Несбё Ю.

Не было печали

Ю Несбё

Харри Холе оказался в затруднительном положении — и это еще мягко сказано. У себя в квартире застрелилась — или была застрелена — женщина, с которой он, кажется, провел ночь… Беда в том, что он ничего не помнит. К тому же он занимается расследованием ограбления банка — преступления почти безупречного, не считая того, что грабитель без видимой причины застрелил служащую. Холе уверен, что убийство преднамеренное, но начальство считает его простой случайностью. Врагов у Харри не счесть, многие рады подставить его, и вот ему в который раз приходится вступать в опасную игру с законом, чтобы одолеть Зло…

Часть I

Глава 1

План

Я должен умереть. Причем смысла в этом нет никакого. Согласно плану, так не должно было случиться, по крайней мере согласно моему плану. Тем не менее вполне возможно, что я, сам того не замечая, все время шел к этому. Однако я планировал не так. Мой план был лучше. В моем плане был смысл.

Я смотрю в отверстие ствола и знаю, что он придет оттуда. Вестник. Перевозчик. Рассмеяться напоследок. Вот так свет в конце туннеля оборачивается подчас пороховой вспышкой. Проронить последнюю слезинку. А ведь мы могли бы сделать эту жизнь прекрасной, ты и я. Если бы следовали моему плану. Последняя мысль. Все задают вопрос, в чем смысл жизни; в чем смысл смерти — никто.

Глава 2

Астронавт

Старик казался Харри похожим на астронавта. Смешные мелкие шажки, тусклый, мертвый взгляд и беспрестанное шарканье толстыми подметками по паркету. Как будто их обладатель больше всего на свете боялся оторваться от земли и взлететь, зависнуть в воздухе.

Харри перевел взгляд на часы, висевшие на белой кирпичной стене над входной дверью. 15.16. За окном по Бугстадвейен по-пятничному деловито сновали люди. Луч низкого октябрьского солнца отразился в боковом зеркале машины, которая выехала со двора и втиснулась в плотный поток транспорта.

Харри снова попытался сконцентрировать все свое внимание на личности старика. Шляпа и элегантный серый пыльник явно нуждались в чистке. Под пыльником — твидовый пиджак и серые брюки, сильно поношенные, но аккуратно отглаженные, с острыми, как лезвие ножа, стрелками. До блеска надраенные башмаки со стоптанными каблуками. Один из тех пенсионеров, которыми так и кишит Майорстюа. Это не было предположением. Харри уже успел выяснить, что бывшему торговцу готовым платьем Августу Шульцу восемьдесят один год и все это время он безвылазно прожил в Майорстюа, за исключением военных лет, которые провел в бараке Освенцима. А своими больными ногами он обязан падению с пешеходного мостика через кольцевую автодорогу во время одного из регулярных визитов к дочери. Согнутые в локтях под прямым углом к туловищу и выставленные вперед руки придавали фигуре старика изрядное сходство с механической куклой. На правой руке висела коричневая трость, а левая, сжимающая банковскую квитанцию, была протянута в сторону второго окошка. Харри не было видно лицо сидящего за ним коротко стриженного молодого человека, однако он точно знал, что тот смотрит на старика со смесью сострадания и раздражения.

В 15.17 Август Шульц добрался-таки до окошка. Харри вздохнул.

В первом окошечке Стине Гретте отсчитывала семьсот тридцать крон парню в голубой вязаной шапочке, который только что передал ей ордер. Каждый раз, когда она клала на стойку очередную банкноту, бриллиант в кольце на безымянном пальце ее левой руки ярко вспыхивал.

Хотя Харри и не мог этого видеть, он знал, что справа от парня у третьего окошка стоит женщина с детской коляской, которую она рассеянно качает, причем совершенно напрасно, поскольку ребенок в коляске крепко спит. Женщина терпеливо дожидается своей очереди, пока фру Брэнне громогласно объясняет кому-то по телефону, почему он не может осуществить автоматический перевод денег со своего счета, если получатель не заключил с банком соответствующий договор, и что это она, а не он работает в банке, и вообще, не пора ли им закончить этот бесплодный спор.

В этот самый момент в двери банка поспешно вошли двое мужчин — один высокий, другой пониже — в одинаковых темных комбинезонах. Стине Гретте подняла голову и посмотрела на них. Взглянув на свои часы, Харри принялся считать. Мужчины торопливо направились в угол помещения прямо к окошку Стине Гретте. При этом высокий двигался осторожно, будто переходя лужу, а тот, что пониже, шел вразвалочку, как ходят те, кто нарастил слишком большую мышечную массу. Парень в голубой шапочке медленно повернулся и пошел к выходу; пересчитывая полученные деньги, он не обращал на идущих ему навстречу мужчин никакого внимания.

