дать ням-ням. Поди с такими аргументами не убедись.

Штука однако в том, что подлинная жизнь – это жизнь сознания. Все, что происходит с сознанием, то и происходит с нами. Вне зависимости от ням-ням и бо-бо. И хочется сказать, что все происходящее с нами равносильно и равновелико, но на самом деле, конечно, нет. Потому что все по-настоящему важные штуки, неотменяемые, формирующие бессмертное существо и великое множество вероятностей его следующего шага, происходят на такой глубине, куда руками не дотянешься, пощупать не выйдет, хоть об дно мировой бездны расшибись. А до доступной для ощупывания (а также ням-ням и бо-бо) поверхности добирается только эхо подлинных событий. И это, конечно, гораздо лучше, чем ничего. Просто не следует забывать, насколько это малая часть нашей подлинной жизни, которая настолько же наша, как, к примеру, сны, забытые из-за отсутствия техники пробуждения с сохранением непрерывности сознания, но изменившие нас в ничуть не меньшей (на самом деле, большей) степени, чем все это бесконечное бо-бо и ням-ням наяву.

Одно из самых больших моих удовольствий

Одно из самых больших моих удовольствий – проезжать по ночам мимо баров и клубов, оглушая толпящуюся у входов публику ревом «Полонеза Огинского»; Перселловская Ария Гения Холода или, скажем, Кампанелла тоже отлично идут. Клубно-барная публика получает свою порцию маленького ночного просветления, а во мне, обнявшись, ликуют внутренний культуртрегер (наконец-то эти несчастные приобщатся к высокой культуре!) и внутренний панк (что, бля, не ждали?)

Редкий момент полной гармонии между этой дурковатой парочкой.

Окно

Считается, будто на улице какой-то страшенный мороз, минус восемнадцать или что-то в таком роде. Знать ничего не знаю, лично у меня в кабинете открыта форточка (вернее, большая щель в окне, такая конструкция), из нее дует отчетливо теплый южный ветер.

Я сижу напротив окна в обычной домашней одежде; в прошлые годы, в других домах даже в минус пять, чтобы сидеть перед открытым окном, приходилось одеваться потеплее, у меня с тех времен остались две специальные домашние шапки и домашнее пальто. Но сейчас они не нужны. Такой теплый этот южный ветер, что будь я, к примеру, дикой сливой, пришлось бы цвести. К счастью, я не дикая слива, а человек-венец-природы. Можно радоваться южному ветру без всей этой ботанической суеты.

…Мне всю жизнь хотелось иметь заколдованное окно. И вот, похоже, оно у меня есть. Интересно, если в него вылезти (по-честному, на связанных простынях, как романтические узники мирового кинематографа), попаду ли я в страну вечной весны?

Опыт

Опыт, который мы неизбежно получаем в течение жизни, – это такой маятник из поучительного рассказа Эдгара По (там где острый маятник меееееееедленно опускается все ниже и ниже, и ясно, что на сколько бы это удовольствие ни растянулось, все равно в какой-то момент убьет).

Проблема, собственно, в том, что опыт мы неизбежно получаем разнообразный. А сформированный с учетом соблюдения интересов вида человеческий ум, фиксирует и усваивает преимущественно негативный. Чтобы значиццо в следующий раз на него своевременно опереться, избежать ловушек и всех-пабидидь. Мыска с кормом наша, зачот!

Но это он (человеческий ум) так считает. На самом деле, его обманули. Он вообще по природе своей дурак.

То есть на каких-то этапах тяжелой внутривидовой борьбы за мыски с кормом усвоенный негативный опыт действительно может пригодиться, правда, не всем, а тем, кто похитрей и половчей, но большинству из нас приятно в глубине души как бы знать, что «похитрей и половчей» – это именно мы. Что иногда оказывается правдой, но всего лишь ситуативной, когда окружение еще слабей. А по большому счету почти для всех опасная иллюзия.

Но, в общем, неважно. Важно, что жизнь идет, опыт (всякий) неизбежно накапливается, ум деловито фиксирует и обрабатывает негативный, делает выводы и формирует новые стратегии поведения, все более осторожные. Это работает буквально во всех мелочах: так, например, сорокалетний человек, вылезая из ванной, боится упасть гораздо больше, чем подросток – при том, что соответствующее физическое усилие по-прежнему дается ему легко. Но он знает – ЗНАЕТ! – слышал, видел, читал, что некоторые люди падают в ванной и ломают себе практически все. И такую херню наш взрослый человек знает буквально про каждый свой шаг. Вот это и есть настоящие «возрастные изменения» – когда в каждом темном углу сидит рационально обоснованная бука, а каждый светлый угол вероломно излучает опасный ультрафиолет (например). Не убережешься!

Быть трусливым и осторожным человеком плохо, в первую очередь, потому, что жизнь трусливого и осторожного человека тяжела и скучна. Даже безопасных развлечений в ней мало, потому что на развлечения нужны силы, а все силы уходят на защиту от реальных и гипотетических опасностей, которыми мы, если верить опыту, окружены. Мало кто представляет, сколько сил уходит на защиту от чего бы то ни было! Но люди, которым удавалось избавиться от одной-единственной опасности (в том числе, нарвавшись на нее и как-то пережив), знают, как резко прибавляется сил (на какое-то, обычно недолгое время). Вот это – оно.

В общем, именно так и убивает нас негативный опыт: отнимая все силы, которые уходят на защиту, и постепенно изымая из жизни радостное и интересное. То есть сам ее смысл. В итоге, получаем среднестатистического пожилого человека, который хочет жить только потому, что боится умереть. А это не очень сильная мотивация. Надолго не хватает. Потому что источник жизни – внутренний огонь. Которому нужны дрова (например, радость и смысл).

Пока, конечно, у меня получилась просто еще одна пугалка: смотрите, какая опасность! Неизбежная, потому что человеческий ум устроен вот так. Нам всем конец.

Но фишка в том, что у ума есть начальник – сознание. Тем, кто не видит разницы, приношу свои извинения: почувствовать ее вам за вас я точно не смогу. Идите, учитесь нащупывать дистанцию между «осознающим» и «думающим», вам для этого медитацию добрые индийские дяденьки изобрели и еще кучу всего, включая новомодное плавание в соляном растворе. А потом приходите дочитать благую весть, которая заключается в том, что сознание всегда может включить команду: «Цыц! Ниибет!» – и игнорировать опыт. Ну, для начала хотя бы отмечать: это я сейчас опасаюсь не сам по себе, а потому-то и потому-то. Но мало ли, что когда-то там с кем-то (да хоть со мной) было. Сейчас так не будет. А будет – переживу.

Каждый день начинать жизнь не с нуля, а с осознанной игры в «с нуля» (или хотя бы для разминки с энергичного «а ниибет») – вот что можно сделать с этим долбаным маятником. Нужно сделать. Тупо было бы вот так сразу, без борьбы отдать ему нашу жизнь.

Осень наступила вчера

Осень наступила вчера, то есть в воскресенье: зарядил дождь, не буйный летний ливень, а такой по-стариковски занудный, на весь день, уже все-все поняли, уже согласились, ладно, осень, а он знай талдычит: бу-бу-бу да кап-кап-кап. Разворачиваешься уходить, догоняет и повторяет прямо за шиворот: каааааап!

На крошечном открытом участке Лукишской площади, где киоск-Кофеин (остальная площадь сейчас на реконструкции и обнесена строительными заборами) очень толстым слоем лежали палые листья каких-то прям ноябрьских оттенков, в смысле, не сочно-желтые, а того самого унылого цвета кошачьего дерьма, который вдохновляет любителей поздней осени в моем лице. Деревья при этом стоят совершенно по-летнему зеленые; похоже, в нашем погодном отделе Небесной Канцелярии вообще забыли про сентябрь, пришлось в последний момент одалживаться у соседей, а у тех только прошлогодняя гнилая палая листва – ну, дали что было, и наши по-быстрому это все накидали на отдельно взятом участке Лукишской площади, поэтому там теперь точно осень. А в остальном городе пока продолжается лето, на всех соседской прошлогодней листвы не напасешься.

В общем, пока – так.

Основной инстинкт

Остановиться на краю обледеневшей тропинки, резко уходящей вниз, пощупать ногой, убедиться, что слишком скользко даже для моих ботинок, покоситься на удобный альтернативный путь, проложенный буквально в двадцати метрах, сказать себе: «Не, это тупо», – и, закусив губу, пойти вперед, удерживаясь на ногах усилием воли и невидимыми щупальцами, как бы выросшими из ступней и цепляющимися за скользкую землю (лучшее средство при гололеде, значительно повышающее устойчивость; воображение вообще очень полезно подключать к бытовым делам). Все-таки поскользнуться, но устоять, схватившись за вовремя подвернувшийся под руку прут, спуститься, обнаружить на руке внятный след от прута, а позади – ни кустов, ни деревьев, неоткуда было взяться пруту; привычно удивиться (удивление – форма благодарности), пойти дальше.

…Ужас в том, что так я делаю вообще все. Мне это жизненно важно – не как дыхание, но примерно как вода. То есть обязательно, часто и регулярно, иначе капец.

(Анализируя эту свою особенность, я понимаю, что мне необходимо постоянно убеждаться на живых, наглядных примерах, что мой инстинкт самосохранения по-прежнему подчиняется воле, пока это так, органическое существование не оскорбительно; иными словами, вполне можно жить.)

Охотничьи рассказы

Вдруг дошло, что вечные взрослые (чаще женские, но дядьки к ним тоже охотно присоединялись) разговоры времен моего детства про жрачку: чего где купила, почем, как приготовила и т. п. – это были такие охотничьи рассказы о великой удаче (продукты! почти съедобные! достала!), великой хитрости (сэкономила!!), великой стойкости (доперла восемнадцать кило через полгорода в набитом троллейбусе, а потом на пятый этаж без лифта, например) и великом мастерстве (превратила это гнилое говно во что-то вполне съедобное). И даже больше, чем просто охотничьи рассказы. Со скидкой на масштаб личности – каков герой, таково и деяние – настоящий, без натяжек героический миф.

П

Первые деньги в моей жизни

Первые деньги в моей жизни были заработаны методом блистания на широком экране. То есть участием в массовке кинематографического фильма «Фантазии Веснухина». Его снимали на Одесской киностудии, летом, когда в ближайшую школу за подмогой не пойдешь, поэтому помрежи ходили по окрестным дворам и уговаривали детей прийти к ним посниматься. Мне было тогда десять лет, каникулы между четвертым и пятым классами, родители меня отпустили и были очень довольны: несколько дней можно не мучиться стыдом, что никто не водит неприкаянную деточку на море. И заодно подозрениями (небезосновательными), что неприкаянная деточка сама добрела до моря, их не спросив.

Короче. Это была самая настоящая Красивая Жизнь, как в заграничной книжке, только лучше. Нас собирали возле киностудии, усаживали в автобус и увозили в пионерский лагерь «Молодая Гвардия», на территории которого происходили съемки. Там мы оставались с утра до раннего вечера в основном шлялись по территории и купались в море. Иногда нас сгоняли в какое-то место и велели, к примеру, бежать, размахивая портфелями. Или, наоборот, стоять, ничем не размахивая. Других действий не припоминаю сейчас.

В середине дня нас грузили в автобус и везли в столовую (не знаю, почему нас не кормили прямо в лагере, но это было так). В далекой столовой царил полный разврат: например, можно было не есть суп. И просить добавочный компот. Нечего говорить, что именно так мы и поступали.

Мы съездили в лагерь «Молодая Гвардия» два раза, отточили мастерство размахивания портфелями, а потом специально ходили на киностудию за деньгами, не помню точно, сколько их было, но кажется, чуть ли не семь рублей. Головокружительная сумма. На эти деньги можно было купить половину мира и еще подарки родителям на сдачу. Мне всегда нравилось делать подарки, гораздо больше, чем получать (потому что они вечно дарят всякие глупости, а вот я – полезные и нужные вещи, типа карликовых ложечек для варенья, инкрустированных драгоценными смарагдами, неумело замаскированными под зеленую пластмассу, но меня-то не проведешь!) В общем, бедным родителям досталась страшная куча какой-то немыслимой херни, а остальное мне удалось вполне невинно прокутить в Луна-Парке.

Фильм потом вышел, себя мы с коллегами на экране не увидели. Вырезали нас. Но мы почему-то совершенно не расстроились. Хотя, по идее, должны были. Дети в этом смысле такие же дураки, как взрослые, даже хуже.

В заключение следовало бы пошутить, что с тех пор я не хочу славы и люблю красивую жизнь – у моря, без супа, с двойным компотом. Но пошутить не получится. Потому что это не шутка, а чистая правда. Именно так и есть.

Первые книжки

Когда мне было три с половиной года, в нашей семье произошло драматическое событие: выяснилось, что я умею читать.

Как, почему, кто виноват, неведомо. Семья у нас была недостаточно интеллигентная, чтобы учить чтению трехлетнего ребенка. Родители, бедняги, даже обрадоваться этому открытию не смогли. Наоборот, огорчились. Их с самого начала пугали, что поздние дети часто бывают дебилами, и моя паранормальная способность к чтению, будучи вопиющим отклонением от нормы, показалась родителям верным признаком обещанного дебилизма. «Ну вот, – подумали они, – началось».

Будучи людьми отчасти склонными к фатализму, мои родители решили игнорировать прискорбное происшествие, жить как будто ничего не случилось, и никаких книг, кроме специальных детских с идиотскими стишками[3] и картинками мне не давать. Вдруг само рассосется?

Но не рассосалось, нет.

В доме у нас в изобилии были журналы. Папа выписывал журналы «Наука и жизнь» и «Крокодил». Еще был журнал «Работница», который выписывала мама, но журнал «Работница» меня страшил. Там помещались выкройки для шитья, которые казались мне схемами путей в космос, будешь долго такие рассматривать, не заметишь, как окажешься на другой планете. А в космос и на другую планету мне почему-то с раннего детства активно не хотелось. Наверное, потому, что я поздний ребенок, а значит хотя бы в чем-то дебил. Ну и почему бы мне не быть дебилом именно в области космических путешествий. Это довольно удобно. Не каждый день необходимо уметь космически путешествовать, я имею в виду.

В общем, космические журналы «Работница» были для меня табу. Оставались журналы «Крокодил» и «Наука и жизнь». С моей тогдашней (трехсполовинойлетней) точки зрения, они были восхитительны. И целиком удовлетворяли мои читательские потребности.

В журнале «Крокодил» были карикатуры и анекдоты, которые казались мне не «смешными» (боюсь, у меня тогда просто не было представления о «смешном»), а обычными историями из жизни взрослых – так вот, оказывается, как они живут, когда я их не вижу! Ладно, будем знать.

В журнале «Наука и жизнь» было много непонятных слов. Они как-то очень удачно перемежались с немногочисленными понятными словами, это помогало удерживать мой читательский интерес. Хотя непонятные слова были прекрасны сами по себе. Я до сих пор помню, какое впечатление произвело на меня слово «митохондрии». Мне до сих пор кажется, это название тайной столицы королевства фей.

Боюсь, такой круг чтения лег в фундамент моих представлений о жизни. И его теперь из этого фундамента не изъять.

Но большинство имевшихся в доме книг были мне недоступны. Они стояли в шкафу «стенка», занимая там верхние полки. Как назло!

В возрасте пяти лет мне удалось найти инженерное решение этой проблемы и даже осуществить его на практике: оказалось, если поставить рядом со шкафом «стенкой» стул и влезть на него, можно дотянуться до полки с книгами[4]. И достать оттуда все, что душа пожелает. Вернее, что-нибудь с краю, чтобы легче было запихать это назад.

С краю у нас стоял двухтомник Уэллса и другой двухтомник «Война и мир». Романы и рассказы Уэллса сразу показались мне чистой правдой. Я помню, мне несколько лет хотелось расспросить родителей про войну с марсианами и выяснить, не тогда ли мой папа остался сиротой? Но врожденное чувство такта не давало мне затронуть эту болезненную для них тему. Если сами не вспоминают (о Великой Отечественной воевавший папа вспоминал часто, легко и охотно), значит, что-то очень уж страшное им пришлось тогда пережить, – думал тактичный поздний ребенок-дебил в моем лице.

Мне уже наверное лет десять было, когда случайно выяснилось, что никакой войны с марсианами не было. Уэллс все наврал!

«Война и мир», напротив, показалась мне сказкой, типа «Старика Хоттабыча», только гораздо скучнее. Нет, ну в самом деле, чудес не бывает, не могут настоящие люди так жить! Балы у них какие-то, лошади по городу бегают, слуги у всех. И взрослые люди друг с другом на несуществующем выдуманном языке говорят. А страшный завоеватель, которого зовут как пирожное, это уже вообще ни в какие ворота. Юмор юмором, но надо знать меру, я так считаю. Это же надо было выдумать: император Наполеон! Фантазер этот ваш Лев Толстой.

На верхних полках шкафа «стенка» было еще много интересных книжек. Но они, получается, уже не очень первые. Даже не вторые. А пятые, шестые и сто сорок восьмые, например.

Важно, впрочем, не это. А то, что, когда меня наконец отдали учиться в школу, на торжественной линейке под лозунгом «Первый раз в первый класс» каждому первокласснику подарили по книжке. Вот эти вот детские, большого формата, с картинками и огромными буквами чуть не в полстраницы. Нам сказали, что если мы будем хорошо учиться, мы сможем эти книжки в конце учебного года сами, без помощи взрослых прочитать.

Мне тогда досталась книга «Три поросенка». И вот за это оскорбление мне до сих пор хочется отомстить. Но уже, пожалуй, некому.

Планочку пониже

В воздухе висит (в последние лет десять благодаря интернету это особенно заметно, в самые последние пару-тройку оно уже не просто висит, а аж вопит) массовое стремление получить разрешение на опрощение при сохранении самоуважения. Вот натурально: можно я буду вести себя как тупая свинья и при этом продолжу себя уважать? И чтобы снаружи ничего эту тупую свинью в своем лице уважать не мешало. Занижаем планку, планочку занижаем, господа хорошие, хрю!

Если уважаемое человечество не сможет переступить порог только что завершившейся калиюги и сдохнет под забором рая, то только поэтому. Так ему и надо, конечно, но культуру жалко. Такого Бойса, как у нас есть, к примеру, не каждое человечество породит. И Базелитца. И еще навскидку тыщ триста народу. И мороженое ром-изюм не факт что еще раз изобретут.

Так что нет, не занижаем планочку. Я вам занижу! Не пройдет.

По супермаркету

По супермаркету среди понурых домохозяек бродил мужчина лет сорока с ярко-белыми волосами, в красном клетчатом комбинезоне под строгим черным пальто, с кожаной папкой для бумаг. Вел себя как в музее, где неожиданно разрешили трогать экспонаты: брал все подряд, вертел, разглядывал, осторожно ставил на место и хватал следующий товар. Лицо его при этом делалось все более восторженным, глаза сияли, а белоснежные волосы развевались без всякого ветра.

Граждане марсиане, вы все-таки как-то тщательней готовьте своих агентов. Сразу видно, чувак тут первый день, и сразу такой позорный провал!

Подавляющее большинство

Подавляющее большинство человеческих способов поведения – бестолковая попытка дать взятку неизвестно чем неизвестно кому.

Полидевк, сын Зевса

Полидевк, сын Зевса, чей брат-близнец Кастор, сын обычного смертного человека (не спрашивайте; ведущие специалисты репродуктивных центров нервным строем идут курить в коридор) – так вот, Кастор умирает от удара вражеского копья, и по такому случаю его брат-близнец, сын Зевса Полидевк, отказывается от божественного бессмертия, положенного ему по праву рождения, ради возможности не разлучаться с братом. Теперь один день они будут вместе проводить в Аиде среди мертвых, а один – на Олимпе, среди богов. Тоже вместе. Можно подумать, в том и состоит смысл приносимой Полидевком жертвы, что теперь его брат-близнец тоже будет наслаждаться бессмертием на Олимпе – не постоянно, а в режиме сутки через сутки, но это гораздо лучше, чем ничего.

Но на самом деле, конечно, нет тут никакой жертвы, речь не об утрате, а о расширении возможности обоих. Смертный Кастор, благодаря решению брата, получает в свое распоряжение Олимп, а Полидевк – Аид, Царство Мертвых, куда, хоть убейся, не прошел бы, если бы не брат. Так жертва оборачивается приобретением.

Фишка в том, что ни один бессмертный не бессмертен в полную силу, пока на собственном опыте не узнал, что такое смерть. Полноценно осознать обладание сокровищем можно только получив опыт бытия без сокровища, опыт страстного желания его обрести. В этом смысле, Кастор и Полидевк даже бо́льшие боги, чем Олимпийцы. Им подвластен весь мир, а не его часть (пусть даже «лучшая», т. е. более приятная). Они – по обе стороны одновременно. И ни на одной из них – не целиком, не навсегда.

Их пример нам наука. Я хочу сказать, миф о Касторе и Полидевке описывает устройство человеческого сознания. Где смертный Кастор – повседневно используемая его часть, которую мы считаем «собой», а бессмертный Полидевк – неведомая бездна, доступ к которой мы получаем в лучшие свои мгновения (и тогда, только тогда действительно знаем, а не просто надеемся, что бессмертны).

Необходимо понимать, что эти «лучшие мгновения» – следствие усилий обеих сторон. Совместных усилий.

В культуре, великодушно сформировавшей наши с вами умы (и определившей вектор работы наших сознаний), близнечный миф – это в первую очередь миф о строительстве живого моста между Аидом и Олимпом. И о возможности шастать по этому мосту туда-сюда. И, конечно, таскать контрабанду. И быть контрабандой, то есть проводить по мосту самих себя.

Иными словами, близнечный миф напоминает нам о возможности деятельного взаимодействия с иным, невообразимым, непознаваемым. И о том, что эта возможность существует потому, что нам есть с кем взаимодействовать на той, неведомой стороне. О наших невидимых, неведомых, но вполне объективно существующих (взаимодействие – доказательство существования, с фантазиями и галлюцинациями каши не сваришь, сколько топоров в нее ни вбухай) близнецах.

…потому что если я

…потому что если я не буду ходить среди людей, по уши в человеческой глупости, наглотавшись ее по самое немогу, периодически догоняясь этой дрянью внутривенно, кто тогда встретит глупых детей в середине гиблого болота, скажет: «Ничего-ничего, знаем, ходили, ты вот давай сюда, на эту кочку, а потом, видишь, вооон на ту, а дальше уже сам, пройдешь как-нибудь, сообразишь… может быть.

Может быть.

Потому что глупых детей по кочкам через болото провожать может только такой же самдурак. Мудрому человеку ясно, что нет ни болота, ни кочек, ни глупых детей, только бесконечная пустыня, прекрасная как в первый день Творения.

(Это правда, но болото, кочки и дети – тоже в каком-то смысле правда, и надо быть дураком, чтобы из двух этих правд выбрать вторую. Таким дураком, как я.)

Правда

Правда для меня часто начинается там, где заканчивается достоверность.

Придумали

Придумали специальный лимб для отдыха культовых персонажей. Договорились до того, что там Дамблдор дружит с Мастером Йодой и ходит играть с ним в шахматы (например). И с удовольствием обсуждают: если Волан-де-Морт на Дарт Вейдера налезет, кто кого сборет?

– И тут к ним врывается Саурон, весь такой при полном параде. Орет: «Я всех сборю, я!»

– Ага. А Мастер Йода ему говорит: «Нервы в возрасте нашем пора беречь свои!» – и протягивает ему рюмку настойки пустырника.