— Привет, — сказал высокий, со стуком ставя на стойку перед Стине черный чемоданчик. Низенький поправил на носу темные очки с зеркальными стеклами, тоже подошел к стойке и выложил на нее точно такой же кейс.

— Деньги! — пронзительным фальцетом пискнул он. — Открывай дверь!

Все на экране замерли, будто кто-то вдруг нажал на кнопку «Пауза» на пульте. Лишь движущийся за окном транспорт свидетельствовал о том, что время не остановилось. Да еще секундная стрелка часов Харри, согласно которой прошло десять секунд. Стине нажала на кнопку под стойкой. С жужжанием сработал электронный замок; низенький распахнул дверь и прижал ее коленом к стене.

— У кого ключ? — спросил он. — Живее, мы не можем ждать весь день!

— Хельге! — не оборачиваясь, позвала Стине.

— Что? — откликнулись из приоткрытой двери единственного во всем помещении кабинета.

— К нам пришли, Хельге!

В дверях появился мужчина в очках, с галстуком-бабочкой.

— Хельге, эти господа хотят, чтобы ты открыл банкомат, — сказала Стине.

Хельге Клементсен тупо уставился на одетых в комбинезоны мужчин; к тому времени оба они уже были за стойкой. Высокий бросал нервные взгляды на входную дверь; низенький пристально, не отрываясь, смотрел на управляющего отделением банка.

— О да, разумеется, — смущенно выдавил из себя Хельге Клементсен, словно только что вспомнил о давно забытой договоренности.

Харри замер, стараясь не упустить ни малейшей детали происходящего; глаза его жадно ловили каждое движение, отмечая даже крохотные изменения мимики. Двадцать пять секунд. Продолжая фиксировать время по часам над входной дверью, угловым зрением он все же видел, как управляющий отделением отпирает банкомат, достает оттуда две продолговатые металлические кассеты для денег и передает их мужчинам. Все происходило быстро и в полном молчании. Пятьдесят секунд.

— А это тебе, папаша! — Невысокий извлек из своего кейса две точно такие же кассеты и протянул Хельге Клементсену. Судорожно сглотнув слюну, управляющий кивнул, взял кассеты и вставил их в банкомат.

— Приятных выходных! — пожелал низенький, с удовольствием потянулся всем телом и взял свой чемоданчик. Полторы минуты.

— Эй, послушай-ка, не спеши, — остановил его Хельге.

Невысокий замер.

— А квитанция-то?

Повисла пауза. Некоторое время вошедшие молча смотрели на щуплого седого управляющего, затем, как по команде, рассмеялись. Смех был тоненький, громкий, с визгливыми, чуть ли не истерическими нотками — ни дать ни взять наркоманы.

— Ты что, серьезно думал, что мы так и уйдем? Вот просто так отдадим тебе два миллиона без всякой квитанции?!

— Ну-у… — замялся Хельге Клементсен. — На прошлой неделе один из ваших чуть было не забыл.

— Сейчас в инкассации столько новеньких. — Низенький и Клементсен поочередно расписались в квитанции, и каждый взял себе по копии — желтой и розовой соответственно.

Дождавшись, когда инкассаторы выйдут, Харри снова отметил время. Две минуты десять секунд.

Сквозь стеклянную дверь он видел, как белый инкассаторский автомобиль с фирменной эмблемой «Нордеа» отъехал от здания филиала банка.

Разговоры в помещении возобновились. Харри мог бы и не пересчитывать всех тех, кто в этот момент находился внутри, однако он все же сделал это. Семь человек. Трое за стойками и трое перед ними, включая младенца, а также парень в брюках от рабочего комбинезона, который только что вошел и встал у столика в центре, чтобы переписать номер счета в платежную квитанцию, выданную, Харри это знал, туроператором «Саги Сульрайсер».

— Адьё, — попрощался Август Шульц и зашаркал в направлении выхода.

Часы показывали 15.21.10. Вот тут-то все и началось.