Про благодарность

Соседка рассказала настолько наглядную историю, что невозможно не пересказать.

В деревне, где находится соседкина дача, живет дед. У деда в саду растет слива, у самого забора, так что почти все ветки свешиваются к соседям. Слива какая-то непростая, а может, и простая, но очень вкусная, какой-то сладкий сорт. Соседские дети эту сливу несколько лет с удовольствием объедали, да и взрослые не гнушались собирать на компот. Дед за ними благодушно наблюдал, радуясь, что людям польза, и сливы не пропадают; у него семьи то ли нет, то ли просто далеко.

Но недавно дед услышал, как соседи его обсуждают – типа, вот старый дурак, свое добро не бережет, мы все ободрали, а ему, маразматику, пофиг, жалкий человек. Дед пошел за топором и срубил сливу. Позвал соседей и сказал: я из-за ваших разговоров срубил. Не умеете быть благодарными, не будете больше мои сливы жрать.

Соседка при этом говорила: вот какой дед! Крутого нрава!

Но он не «крутого нрава», а самого обычного. Нормальный дед, нормальная естественная реакция на неблагодарность. Ничего из ряда вон выходящего, так и должно быть.

А теперь представьте, что этот дед – весь мир. Или судьба, или Господь Бог, кому как удобней. Сила, которая сидит на распределении благ. Принципиально от этого деда сила-распределитель-благ отличается только тем, что рубит сливу во все стороны сразу. То есть во всех временах. Отменяя весь прок от витаминов, которые слопали неблагодарные и их дети ДО момента открытого выражения неблагодарности. И они автоматически превращаются в людей, у которых все эти годы был лютый авитаминоз.

Про время, я знаю, многим сложно понять, не хватает воображения представить, как это; тем не менее всякое серьезное изменение происходит во все стороны сразу. Мне это очевидно, но силой впихнуть в чужие головы понималку я не могу.

Поэтому ладно, кто не понял про время, можно довольствоваться срубленной сливой. Совсем наглядная и простая метафора, такое, по-моему, физически невозможно не понять: неблагодарность перечеркивает возможность пользоваться ресурсом. Простое отсутствие благодарности (отличается отсутствием агрессии и меньшим по силе ощущением собственного превосходства над дающим) сводит пользу от ресурса к минимуму.

Поэтому (нарочно выбираю простейшие примеры) домашняя еда высокого качества, приготовленная замотанной домохозяйкой, может идти не впрок и даже разрушать здоровье тем, кто не ценит ее труд и считает ее глупой дурой (причем вне зависимости от того, дура она объективно или нет). А, скажем, обругавший «старым маразматиком» любимого в прошлом режиссера, какое-то время спустя обнаруживает себя в затяжной депрессии, потому что (вот это, извините, снова сложно для понимания) из его жизни задним числом вычлась радость, полученная от любимых фильмов двадцать лет назад (пример реакции благодарного человека: «Мне новый фильм очень не понравился, но плевать, такому чуваку можно все»). Скачавший бесплатно книжку или музыку не по бедности и не из-за технических сложностей, а потому что «обойдутся», ни хрена не поймет в умной книжке и не получит драйва от музыки, ну или получит процента полтора от того, что потенциально мог бы. Причем беднякам и людям, лишенным электронных средств оплаты достаточно подумать «спасибо», чтобы этого эффекта избежать. Людям, которые заняты своими альтруистическими проектами, тоже достаточно подумать «спасибо», а еще лучше – сделать что-то (все равно для кого и в какой области), сказав себе, что это обмен. Вообще избежать печальной участи неблагодарного очень много способов. По большей части они просты и не разорительны. И очень улучшают жизнь.

Вот так оно работает. Только так, хотим мы того или нет.

Про музыку

В моем детстве было много разной странной музыки. Теперь уже не то. В смысле, все кажется как минимум допустимым.

Мне было мало лет, наверное, года два или три. Мама хлопотала по дому, все время напевая: «Якукарачча, якукарачча!» Потом следовало что-то невнятное, а после невнятного опять красивое: «Янеплаччу, неянеплаччу!»

С музыкальным слухом у мамы было не очень, а с голосом получше. В смысле, погромче. То есть несколько громче, чем ожидаешь от милой ласковой женщины совсем небольшого размера. Сочетание ее удивительных вокальных данных с текстом песни делало исполнение похожим на чтение заклинания. «Якукарачча, якукарачча!» Мне казалось, что моя мама колдунья, как в сказках.

Книг со сказками в доме было очень много, их любил папа и покупал все, до чего мог дотянуться, а потом читал вслух детям, включая меня; читать сказки для собственного удовольствия ему, как понимаю я сейчас, было неловко, неловкость прошла примерно к семидесяти годам, но это уже совсем другая история. В общем, о существовании колдуний мне тогда уже было известно, а тут мама со своей «якукараччей». Мне казалось, она невероятно крута.

Другой колдуньей, еще более страшной, была Людмила Зыкина. Маму, кстати, тоже звали Людмила, это наверное такое специальное колдунское имя для поющих ведьм. Ну или просто бог шельму метит.

Когда Людмила Зыкина появилась в моей жизни, мне уже было много лет, наверное целых пять. До этого у нас дома не было радио, а потом его купили. И началось.

Людмила Зыкина пела из радио: «Издалекааааааа доооооооолгооооооо». Она так тянула гласные, что меня натурально укачивало. Делалось нехорошо, начинало подташнивать. Мне казалось, если я еще немножко послушаю, превращусь во что-нибудь нетвердое, мокрое, текучее. И утеку, и впаду в эту самую реку Волгу, а это все равно что она (река, не Людмила Зыкина, но отчасти все-таки и Людмила) меня съест, как-нибудь так.

Но мне всегда удавалось вовремя убежать из комнаты, где стояло радио, поэтому меня никто так и не съел.

…А остальные песни моего детства были не страшные. Но тоже довольно странные, кроме разве что тех, которые пели в радиопередаче «Радионяня». Там все было логично и понятно.

А потом мне сделалось очень много лет, и стало можно слушать, например, Секспистолз и Нину Хаген. И жизнь окончательно наладилась.

Путь художника

Над городом летают птичьи стаи, тренируются перед долгим полетом в теплые края (и нам бы, что ли, брать с них пример). Птицы в стаях мелкие, такая птичья крошка, снизу кажется, птичья пыль.

Внезапно в небе, прямо над тортом Святого Казимира появляется одинокий летун, очень крупный, судя по очертаниям, аист. Он высоко, выражения его лица снизу не разглядеть, но всем своим видом, всей своей панической пластикой бедняга транслирует внезапное озарение: да я охуел!

Р

Рассматриваем выставленную в витрине скульптуру

Рассматриваем выставленную в витрине скульптуру.

– У этой овцы очень человеческое лицо. Такое перекошенное…

– «Человеческое» и «перекошенное» – это вообще-то синонимы.

Реальность как фанат

Пока дорогие читатели на протяжение десятилетий (десятилетий, Хлодвиг!) переводят хорошие продукты, пытаясь изобрести напиток, который хоть по какому-то критерию можно будет назвать «камрой», и удивить друзей, я могу только меланхолически вздыхать об их горькой участи. Но когда за дело берется дорогая реальность, и в возлюбленном моем Green-Cafe появляются пакеты с этикетками «чай из кофейных ягод», я чувствую себя как футбольный вратарь, только что схлопотавший по башке влетевшей в ворота хоккейной шайбой, потому что, с одной стороны, все сошли с ума и после ебанулись, а с другой, гол все-таки был, ничего не попишешь, один-ноль в твою пользу, дорогая реальность, в этом тайме совершенно точно один-ноль в твою пользу, но мне, конечно, приятно, что ты такой умный, упорный и последовательный фанат.

С

С гробиком, пожалуйста

Мне много раз пересказывали подобные диалоги, но только что удалось наконец услышать собственными ушами в табачной лавке: «Нам, пожалуйста, если можно, с детским гробиком!»

Покупателей табака легко понять: на фоне совершенно диких антитабачных наклеек, изображающих нездоровые внутренности (по правде сказать, не то чтобы смотреть на изображения здоровых внутренностей было сильно приятней) фотография аккуратного чистенького детского гробика и печальных взрослых особей, склонившихся над ним, выглядит очень мило.

Так происходит переоценка ценностей.

(Впрочем, моя самая любимая наклейка изображает человека с поголубевшим лицом. Он смирно стоит в помещении возле батареи центрального отопления рядом с женщиной, которая испуганно взирает на его изменивший окраску лик. Похоже, чувак начал превращаться в бога Вишну, а это далеко не всегда удобно для близких. Она небось совместную ипотеку планировала и в отпуск недорого, на двоих всегда экономней получается, а этот мерзавец теперь бог-Вишну, все планы псу под хвост.)

С милиционерами

С милиционерами (и братьями их полицейскими) такая странная штука: с одной стороны, мы все знаем, что это за стремный народ. А с другой, помним, зачем они, по идее, существуют в природе. В идеале, согласно первоначальному замыслу, милиционеры должны защищать нас от зла.

Я – носитель в некотором роде уникального опыта. Меня вырастили в семье советских оккупантов, с величайшим удовольствием оккупировавших в свое время город Берлин и полагавших (совершенно справедливо) эту оккупацию лучшим и счастливейшим периодом своей жизни. Вокруг жили такие же счастливые оккупанты, пожилые гэдээровские бюргеры с цветами в садах и монгольские послы из монгольского же посольства. Ну и само посольство находилось буквально в половине квартала от нас. У входа в посольство стояла полицейская будка. В будке всегда дежурил дядя-полицай.

Ну то есть ясно, что полицаи были разные, в соответствии с графиком дежурств. Но нам (детям) казалось (видимо, из-за формы), что это был один и тот же дядя-полицай. Наш ангел-хранитель, идеальный взрослый, он был лучше всех. Со всеми неприятностями можно было идти к дяде-полицаю. Он натурально умел чинить поломавшиеся игрушечные машинки, приделывать оторвавшиеся ручки к портфелям, отгонять от мелких нас распоясавшихся старшеклассников и исцелять разбитые коленки одним прикосновением полицайской руки. Ну ладно, не одним. Несколькими прикосновениями. В полицейской будке всегда хранился пластырь, которого, кстати, не было в аптечках наших родителей, сурово орудовавших зеленкой, йодом и в некоторых особо тяжелых случаях бинтами. Думаю, наши родители просто не были приучены к такому буржуйскому баловству. Поэтому с разбитой коленкой следовало идти к дяде-полицаю: он гуманно заклеивал наши раны пластырем и закрывал вопрос.

Ясно, что в трудные минуты я вспоминаю дядю-полицая с печалью – эх, где же ты? В нетрудные минуты я тоже его вспоминаю – с благодарностью за свою причастность к идеальному миру, где нас идеально защищал от наших нестрашных детских бед идеальный, можно сказать, платоновский милиционер. Вернее, полицейский. Но все равно.

…Вероятно, – подсказывает мой несуществующий психоаналитик (ростом до неба, с клыками в неуставных местах) – именно из этого идиллического воспоминания родилась в свое время полиция города Вильнюса, защищающая население от дурных снов (а сны от дурного населения). Ну и всех остальных от примерно всего.

Самое невыносимое

Самое невыносимое при коммуникации с людьми (не какими попало, а замечательными, зачем с другими-то дело иметь) – явственно видеть на них отметины ада, черные дыры, куда уходят все силы, не менее явственно видеть стены, в которые они уперлись лбом и бодро маршируют на месте, не менее явственно – чудовищ, которые их пожирают, всю вот эту красоту, которая проступает порой просто во взгляде, осанке, повороте головы, или в одной-единственной вполне безобидной фразе, вслух или по переписке, неважно, все это может проявиться в любой момент. Не выдумывать, а видеть, это разные вещи, перепутать невозможно, увы.

Самое невыносимое – видеть это и оставлять, как есть, потому что я с этим не справлюсь, уже вот прямо сейчас не справляюсь, все это не моего ума дело, хотя моя (очень моя) печаль, с которой надо жить дальше, ну а как еще. Я нам тут не Господь Бог (уж точно не в большей степени Он, чем каждый сам себе). Отдавать себе в этом отчет, будучи при этом деятельной натурой, крайне мучительно. Но других вариантов нет.

…Зато конечно бывают удивительные бонусы: зная кого-то много лет, лично или даже только по текстам, видеть, как в человеке закрываются эти адовы дыры, рушатся стены, с визгом разбегаются невидимые хищные чудовища, как их становится меньше и меньше, а то и вовсе не остается (по крайней мере, из видных мне). И понимать, что человек справился сам. Ну или с чьей-то помощью, но какая разница, справился все равно. Красивей этого зрелища постепенной победы духа над адской трясиной небытия я вообще ничего не знаю. Стоит терпеть этот ваш душный кинотеатр сансары, если в нем иногда показывают вот такое кино.

Сказки Оленого брата

В детстве у меня (конечно же) были сказки Андерсена; кстати, не желтый двухтомник, как у всех, а книжка в обложке с изображением ночного города, черные крыши на фоне темно-синего неба; кажется, на одной крыше сидели Пастушка и Трубочист, но точно не помню, мне давно на глаза эта книга не попадалась. Впрочем, речь не о том.

Из всех сказок больше всего меня впечатлил цикл про Оле Лукойе, потому что в детстве у многих такие… непростые отношения со сновидениями. Правда, приключения мальчика Яльмара казались мне скучноватыми, но это было совершенно неважно, возможность узнать, как это у других, сама по себе бесценна. Но по-настоящему меня потряс не сам Оле, а его брат под черным зонтом. И даже не сам по себе брат, а то, что Смерть рассказывает сказки тем, кого уносит с собой.

(Рассуждения про страшные сказки для детей с плохими отметками и веселые для детей с хорошими меня тогда, кстати, совершенно не впечатлили, это был такой типичный случай взрослого вранья, на которое не следует обращать внимания, взрослые всегда врут про послушание, хорошие отметки, и что им там еще от нас надо; в книгах тоже врут, эти места надо пропускать.)

В общем, страшные они там или веселые, эти сказки для мертвых двоечников и отличников, мне было плевать. Но сам факт: Смерть рассказывает сказки тем, кого уносит! Господи боже, вот бы их когда-нибудь почитать, оставаясь при этом в живых! Мне много лет этого хотелось, может быть, больше всего на свете, а может быть, и не больше, а только почти, сейчас трудно точно определить. Даже когда стало понятно, что Андерсен – просто сказочник, а сказочники все выдумывают, все равно хотелось. Потому что – ну ясно же, что все остальное он, может быть, выдумал, а про Смерть, рассказывающую сказки, откуда-то узнал.

Прочитать книгу сказок брата Оле Лукойе мне, конечно, не удалось – откуда ее было взять? Но в некоторых особо важных вопросах слова «нет» для меня не существует. Поэтому я уже много лет эти сказки пишу.

Скромное обаяние бездуховной бэ

На краю Ужуписа, в Тибетском сквере стоит оранжевая будка для книг, так называемая «свободная библиотека», кто-то приносит туда книги, кто-то забирает; я обычно приношу всякое объективно хорошее, но мне не особо нужное. Вот и сегодня, буквально только что.

Выкладываю книги из сумки, мимо проходит пара поздне-средних лет, разговаривают по-русски. Дама объясняет своему спутнику: раньше здесь, в Ужуписе жила богема, а теперь все выкупила бездуховная буржуазия, и вот, сам видишь…

Драматическая пауза, наконец дама заканчивает скорбным шепотом: – КНИГИ ВЫБРАСЫВАЮТ!

Да, детка, да, детка, да!

Слышу, как девочка спрашивает

Слышу, как девочка спрашивает: «А что такое копрофильское порно?»

И мальчик отвечает: «Это про любовь».

Сметут нас с лица земли

Только что по бульвару Вокечю прошла компания мальчишек-подростков, с виду старшие школьники, прикиды по меркам моего поколения вполне панковские, а так-то наверное нормальный подростковый кэжуал. Волокли с собой переносной магнитофон; в прошлом году на эти бандуры была мода, наверное, еще не прошла. Из девайса хреначила симфония Моцарта, какая по счету, не помню, в этом кластере у меня вечный бардак.

Дети торжествующе поглядывали на нас, скучных филистеров в плеерах, с высоты своей немеряной крутизны.

Ладно, пусть сметают, ежели так.

Со Стебукласом

От погоды, такой распрекрасной, у меня ощущение, что власть в городе нынче бесповоротно моя. Плюс два и храбрый снег-камикадзе, практически не имеющий шансов успеть долететь до земли, не растаяв. Именно так я и представляю себе идеальную рождественскую погоду, лютый, лютый декабрь.

Все собутыльники поразъехались, кто куда, а пить глинтвейн на рождественской ярмарке – мой гражданский долг. Я его уже не хочу, натурально не лезет, но надо. Кто, если не я.

Поэтому сегодня бухали со Стебукласом. В смысле, с плиткой с надписью «STEBUKLAS»[5], которую сделал когда-то художник Гитис, чтобы все желающие могли добыть себе чудо, встав на плитку и покрутившись на ней сколько-нибудь раз.

Так вот, сперва Стебуклас работал, в смысле, на нем как раз крутилась, загадав желание, пухленькая блондинка средних лет, после нее такая же пухленькая брюнетка, таких же средних, а потом еще сопровождавший их дяденька. Дяденька крутиться стеснялся, громко отвешивал простодушно грубоватые шутки, но очень хотел загадать желание, поэтому все-таки встал на плитку и покрутился, как надо, храбрый дяденька, молодец, все бы так.

Потом компания любителей волшебства ушла, и мы со Стебукласом наконец-то выпили, ему досталась добрая половина моего глинтвейна. Но сперва мы, конечно, хором сказали тост: «Больше чудес в нашем чертовом городе!» Так что теперь все, будет нам больше чудес. Апелляции не принимаются, некоторые поступки необратимы, иногда (изредка) это к лучшему.

Потом Стебуклас пошел на работу, его уже ждали желающие вертеться три раза вокруг своей оси, а я домой, где меня тоже ждали, но не чтобы вертеться за желание, а просто так.

Солнцеворот

Время от весеннего равноденствия до летнего солнцеворота отличается от прочих периодов тем, что в воздухе разлито торжество жизни и обещание легкого дармового бессмертия; ясно, что лживое, но укрепляющие дух витамины из него добываются все равно.

А все остальное время ни хрена нигде не разлито, и это счастливое ощущение торжества жизни и легкого, естественного, по праву рождения положенного нам всем бессмертия приходится вырабатывать самостоятельно. Кто не умеет, сам дурак.

Ворота моего внутреннего завода уже отпирает внутренний сторож. Он хмур, сосредоточен и ситуативно трезв. Щас подтянутся работяги, и начнется смена. Сторож этому даже рад – соскучился без шума станков.

Спрашивают: «Это ваш город?»

Отвечаю: «Это я – его».

И ведь правда так. Вот ведь угораздило вляпаться в отношения.

Художница С. говорит: «Город тебя переделал. У тебя теперь глаза светятся, и смотришь, как птица: зырк, зырк, то ли клюнешь вот-вот, то ли так улетишь».

Не клюну, конечно. Так улечу.

Уже, собственно.

Во дворах Старого города все чаще звучит русская речь – неведомо зачем, у меня нет потребности все понимать, скорее наоборот. Но приходится понимать, что одна женщина пожарила рыбу, и вторая женщина пожарила рыбу, а третья сейчас посидит-посидит, да и пойдет, пожарит. Рыбу – что ж еще? Но увы, не для меня.

Черт бы с ней, с рыбой; если совсем невмоготу станет, буду бродить по чужим карнизам, как соседский кот Жук, властелин нашей дворовой помойки, черный, как мои помыслы о чужой еде. Отсутствие жареной рыбы вполне можно пережить, и вообще нет ничего такого, с чем не справился бы человек, но ветер этот сентябрьский тянет из меня жилы, плетет из них макраме, развешивает по деревьям – не-вы-но-си-мо! Невыносимо сладко, я имею в виду. Так сладко, что впору бы умереть, но я не умру, пока этот город ежедневно требует меня для своих утех. Ему нравится, как я попираю стопами булыжники, а мне нравится, что ему нравится, а ему, ясен пень, нравится все, что нравится мне – до-о-обрый господин, ласковый и заботливый, совсем как я.

Нашла коса на камень.

Нынче я – любимый сон князя Гедиминаса. Когда ему надоест, придется, конечно, искать другое место для жизни. Но не раньше. И не по собственной воле. Такого у меня еще никогда не было – ни с городами, ни, тем более, с людьми.

Страшное кино

Самым страшным фильмом в моей жизни стал мультфильм. Мультфильм назывался «Мойдодыр». Я до сих пор помню ужас, охвативший меня в процессе просмотра: оказывается простой, понятный и безопасный мир домашних вещей в любой момент может восстать против тебя и заставить лишний раз умываться. Например. А может и чего похуже. Никому нельзя доверять!

Мне было тогда около трех лет. Родителей насмешил мой страх перед «Мойдодыром», и они меня еще долго жестоко троллили, громко цитируя вслух оригинальное стихотворение Чуковского. И сладкими голосами звали меня к телевизору, когда там в очередной раз показывали зловещий мультфильм. Им нравилось слушать мой отчаянный вой.

С другой стороны, дети должны приносить родителям радость. Хорошо, что мне хотя бы однажды точно удалось ее принести.

…Вторым самым страшным фильмом в моей жизни был какой-то фильм из античной жизни. Не то «Спартак», не то «Триста спартанцев», точно помню, что корень «спарт» в названии фигурировал. Этот фильм показывали в Доме Офицеров (а значит, мы уже переехали в Берлин, и мне было года четыре). Родители взяли меня с собой в кино, и мне было довольно интересно, пока там не начали рубить голову человеку. Причем голову не отрубили целиком, а только стукнули мечом по шее, оставив рану. Фиг знает, зачем. Но меня потрясла сама идея, что человека, оказывается, можно порубать на части острым мечом. Прежде как-то не приходило в голову, что одни люди могут захотеть отрубить от других людей такие большие и важные куски.

Что было дальше, не помню. Только темноту – сперва зрительного зала, потом зимней ночи – и свой отчаянный рев.

Эта история пошла мне на пользу: родители зареклись брать меня с собой в кино. В кино им при этом ходить хотелось, поэтому меня стали оставлять дома в полном одиночестве. И это лучшее, что было со мной в детстве, в целом, довольно счастливом. Просто оставаться дома без родителей – это даже круче, чем играть в казаки-разбойники или ходить на ярмарку. Круче, чем вообще все.

Третьим самым страшным фильмом был «Всадник без головы». Лет мне тогда уже было очень много, чуть ли не все семь. И вдруг опять эта чертова отрубленная голова! Да что ж это такое, граждане дорогие. Почему нельзя оставить голову на теле? Нет, рубят и рубят, как с цепи сорвались.

Однако больше всего меня поразила тогда возможность существования без головы. Без головы, как выяснилось, можно ездить верхом на лошади и вносить ужас в стройные ряды окрестных рабовладельцев (и рабов, но рабы, ладно, не считаются).

Эти бурные переживания с головами так меня истощили, что с тех пор кино меня не пугает – вообще. Зато часто смешит не к месту. Ведьма из «Вия» летала в гробу под мой сдавленный хохот. Большое спасибо посетителям кинотеатра, что меня никто не убил. Но одноклассницы, с которыми мы ходили смотреть «Вия», очень обиделись и не разговаривали со мной несколько дней.

Смешнее полета покойницы в «Вие» был только Чорный Вигвам в «Твин Пиксе» – при том, что я очень люблю «Твин Пикс» и вообще Линча. Но агент Купер, скитающийся по клетчатому Чорному Вигваму с красными занавесками под вопли и визги, смешит меня до сих пор.

(Зато, равновесия ради, я крайне редко смеюсь, если смотрю комедии. Впрочем, почти и не смотрю.)

Зато был совершенно прекрасный эпизод в эпоху первых видеомагнитофонов, когда все ходили в гости к их обладателям и смотрели все подряд. Мы с друзьями посмотрели кинофильм «Восставшие из ада», который никого из нас не напугал, только довольно противно было смотреть на избыток кровавого ливера, из которого лезли не то черви, не то змеи, не то просто щупальца, точно не скажу, дело было давно. Но как-то мы высидели до конца – все-таки кино по видику, такие события надо уважать.

Действие фильма «Восставшие из ада» разворачивается в больнице. И вот, посмотрев фильм, мы пошли навещать своего друга, который тоже лежал в больнице. Правда, в другой. Но когда мы тайком залезли в окно и пробирались в палату друга по коридорам (навещать больных было запрещено, но все так ходили), нас накрыл-таки самый настоящий ужас, граничащий с паникой. За дверью каждой палаты таился вход в ад, и все эти щупальца-черви-змеи приветливо шевелились в темноте.

Мы (нас было четверо) собрали волю в кулак, добрались до палаты, отдали другу бутерброды, которые мужественно через весь этот восставший больничный ад несли, а потом вышли и побежали, как будто за нами и правда гнались все силы ада. И весь остаток вечера чувствовали себя так, словно и правда чудом спаслись. А ведь взрослые были люди, всем совершенно точно больше двадцати лет.

Страшное правдо про человекожызнь

Тут у вас нас все устроено так, что почти никто не получает желаемого по максимуму. Зато практически все получают то, на что согласны в самом крайнем случае. Где провели нижнюю границу допустимого для себя, так и живут.

Засада в том, что большинство людей, о чем бы ни мечтали, в глубине души согласны на просто-возможность-выжить. И желательно при этом еще хоть как-то, пусть через пень-колоду продолжить род. Так и получается. И только упертые идеалисты, у которых нижняя граница допустимого прочерчена достаточно высоко, на уровне «по-моему или никак», или погибают (с выживанием в рядах идеалистов крайне неважно), или уже живут – так живут.

Суровый балтийский юг

Несколько лет назад, когда в городе внезапно появились белые акации, и все, конечно, сразу вспомнили, что они были всегда, у меня не возникло никаких возражений. Белых акаций мне тут не хватало, я их люблю.

Несколько дней назад таксист, проезжая мимо стадиона Žalgiris, сообщил, что в годы его детства на месте стадиона была воинская часть, за забором которой росла черешня. И они с друзьями эту черешню воровали, а караульный грозил им ружьем.

Ладно, – думаю, – черешня – так черешня. В воинской части, ладно, пусть.

В ответ на мою индейскую невозмутимость таксист почесал в затылке и добавил, что во дворе дома его друга детства, который жил с семьей в Жверинасе, росли персики. И отец друга, заслуженный хирург, разрешал им эти персики рвать, при условии, что не сломают деревья.

ЧЕЕЕГООО?

Персики, да. Мне не послышалось. Персики. Не, ну а чо.

Сегодня, светлой северной летней ночью, наступившей сразу после почти двадцатичасового знойного дня, на улице Вильняус меня посетило смутное подозрение, граничащее с почти полной уверенностью, что еще несколько лет спустя на улице Вильняус появятся пальмы. И все, конечно, сразу вспомнят, что пальмы тут росли всегда. Ну а чо, юг он и на Балтике юг.

Так вот, дорогие сотрудники Виленского погодного отдела Небесной Канцелярии. Если пальмы, то тогда уже и море, это будет честно. Настоящее, то есть видимое, а не вот это непостижимое и неопределенное, которое шумит и пахнет во тьме. Желательно Черное. Не следует мелочиться. Если уж все можно, значит можно все.

Т

Так называемые простые люди

Так называемые простые люди мне совершенно неинтересны, мне не только не о чем с ними говорить, мне даже смотреть на них незачем. Ничего духоподъемного в этом зрелище нет.

Штука в том, что простой человек – это не вековечная константа, а всего лишь состояние сознания. Для большинства обычное, но ни для кого не постоянное, хотя бы потому, что каждый из нас ночью (ну, кое-кто под утро) оказывается на границе между разными способами бытия и неизбежно вываливается из привычной системы координат в неведомое, то есть в сон. И немедленно перестает быть простым человеком, становится черт знает чем.

А черт знает чем мы с Вселенной очень даже интересуемся.

Ясно, что выходов за рамки повседневного состояния сознания и без всяких снов полным-полно, просто сны это самое очевидное. А так-то – засмотрелся на текущую воду, замер ухваченный за нежные ноздри запахом свежескошенной травы, ослеп на миг от чужого, ничем тебе лично не грозящего горя, вот уже и вышел куда полагается. Потом, конечно, обратно вошел, но кого это беспокоит. Уж точно не меня. И тем более не Вселенную.

Чем дольше живу, тем больше (с непреходящим изумлением) убеждаюсь, что для меня это вообще самое важное: неотвратимость регулярных изменений состояний человеческого сознания. Как будто у меня в этом деле корыстный интерес. Хотя черт его знает, может, и корыстный. Может, я вообще это ем?

Такая примерно динамика

В раннем детстве смотришь на других людей в полной уверенности, что они чудесные существа. Даже нет, не «в уверенности». Просто знаешь, видишь, что это так. Не все чудесные существа тебе по вкусу, у некоторых совершенно невыносимый внутренний ритм, а некоторые явно оказывают на окружающий мир влияние, которое тебе лично не нравится, и ты громко орешь, потому что – никому не объяснить. Но в целом, мироустройство кажется понятным и правильным, и ты со своим внутренним ритмом и умением влиять на окружающий мир тут вполне на месте.

Став чуть старше, отчасти (но пока в малой степени) утратив остроту восприятия, обзаводишься аналитическим аппаратом и немедленно обнаруживаешь, что окружающие тебя чудесные существа маются какой-то не особо сложносочиненной хней. И вроде бы остаются чудесными существами, но делают вид, будто это не так. Притворяются, что все происходит только на самой поверхности мира, а на глубине ничего нет. Оп-па! – думаешь ты. Похоже, тут зачем-то надо так притворяться. От кого-то скрывать все самое важное и интересное. Ладно, будем скрывать.

Став еще старше (скоро уже, страшно подумать, в школу), тупеешь (это если о восприятии), зато отращиваешь себе огромадное по местным меркам критическое умище. И начинаешь понимать, что окружающие – вообще никакие ни разу не чудесные существа. Ничего они не умеют, кроме как забивать гвозди и жарить котлеты, – здесь, на самой поверхности реальности. А о глубине не знает никто, кроме тебя.

Да и ты довольно неглубоко погружаешься, будем честны.

Потом ты, как это здесь называется, «растешь» и «взрослеешь», и это такой лютый ужас, что ни одному самому вражескому врагу не пожелаешь. Однако все это происходит – не с врагом, а лично с тобой. И ты буквально у себя на глазах, как в дурном сне, поднимаешься со своей восхитительной глубины на поверхность реальности, добро пожаловать в мир гвоздей и котлет! Невозможно не отдавать себе отчет, что прямо сейчас, каждую секунду, ты утрачиваешь связь с чем-то уже очень смутным, но единственно важным. И приобретаешь прочную связь с тем, что на хрен тебе не сдалось.

Все, что можно этому противопоставить – свое ослиное упрямство. Ну уж нет! Я – это я, чудесное существо, а вы – свиньи, раз не хотите, не можете быть чудесными существами, живущими в ритме сияющих линий мира, и сознательно изменять его своей волей. Моя драгоценная глубина – единственное, что есть взаправду, а вы (в смысле, все остальные люди) – глупые, бесполезные галлюцинации, пошли вон.

Со стороны это выглядит совершенно безобразно, но как ни странно помогает некоторую важную часть себя сохранить.

Потом сидишь, красота такая, в человеческом мире, среди чужих гвоздей и котлет с этой своей важной частью наперевес и как бы вершишь судьбы на хрен тебе не всравшегося простого человеческого мира. В смысле, выпендриваешься на эту тему перед собой и всеми, кто под руку подвернется. И то я могу, и это, все вокруг изменяю силой своей сияющей мысли, не починю, так доломаю, но вас, твари негодные, своим очешуенным внутренним светом, хотите вы того или нет, озарю. И не то чтобы это вот прямо совсем неправда, кое-что от тебя осталось, даже свой внутренний ритм иногда удается нащупать, и твое присутствие действительно многое меняет, правда не совсем в соответствии с твоим замыслом, что только к лучшему, в голове у тебя страшная каша, в народе именуемая херней.

Но, в общем, этот период, когда очень хочется красоваться жалкими остатками своей былой чудесной силы, перед кем угодно, любой ценой, это на самом деле период величайшей слабости. Желание красоваться – всегда признак слабости. Что вовсе не означает, будто красоваться не надо. У кого получится убедить хоть какое-то число простаков в своей исключительности, получит единственную из возможных на данном этапе внешних опор. Потому что чужие взгляды, хотим мы того или нет, на нас влияют. И чужая вера в нас иногда творит чудеса.

(А кто не умеет красиво и убедительно выпендриваться, лучше совсем не надо. Потому что чем больше народу видят в нас психованных придурков, тем трудней самому драгоценному в нас уцелеть.)

Этот период может затянуться на всю жизнь. Хотя бы потому, что у жизни при таком раскладе довольно большие шансы оказаться короткой. А может и длинной, риски рисками, но прямой корреляции тут все-таки нет.

Однако, если очень повезет, в какой-то момент понемножку начинаешь понимать, как тут все устроено. И на поверхности, и на твоей драгоценной глубине. Как оно работает. Как ты влияешь на реальность в тех случаях, когда влияешь. И почему на нее не влияешь, когда не получается. И почему влияешь, но криво в подавляющем большинстве случаев. И что такое этот якобы исходящий от тебя (а на самом деле, просто изредка отражаемый тобой) свет.

Ну и в этот момент затыкаешься плотно и надолго. Потому что снова, как в детстве, видишь, что вокруг тебя чудесные существа. Но, как бы это помягче, очень потенциально чудесные. Ясно видишь, что препятствует развитию этого потенциала, понимаешь, что эти – не камни, скалы! – тебе ни с чьего пути не столкнуть. Очень ясно понимаешь, где ты находишься, как здесь все устроено и почему любое твое действие, хоть немного отличное от забивания гвоздей и жарки котлет, обречено на поражение. И, конечно, не принимаешь такого расклада – а кто бы принял? Но все равно учишься с этим жить. Потому что помирать после всей этой каторжной предварительной подготовки к неизвестно чему, это было бы как-то совсем уж тупо. Нет уж, останемся в зале, досмотрим это кино-не-для-всех.

И уж точно больше не выпендриваешься перед людьми ради внешних опор. Потому что того, чего тебе надо, никто все равно не вообразит. А значит, теперь антропоморфные внешние опоры будут только мешать. Выпендриваться можно продолжать, но только перед существами, которые больше и сложнее человека. Если получится, они про нас навоображают такого, что только держись.

А потом может наступить такое потом, когда все чаще ловишь себя на том, что становишься такого же рода внешней опорой для других людей – тех немногих, кто может такое щастье вынести. То есть в некотором смысле так было всегда, но сейчас происходит осознанно и осмысленно. Хватаешь, что под руку подвернется, и говоришь: «Ты чудесное существо. Смотри, ты это вот можешь. И вот это. А помнишь, была гроза? Так это из-за тебя! А знаешь, почему произошло то-то и то-то? Потому что у тебя в голове была вот такая каша, и она вот так вот трансформировала внешний слой реальности. Что значит – нет сил? Это у тебя жопу от дивана сейчас оторвать нет сил, а реальность трансформировать – дурное дело не хитрое, когда ты чудесное существо».

Но чаще, конечно, приходится не говорить, а думать. То есть даже не думать, а знать, как оно. И оно будет как-нибудь примерно так.

(А в ком видеть чудесное существо не получается, того приходится посылать в жопу. Не со зла, а чтобы не сломать хрупкий пока механизм трансформации восприятием внутри себя.)

В общем, это работает. И какое-то время спустя обнаруживаешь, что вокруг тебя, как было в младенчестве, чудесные существа. Не особо осознающие свою чудесную природу и довольно неуклюже с нею управляющиеся, но елки, я тоже ничем не лучше. Так уж здесь все устроено, что все хоть немного отличное от забивания гвоздей и жарки котлет делается наугад и наощупь, косо-криво, но делается, это главное. Неопровержимый факт.

(Что мне во всем этом нравится – так это мое умение настоять на своем. Сказано: «Вокруг чудесные существа», – значит будут вокруг чудесные существа. Такие, каких я соглашусь считать чудесными существами, бескомпромиссно, не торгуясь с собой.)

Что бывает дальше, я пока не знаю, до этого надо постараться дожить. Но вряд ли новое разочарование, как в три-четыре года. Видимых предпосылок для нового разочарования вроде бы нет.

Такие девочки

В городе днем было очень много пар: нарядная мама плюс нарядная дочка (видимо, по случаю Первого сентября; видимо, мальчики не так расфуфырены и поэтому меньше бросаются в глаза).

Очень интересно смотреть на эти пары, вычисляя, где из девочки растят принцессу-прислугу (на самом деле, абсолютно одно и то же), а где просто человека. Вычисляется с полпинка, если быть шерлокхомсом вроде меня, но даже если не быть, с полутора пинков все равно вычисляется. Правда, очень легко. Все как на ладони.

Первых случаев все еще больше, Восточная Европа такая восточная, постсоветское пространство – трындец, который с нами еще надолго. Но число вторых, в смысле, людей-воспитывающих-людей, из года в год все же заметно растет. А что касается первых, тут главное, чтобы как можно дольше не выходили из подростковой девичьей моды тяжелые ботинки: пригодятся. Потому что человек, конечно, инертен, податлив и склонен становиться тем, во что его превращают. Но в жизни каждого человека есть такой прекрасный период, когда все жизнеобеспечивающие системы его скафандра работают на бунт. В смысле, гормональные бури в подростковом возрасте отлично годятся на то, чтобы пинать ногами дикие скотские предубеждения, которыми с детства зачем-то забита твоя единственная и неповторимая голова, необходимая вовсе не в качестве говнохранилища, а для обработки поступающей извне информации. Затем, собственно, и нужны тяжелые ботинки: в них пинаться получается эффективней. И если войти во вкус, потом уже вполне можно и не перевоспитываться обратно в прислугу-принцессу. А просто продолжать жить (периодически попинывая для профилактики все, что тянет обратно в канаву, полную дохлых жаб).

У

Указание свыше

Сижу, озадачившись некоторой простой, но сложносочиненной бытовой проблемой, думаю, с какого бока к ней подойти. Телефон свистит – пришла смс. А у меня, понятное дело, как у всякого мелкого городского шамана договоренность с собой (и миром), что любой внешний сигнал, поступивший в момент размышлений над конкретным вопросом (голоса на улице, песня из проезжающего мимо автомобиля, бумажка, брошенная ветром под ноги, надпись на стене, или вот как сейчас смс) – подсказка, указание свыше, тайный знак.

Беру телефон, а там. А там! Рекламное послание от супермаркета Максима: только сегодня, только для вас, тридцатипроцентная скидка на такую-то водку. И еще на другую водку. И на третью водку тоже скидка, вотпрямщас.

Уличная мода

Все чаще попадаются на глаза девушки в платьях, подражающих моде пятидесятых; ну, то есть не совсем как у Грейс Келли в хичкоковском «Окне во двор», попроще, но что-то вроде того: тонкие талии, аккуратные лифы, пышные юбки, эх. Глаз не отвести. И дело даже не в том, что это красиво (хотя очень красиво), а в том, что мы же все помним, это была послевоенная мода, и теперь, когда новые девочки ходят по улицам в ослепительно пышных юбках, поневоле кажется, что очередная большая война уже закончилась, теперь долго ничего такого не будет, может, вообще никогда-никогда. И это такое странное сладкое ощущение обещания долгого мира – посреди, теоретически говоря, вполне мирной жизни без большой войны, которая тем не менее все равно совсем недавно закончилась, вот и белые тюльпаны посадили в Бернардинском саду, и древесные пионы расцвели возле планетария, и все это, получается, не просто так, не зря.

Успех

Состояние «успеха» – это такое (безусловно, приятное) состояние, специфика которого (если уметь достаточно глубоко отслеживать свои ощущения) заключается в том, что в этот момент чувствуешь себя настолько на своем месте во вселенной, что ясно: тебя отсюда никуда не подвинут, потому что ты идеально занимаешь отведенное тебе пространство и безупречно справляешься со своей основной задачей; грубо говоря, ты бессмертен, пока боги, сложившие пазл, фрагментом которого ты являешься, любуются этой красотой с небес.

Поэтому от «успеха» всегда бывает прилив сил – это высвобождаются ресурсы, которые всегда (неосознанно) расходовались на поддержание внутренних систем безопасности, теперь отключившихся за ненадобностью. Это всегда ненадолго, у многих этот счастливый момент вообще всего секунду длится, потом системы безопасности снова включаются, и на место настоящей эйфории успеха приходит привычное думанье: «у мине тута успех», – приятное, но без спецэффектов в виде прилива сил и прочего взлета духа.

Все это /надеюсь/ и так понятно, но отдельно интересно отслеживать, какого рода успех (в какой области) каждого из нас окрыляет – вот до этого состояния полета и (физически ощутимого) тепла от внутреннего огня. Это поможет многое понять о себе.

Меня, например, всегда окрыляет добыча. Любая, но именно добыча («добывать» – процесс, отличный от обычного повседневного «купить», «получить в подарок» и пр.). Добыча – это найти и присвоить, применив ловкость, ум или просто удачу, как-то так.

Удачные примеры: греческая одноцентовая монетка с афинской триремой, которую мне удалось заметить в стаканчике с чаевыми для баристы «Кофеина», попросить разрешения обменять на обычную и получить; кофемолка особой конструкции, нужная не мне, но после нескольких лет совместных поисков, омраченных сомнениями из серии «таких вообще не бывает» найденная на витрине магазина электротоваров в одном экземпляре; первый щавель, собранный во время прогулки в роще (я терпеть не могу «зеленый борщ», но желание притащить домой добычу всегда было сильней моих кулинарных предпочтений); кофейня с Очень Хорошим Кофе в городе, где таковых, по общему убеждению, нет. Когда мы в юности скупали души знакомых (ничего не зная об аналогичном проекте Комара-Меламида), каждая душа тоже была добычей, поэтому этот дурацкий проект я до сих пор вспоминаю как самый счастливый.

Все остальное, включая лучшие (объективно) из своих дел, я как «успех» не воспринимаю. Нормальная рабочая ситуация, а как иначе-то. Но стоит мне обнаружить в обычном виленском супермаркете длинный индийский перец пиппали (мы его покупали сперва в специальной лавке пряностей, а когда она закрылась, заказывали в интернете, и точно знали, что в обычных магазинах такого не бывает) – и я на небесах.

Исходя из этого, я, получается, по замыслу небесной канцелярии, охотник. Мне положено добывать, остальное – опционально.

Устройство котика

Попа котика любопытна, бесстрашна до лихости и жаждет приключений.

Голова котика осторожна, разумна и планирует наслаждаться привычным комфортом до конца времен.

Поэтому когда открывается дверь, ведущая в подъезд, кошачья попа устремляется вперед, желая немедленно выскочить в неведомое и познать его по полной программе. А кошачья голова, полагающая, что от добра добра не ищут, начинает пятиться обратно, в дом.

Гармонично устроенный котик, чьи голова и попа находятся в равновесии, в результате описанного противоречия превращается в идеальный шар, замирает на месте и громко орет, оповещая весь мир об очередном экзистенциальном кризисе, который только что наступил и будет длиться, пока вошедший в дом человек не снимет ботинки и не отправится в кухню выкладывать покупки. Которые даже попа котика считает гораздо более интересным объектом для изучения, чем какое-то там неведомое; о голове котика и говорить нечего, уж она-то способна отличить вечные ценности от всякой неизрекаемой ерунды.

Утрата иллюзий

Утрата иллюзий в некотором смысле похожа на потерю близких. И то, и другое частично разрушает наш персональный мир (то, что кажется нам «нашим миром» – совокупность разнообразных факторов, формирующих наше бытие, начиная с представлений о своем месте и заканчивая некоторыми привычками).

В обоих случаях важно не забывать, что как бы ни велика была боль утраты, бездна, зияющая на месте проделанных утратами дыр, только кажется абсолютно враждебной, а на самом деле она – наш подлинный дом. И вообще никакая не бездна, а что-то другое, пока неизвестно, что именно, но только потому, что у нас соответствующие органы восприятия отсутствуют (надеюсь, временно), а вовсе не потому, что там и правда ничего нет.

Что-нибудь да есть, факт.

(В связи с этим, конечно, сразу приходит в голову рецепт: растить свой персональный мир до таких размеров, чтобы никакой дыре от утраты не удалось разрушить его целиком. А то куда ж мы такие красивые, еще не разъяснившие бездну, денемся. Хороший, годный рецепт для жадных. Но лучше всего он работает в паре с рецептом для любопытных: в бездну вглядываться почаще. Вдруг там найдется что-то достаточно интересное, чтобы сразу, не дожидаясь рокового момента, включить в свой персональный мир хотя бы некоторые фрагменты ее.)

Ф

Фобии

«Социофобией» часто называют поведение настолько разумное и адекватное, что впору удивиться, как еще не навесили ярлык «копрофобия» на вполне обычное для здорового человека нежелание есть говно.

Фонарики

Итоги года у нас такие, что в этом году гораздо больше жителей центра Вильнюса (насчет окраин не знаю, просто не успеваю отследить) украсили свои балконы и окна светящимися гирляндами. И не только ими, конечно, но фонарики заметней. Что делает каждый выход на улицу натурально походом в музей, в жанре световой инсталляции наши горожане удивительные молодцы.

Превратить эту красоту в отвратительное зрелище было бы проще простого: обязать всех владельцев балконов, выходящих на улицы (или вообще всех) их украшать. И штрафовать за невыполнение. Даже если деньги на это выделить из городской казны, все равно будет ужас, на всех балконах тут же повиснут блеклые, самые дешевые, кое-как, на отъебись намотанные гирлянды. Ну или (если всерьез заняться осуществлением плана всеобщей гирляндизации) одинаковые, сливающиеся в единую тщательно продуманную праздничную композицию, на которую как бы хороша она ни была, на третий примерно день станет тошно смотреть.

Это я не страшилки рассказываю, а показываю принцип: принуждение способно сделать отвратительным все, даже наивную рождественскую-новогоднюю красоту.

Принуждения в жизни современного условно цивилизованного человека так много, что почти все оно. Начиная собственно с режима дня, подходящего далеко не каждому. Причем в большинстве случаев механизм принуждения не законодательный, он базируется на глупости и страхе и описывается формулой: «Если я не делаю это, я нехороший неудачник» («и буду уничтожен», – добавляет инстинкт самосохранения, бесконтрольно управляющий сознанием).

В тех немногочисленных сферах деятельности, где жесткие социальные требования еще не сформированы (например, не украсившие свои балконы лампочками пока не считаются ленивыми неудачниками) повседневная радость и красота художественного (в широком смысле слова) жеста доступны каждому и рождаются как бы сами собой.

Принуждение экономит силы (как минимум позволяет не тратить их на выбор и волевое усилие), но исключает радость, которая сама по себе – идеальное топливо, дающее столько сил, что даже не задумаешься об экономии – зачем она? То есть традиционный вопрос: экономить или много зарабатывать? – но ставится он в такой области, где все, включая студентов, пенсионеров и обладателей непрестижных профессий, потенциальные богачи. Грех этот потенциал к свиньям собачьим сливать.

Формула

Разрешить себе собственное несовершенство – сделать его несущественным.

Фхтагн!

Ортодоксальное возвращение джедая в этом году пришлось ровно на Вальпургиеву ночь, по-моему, ужасно смешно.

Впрочем, днем из бывшей зеленой, а ныне златоглавой православной церкви на улице Басанавичюс массово выходили женщины с перебинтованными косынками головами и с таким интересным обреченным выражением лиц, словно у них не Христос вот-вот воскреснет, а Ктулху проснется. Впрочем, может быть, и правда проснется? А их по секрету заранее предупредили, чтобы успели выпить водки. Все-таки духовность, не хрен собачий. Совсем не собачий хрен!

Если Ктулху все-таки проснется, я ему даже завидую, потому что это, наверное, такое немыслимое счастье – проснуться и внезапно, без предварительной подготовки, которой мы, например, подвергаемся с конца января, увидеть вокруг всю эту нашу буйную запоздалую весну, насквозь пропитанную каминным дымом, что один только Ктулху и способен его пережить без единого микроинфаркта. (Вопрос знатокам: микроинфаркт ЧЕГО мог бы теоретически случиться у Ктулху? Микроинфаркт фхтагн!)

Х

Холодная весна

Управлять погодой проще всего: пишешь, например, книжку, где наступила долгая холодная весна, и в окружающем мире тут же наступает долгая холодная весна. И все! Ничего больше делать не надо, даже с бубном плясать. Очень удобно.

Однако дикая слива напротив кафе «Rene» исправно зацвела позавчера, как только из кафе вынесли один (один!) уличный столик. Как и в прошлом году, она считает, что диким, близким к природе существам людям в этом вопросе следует доверять. У людей патамушта инстинкты!

Жизни стало так много, что писать о ней почти невозможно: не описывать же каждую минуту, а если не каждую, то непонятно, по какому принципу выбирать. С друзьями, которым удавалось меня заткнуть только поставив напротив тарелку с едой, придумали, что мне надо опубликовать рекламное объявление в газете: «Молчу за еду», – и ждать заказов. Но, елки, я зачем-то демпингую и молчу совершенно бесплатно, даже без еды. А все почему – всюду жизнь. Причем органическая. Но я ее все равно люблю. Такая вот удивительная девиация.

Когда любишь жизнь, каждая секунда ее туго фаршируется смыслом, да таким затейливым, что для описания его потребовалось бы как минимум полчаса. В столь непростых обстоятельствах обет молчания – сущее спасение, и черт с ней, с едой.

Художественные амбиции

Настоящие (т. е. годные, рабочие, способствующие развитию субъекта) художественные амбиции заключаются в стремлении к внятному (осознаваемому) эффективному взаимодействию с реальностью и, в идеале, изменению ее художественной волей.

Чтобы было совсем понятно: взаимодействие – это всегда диалог, то есть обмен. Это когда на всякую реплику (жест) приходит ответ. И следующая реплика (жест) художника формируется уже не от фонаря, а с учетом поступившего ответа.

Чтобы стало настолько понятно, что никто уже не отвертится: художественные амбиции можно (и, в идеале, должно) испытывать в рамках любой профессиональной или любительской деятельности. Художественные амбиции инженера, врача, огородника или, скажем, участника кросспостинга побуждают их стремиться к совершенству (совершенство вообще всегда результат сотрудничества с реальностью, а не с абстрактными идеями об устройстве реальности у себя в голове) и в результате улучшают (гармонизируют) мир (на микроскопических участках, но елки, а как еще).

Чтобы окончательно запутать всех, кому до сих пор казалось, что все понятно: художник – один из немногих доступных в рамках современной культуры способов быть шаманом. Художественные амбиции – это на самом деле возвращение к истокам, к сути профессии: шаманство – это тоже диалог с реальностью, ни в коем случае не монолог.

А теперь внезапно опять понятное и простое. Меня часто спрашивают, как разбираться с актуальным искусством, то есть, как вообще понять, где настоящее, а где фуфло – неужели для этого обязательно надо восемьсот лет в гуманитарном ПТУ учиться или всю дерриду справа налево прочитать?

Правильный ответ: можно просто разрешить себе не разбираться в том, что не настолько интересует, чтобы восемьсот лет читать всякую дерриду. Актуальное искусство вполне проживет без нашего экспертного мнения, а мы (обобщенное «мы», лично меня все-таки вряд ли включающее) точно так же легко обойдемся без него.

Но если все-таки очень хочется разбираться, то вот безошибочный критерий: если художник ведет диалог с реальностью, если в результате этого диалога происходят хотя бы микроскопические изменения в этой самой реальности, все в порядке, даже если эти изменения нам совсем не нравятся, обязанности нравиться лично нам у искусства совершенно точно нет. А монологи, не вызывающие изменений (и даже потенциально не стремящиеся к этому), это, в самом лучшем случае, просто милый (или не очень) декор.

(В том, чтобы просто получать удовольствие от созерцания декора, нет ничего постыдного, если что, но кому важно классифицировать, классифицируйте теперь на здоровье, где у нас чего и как.)

Художник должен быть

Художник должен быть сытым, одетым и обутым, это даже дикие первобытные люди понимали, уступая лучший кусок мамонта тому, кто перед охотой нарисовал на стене этого мамонта, пронзенного копьями удачливых охотников. А то рассердится и тебя самого на той же стене нарисует, с копьем в каком положено месте, чтобы знал.

Нынче, конечно, художник пошел гуманный, с копьем в том самом месте никого не нарисует. Даже я не нарисую. Хотя…

Ч

Человек-мост

Человек-мост – немного нелепая, неудобная, но чрезвычайно полезная в народном хозяйстве судьба.

Особенно когда ноги на небе, а голова – на земле (наоборот любой дурак может – ну, почти любой).

И вот еще: всякий железнодорожный мост мечтает стать пешеходным, чтобы не бу-бух, бу-бух составы, а пешочком, вдумчиво люди ходили. Это, наверное, и есть стремление к элитарности в чистом виде.

Но железнодорожные мосты – полезнее. Об этом не следует забывать, когда от грохота башка трещит и сердце крушит ребра. И без паники: у железнодорожного моста изначально такая конструкция, чтобы выдержать все.

Чердак

У меня непростые отношения с информацией. Иди наоборот, слишком простые. В моей голове живет вечно пьяный дворник с метлой, большой почитатель Шерлока Холмса и его правила не хранить в памяти ничего лишнего. В стремлении навести образцовый порядок этот дворник регулярно выметает из моей головы вообще все, нужное и ненужное, вперемешку, оставляя только какие-то нелепые сентиментальные сувениры (и неформатные бутылки, которые надеется когда-нибудь сдать). Ну и все, что случайно спьяну проглядел. Поэтому никогда нельзя предсказать, что задержится в моей голове надолго, а что из нее вылетит буквально через несколько минут. Ясно только, что при любом раскладе останется там совсем немного: мой внутренний пьяный дворник чертовски трудолюбив.

Что-нибудь новое

Правило, выведенное из наблюдений над живой природой: всегда надо искать что-нибудь новое для любви.

(Гусары, молчать. «Что-нибудь» не тождественно «кого-нибудь». Хотя как частный случай, вполне может иметь место. Но и тогда совершенно не обязательно означает, что мы хотим с этим трахаться. Хотя вполне может иметь место и такой поворот – опять же, как частный случай. Один из сотни тысяч, например.)

Это не означает, что следует отказываться от старых любовей (к людям, зверям, занятиям, искусствам и т. п.). Это означает, что следует постоянно растить свое сердце, чтобы в него помещалось все больше и больше новых объектов любви.

«Любовью» называют множество очень разных состояний, зачастую не имеющих вообще ничего общего. Поэтому говорить о любви – занятие неблагодарное, каждый слушатель (читатель) тут же подставляет свое индивидуальное представление о любви, и в большинстве случаев получается полная чушь. Поэтому поясняю: в данном случае я говорю о состоянии сознания, в которое мы приходим, сталкиваясь с объектами и явлениями, выбивающими из нас искры. Разжигающими внутренний огонь, чье горение становится причиной так называемого внутреннего подъема (вдохновения; ай, да как ни назови).

Человек, к сожалению, устроен так, что быстро ко всему привыкает. Поэтому нам нужны все новые и новые высекатели искр. Подойдет что угодно, лишь бы искры летели. Потому что внутренний огонь – это и есть жизнь. Когда он не горит, мы не живем, а существуем. По инерции. Какое-то время. Все вот эти так называемые «возрастные проблемы», которыми запугивают друг друга обыватели – следствие угасания внутреннего огня, который можно разжечь любовью. Ну или медикаментозно, но это, мягко говоря, не очень годный вариант.

Чем дольше живет человек, тем важнее для него ежедневно преодолевать собственную инертность и отправляться в мир на поиски новой любви. В какой-то момент, мне кажется, постоянно обновляющаяся любовь к новым объектам становится основным источником жизненной силы. Если не вообще единственным.

Чтобы консервы не стырили

Так называемый возрастной консерватизм взглядов, который якобы сопутствует так называемой «зрелости», с точки зрения потустороннего наблюдателя, достигшего примерно того же самого так называемого зрелого возраста, выглядит так: я прожил говенную жизнь и скоро сдохну, чего и вам всем желаю.

Не слушайте консерваторов, дети. Они говорят, что это у них от возраста ум отрос, а на самом деле просто благоразумно начали помирать загодя, и теперь им страшно: а вдруг другие как-то выкрутятся? И заранее завидно.

Взрослых вообще надо слушать пореже. И только веселых, которые ни черта не боятся (или хотя бы не всего и не всегда). Такие, есть шанс, действительно знают пару интересных секретов. Ну или просто психи, что тоже не самый плохой вариант.

Ш

Штаны

В детстве у меня (на самом деле, у нас, для подобных игр нужна компания) был Штаб, который мы конспирации ради вслух при посторонних называли «штаны». «Я иду в штаны», «ты уже был в штанах?» «не ходи сегодня в штаны», – все это мы выкрикивали значительно громче, чем требовалось. Чтобы все вокруг слышали наше конспиративное слово и ничего не понимали, а мы видели, как они ничего не понимают, и вовсю наслаждались принадлежностью к узкому кругу посвященных. В детстве подобные ощущения бесценны (да и потом вполне ничего).

Штаб помещался в сарае родителей девочки Лены, которые жили в маленьком двухэтажном доме на две семьи. К дому прилагался участок, на котором они разбили небольшой огород с редиской и зеленым луком. Нам (всем остальным «штабистам») повезло меньше, мы жили в многоквартирных домах. Ну, правда, у нас были чердак и «кочегарка» (котельная, отапливавшая дом), но штаб там не устроишь. А нам позарез был нужен именно штаб. Место уединения.

В сарае было пусто, пыльно и полутемно; у стены стояли грабли и еще какие-то садовые инструменты, на крючке висела условно рабочая, то есть просто очень старая и грязная одежда. Главное достоинство сарая заключалось в том, что там можно было запереться и никого не пускать. Это обстоятельство делало все наши обычные разговоры особенными, не детскими, даже не просто «взрослыми», а как бы разговорами подпольщиков и партизан, образу жизни которых мы все в ту пору отчаянно завидовали, насмотревшись соответствующих кинофильмов: никого не слушаются, имеют тайны, живут как хотят.

Иногда мы приносили в сарай еду из дома, иногда (в сезон) таскали с огорода редиску. Нам было все равно, что есть в штабе, лишь бы есть – взаперти, без взрослых, в узком кругу. Еда придавала нашим посиделкам в штабе дополнительную весомость. Когда люди едят, это уже не игра, а настоящая жизнь.

У сарая однако был недостаток: родители девочки Лены знали, что мы там иногда сидим. Они не возражали, но сам факт, что какие-то взрослые о нас знают, все портил. Из-за их осведомленности мы были (и самое главное, осознавали себя) не настоящими партизанами-подпольщиками, а детьми, играющими в партизан, пусть даже и с едой. А ненастоящего, «понарошку» и «покабудке» в нашей детской жизни и так было достаточно. Поэтому мы долго искали другое место и в конце концов нашли самый настоящий заброшенный двухэтажный дом, стоявший немного на отшибе, почти на самой границе жилого района с забором воинской части. Пустой, зияющий черными оконными проемами, без перекрытий и лестниц, с дырявой крышей – это если смотреть изнутри. А снаружи дом казался почти целым, только стекла выбиты, да крыльцо совсем сгнило. Стены дома были увиты виноградом, очень мелким, но удивительно сладким (значит, дом мы нашли в самом конце лета, а то и в начале осени, – подсказывает мой внутренний юный натуралист). Мои друзья сперва обрадовались находке, но уже на следующий день утратили энтузиазм и решили не устраивать штаб в заброшенном доме. Видимо, для них он оказался чересчур уединенным местом. И только мне – в самый раз.

Меня в этот заброшенный дом тянуло как магнитом, так что в конце концов, он стал моим персональным штабом, индивидуальными «штанами», командным пунктом моей партизанской войны с миром, которому, согласно завету философа Сковороды, полагалось ловить меня понарошку, вполсилы, так, чтобы не поймать.

Он, впрочем, все равно, конечно, поймал. Но потом. И выяснил, что я больно кусаюсь.

Э

Эксперимент

Если подходить к своей жизни как к сложному эксперименту, в котором ты принимаешь участие как минимум в качестве активного лаборанта (возможен карьерный рост), получается максимально эффективно использовать все, что тебе выдали на входе и потом добавляли по пути. Все природные данные, включая самые негодные, все невыносимые обстоятельства, весь т. н. негативный опыт, включая т. н. травмы будут работать на тебя (т. е. на становление и укрепление сознания), если подходить к ним с позиции: интересно, зачем мне выдали именно это, куда его приспособить и как применять? (А не «за что мне бедочке такое наказание», или «о, да я тута у нас избранник богов». Все на самом деле бедочки и одновременно избранники, не о чем париться, важно только, насколько успешно идет работа в лаборатории, как продвигается эксперимент.)

Это такое

Настоящий высокопробный идеализм – это такая штука. Когда лезешь в свои тайные кладовые проверять, что у нас там сегодня самый страшный страх и (самое, собственно, главное), как ты собираешься себя вести, встретившись с ним, под залежами обычного барахла (у меня, как у большинства органических существ, это страх перед хрупкостью скафандра, в который здесь заключено наше сознание), неизменно, с младенческих лет обнаруживаешь настоящий ужас: что вот переступаешь порог между жизнью и смертью, а там ничего нет. То есть вообще ничего, потому что то, что казалось «сознанием» было просто разновидностью деятельности мягкого мокрого мозга, и то, что казалось непроговариваемым смыслом, тоже его выкрутасы, а все эти так называемые прикосновения духа вообще результаты химического дисбаланса организма, который теперь умер и скоро сгниет, не о чем говорить.

Но интересно не это, мы же лезем в кладовку со страхами не ради странного мазохистского удовольствия, а чтобы знать, что мы с этим собираемся делать. То есть, как себя поведем.

Так вот, настоящий упертый идеалист точно знает, что в этот последний момент он совершит неописуемое, невозможное усилие, чтобы все это было: сознание, смысл, прикосновения духа, все вот это вот, противоречащее принципам примитивного материализма из брошюр для продвинутых пэтэушников с корочками о высшем образовании или без них, разница несущественна. Возможно оно или невозможно, а чтобы было. Любой ценой. Допустили мое существование, дорогие силы природы, теперь терпите, бог будет, и бессмертное сознание будет, и всякий там высший смысл, выхода у вас нет.

То есть настоящий идеалист – это такой специальный, полезный, обуянный гордыней чувак, который не просто верит в примат духа над материей, а готов, если что, слепить этот самый дух на коленке из того, что под рукой, на крайняк, из собственного распадающегося в последний момент сознания, ну что делать, если ничего больше нет.

Каждый день кто-нибудь из нас это делает. Заново, с нуля, хотите вы того или нет. Главное – я хочу.

Это удивительное чувство

Это удивительное чувство совершенной гармонии с миром, когда у себя во дворе в полной темноте кормишь черного уличного кота и вдруг слышишь, как в квартире на первом этаже часы бьют полночь.

Ю

Южный ветер

Знал бы кто, как отчаянно пахнет сейчас ранней черной пьяной весной и одновременно грибным сентябрьским лесом, знал бы кто, как победительно сияет на безоблачном небе желтый обмылок луны, знал бы кто, как свиреп южный ветер, когда поднимает с земли страшные черные листья позднего ноября и швыряет их в лицо Создателю, вопрошая: «Этта што?!»

Создатель безмолвствует, Он не сердится, на южный ветер совершенно невозможно сердиться, над ним даже посмеяться толком не получается, он такой юный, такой буйный, такой отчаянно последний, обнять и плакать, – думает Создатель, – обнять и плакать. Но держит Себя в руках.

Я

Я люблю тебя больше жизни!

– Я люблю тебя больше жизни!

– Больше чьей жизни?

пауза

– Надо подумать. Хороший вопрос.

Я помню

Я помню, как бесконечно давно, семь часов назад, мне хотелось написать, что:

В багажнике у меня капуста, в кармане три связки ключей, а в сердце тьма августовской ночи, такая специальная тьма, которая – просто удачный фон для звезд.

А теперь поздно это писать: капусту вынули, унесли в дом и даже частично съели, а от ночи почти ничего не осталось, небо уже прозрачное, скоро рассвет. Только ключи на месте, но это не то чтобы новость, ключи при мне всегда. С замками не так лучезарно, но порой попадаются и они. В довольно неожиданных местах.

Мне долго казалось, что важно иметь побольше ключей, замки приложатся. Но нет, наоборот. Без замка ключ ничего не стоит, зато замок, если что, можно и взломать, лишь бы был. И совершенно неважно, что означает эта метафора, что мы называем «ключами», а что «замками». И что мы имеем в виду, когда думаем о двери, в которую врезан замок. Важно только, что за дверью. А там…

notes

Сноски

1

Анекдот звучит примерно так:

Поймала девочка-дебил золотую рыбку. Ну, та ей, как обычно, мол, загадывай три желания – исполню.

Девочка-дебил не растерялась и говорит:

– Хотю уши огромные, как у слона, фтобы от ветра развевались, больфые такие уши!

Рыбка удивилась, но уши, как было заказано, сделала.

– Ну, давай второе желание.

– Теперь хотю нос такой огромный, длинный-предлинный, чтобы висел и болтался!

И это желание рыбка выполнила.

– Давай, – говорит, – последнее твое желание.

– А теперь хотю хвост длинный, пушистый!

Рыбка выполнила и это желание. Не выдержала и спрашивает:

– Слушай, девочка, зачем тебе этот нос ужасный, уши огромные, хвост? Чего ты себе ума, красоты, богатства не пожелала?

– А фто, можно было?

2

включая тепличную среду, где пресловутый артикль доносится из-за окна, символизируя ужосы внешнего мира, непричастность к которому кажется важным сохранять или хотя бы демонстрировать.

3

Один стишок про душистый горошек я помню до сих пор:

Спросили мышек, веселых крошек:

– Скажите, мышки, то чей горошек?

Сказали мышки: – То наш горошек,

Такой веселый, такой хороший.

Пусть он невкусный, пусть он несладкий,

Но в нем мышата играют в прятки.

И вот как, спрашивается, как удалить это из своей головы?!

4

Ответ на вопрос: куда смотрели родители? – прост. Их не было дома. Папа каждый день ходил на службу, работать советским оккупантом. А мама через день ходила работать кочегаром в котельной, которая отапливала наш дом. Она уходила несколько раз в день примерно на час-полтора. Меньше, чем хотелось бы мне, но все равно многое можно успеть.

А по субботам и воскресеньям родители ходили в кино и на концерты. В наше время детей вообще не боялись оставлять одних дома, даже дебилов. Только спички тщательно прятали перед уходом, но я, кстати, знаю, куда.

5

«Чудо» (лит.)

Table of Contents

Макс Фрай НебeSное, zлодея

А

Аддамсы навсегда

Андриамбахуака середины острова

Апажопе?

Апостолы

Атеизм

Б

Белое пальто

Большинству

Брови

Быстрый набор

В

В городе Берлине, в городе Одессе

В городе нынче темно

В доме нашелся блокнот

В наилучшие моменты

В последние годы

Великодушие как инструмент познания мира

Веритас

Вечер

Виленский август

Виленский покерфейс

Власть над миром

Внимание!

Вода из кувшина

Водка

Воистину каштан

Вопросы теософии

Вот и сижу

Все, к чему я прикасаюсь

Вся власть сознанию

Г

Гости

Границы

Грибы

Д

Две луковицы

Дома

Дошло

Дым

Е

Еда и любовь

Есть такое почти неописуемое, но явственно опознаваемое усилие

Ж

Жаворонки никогда

З

Зачет

И

Инквизиция

Истории, где чудеса

История дезертирства

К

Каждую зиму

Кажется

Как вы лодку назовете

Капитан Вольф и все-все-все

Князь Гедиминас

Колыбельная для кошки

Консерватизм

Консульство

Кровавые будни

Крокусы

Культурная ошибка

Культурный герой

Л

Липы

Литературоведение, блин

Ложь

Лучшие из наших современников

Любимый кошмар

Лютеранство

М

Мало что

Март

Мир заполняется знаками

Мистерия

Миф

Многочисленные общественные запреты

Можно соглашаться

Мракоборцы

Н

На самом-то деле

На улице Вильняус

Надо сохранять оптимизм

Настоящий антоним магии

Не звезда

Невозможное

Некоторые рекомендации по использованию невидимого жерла вулкана в домашних условиях

Несколько фактов о посторонних людях

Новейшие шаманские технологии

Нормальные мужики

Нужно, чтобы Кто-то

О

О дубинах

О коммуникационных успехах

О мокрых задницах

О стоицизме и мученичестве

Об инфантилизме

Об одном из аспектов великодушия

Об оптимизме

Обсуждали

Общность

Одна из самых чудовищных ошибок

Одно из самых больших моих удовольствий

Окно

Опыт

Осень наступила вчера

Основной инстинкт

Охотничьи рассказы

П

Первые деньги в моей жизни

Первые книжки

Планочку пониже

По супермаркету

Подавляющее большинство

Полидевк, сын Зевса

…потому что если я

Правда

Придумали

Про благодарность

Про музыку

Путь художника

Р

Рассматриваем выставленную в витрине скульптуру

Реальность как фанат

С

С гробиком, пожалуйста

С милиционерами

Самое невыносимое

Сказки Оленого брата

Скромное обаяние бездуховной бэ

Слышу, как девочка спрашивает

Сметут нас с лица земли

Со Стебукласом

Солнцеворот

Спрашивают: «Это ваш город?»

Страшное кино

Страшное правдо про человекожызнь

Суровый балтийский юг

Т

Так называемые простые люди

Такая примерно динамика

Такие девочки

У

Указание свыше

Уличная мода

Успех

Устройство котика

Утрата иллюзий

Ф

Фобии

Фонарики

Формула

Фхтагн!

Х

Холодная весна

Художественные амбиции

Художник должен быть

Ч

Человек-мост

Чердак

Что-нибудь новое

Чтобы консервы не стырили

Ш

Штаны

Э

Эксперимент

Это такое

Это удивительное чувство

Ю

Южный ветер

Я

Я люблю тебя больше жизни!

Я помню

Сноски

1

2

3

4

5