Харри заметил, что, когда дверь открылась, Стине Гретте встрепенулась было, но тут же снова углубилась в чтение своих бумаг. Затем она опять подняла голову, на этот раз значительно медленнее. Харри перевел взгляд на входную дверь. Вошедший мужчина расстегнул молнию своего глухого комбинезона и достал продолговатый оливково-зеленый предмет с вороненой вставкой, оказавшийся не чем иным, как автоматической винтовкой AG-3. Темно-синяя шерстяная шапочка скрывала все лицо мужчины, за исключением глаз. Харри снова начал отсчет от нуля.

Совсем как у куклы, шапочка зашевелилась в том месте, где должен был находиться рот:

— This is a robbery. Nobody moves.[1]

Говорил он негромко, однако в тесном помещении его слова прозвучали подобно пушечному залпу. Наступила мертвая тишина. Харри посмотрел на Стине. Мужчина передернул затвор винтовки — звонкое клацанье хорошо смазанных механизмов заглушило далекий шум автомобильных моторов. Левое плечо Стине еле заметно опустилось.

«Храбрая женщина, — подумал Харри. — А может, просто окаменела от страха». Эуне, профессор психологии, преподававший у них в Школе полиции, говорил, что, если человека как следует испугать, он перестает думать и начинает действовать запрограммированно, так, как его учили. В момент ограбления большинство банковских служащих нажимает бесшумную тревожную кнопку в состоянии, близком к шоковому, утверждал Эуне, ссылаясь на то, что впоследствии при опросе многие не могут вспомнить, включали они сигнализацию или нет. В это время они действуют на автопилоте. В точности как и грабитель, заранее запрограммировавший себя стрелять в каждого, кто попытается его остановить. Чем больше грабитель испуган, тем меньше вероятность заставить его одуматься. Харри попытался рассмотреть глаза грабителя. Голубые.

Грабитель снял с плеча черную сумку и швырнул ее на пол между банкоматом и мужчиной в брюках от рабочего комбинезона, который так и застыл в тот момент, когда его ручка дописывала последнюю петлю в восьмерке. Затем одетый в черное налетчик сделал оставшиеся шесть шагов, отделявшие его от низкой стойки, уселся на нее и одним махом перенес ноги на противоположную сторону. Там он встал за спиной у Стине, которая сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. «Отлично», — подумал Харри. Она явно знала инструкцию и не провоцировала грабителя, пытаясь рассмотреть его получше.

Бандит между тем приставил ствол винтовки к затылку Стине и, наклонившись, прошептал ей что-то на ухо.

Судя по всему, Стине еще не начала паниковать всерьез, хотя Харри было видно, как тяжело вздымается ее грудь. Казалось, женщине не хватает воздуха, а легкая белая блузка, несмотря на худобу, внезапно стала ей слишком тесной. Пятнадцать секунд.

Стине кашлянула. Один раз. Другой. Наконец на пленке послышался ее голос:

— Хельге. Ключи от банкомата. — Голос был низкий и хриплый, совсем не похожий на тот, каким она произносила почти те же самые слова тремя минутами раньше.

Хотя Харри и не было этого видно, он знал, что Хельге Клементсен стоял в дверях своего кабинета и прекрасно слышал все, начиная с первой реплики грабителя.

— Скорее, иначе… — Эти слова она произнесла едва слышно. В наступившей затем паузе единственным звуком, нарушающим тишину, было шарканье подошв Августа Шульца. Казалось, кто-то в жутко медленном ритме раз за разом шуршит щетками по барабану.

— …он меня застрелит.

Харри попытался сквозь окно осмотреть улицу. Вероятно, где-то там был припаркован автомобиль с включенным мотором, однако отсюда его не было видно. Только поток транспорта и люди, снующие в обоих направлениях с более или менее беспечным видом.

— Хельге… — В ее голосе появились умоляющие нотки.

«Ну выходи же, Хельге», — подумал Харри. На сегодняшний день ему уже было известно немало о пожилом управляющем филиала банка. Харри знал, что дома его ждут два королевских пуделя, жена и только что брошенная мужем беременная дочь. Знал, что они упаковали все вещи и готовы отправиться в летний домик в горах, как только Хельге Клементсен вернется с работы. Однако знал также, что сейчас Клементсен чувствует себя будто погруженным в воду, как в некоем сне, где все движения замедляются, сколь бы быстро ты ни пытался действовать. Наконец он появился в поле зрения Харри. Налетчик развернул кресло Стине так, чтобы, находясь по-прежнему у нее за спиной, оказаться лицом к Хельге Клементсену. Тот в свою очередь замер в позе ребенка, который, дрожа от страха, угощает лошадь чем-то вкусненьким: откинувшись всем телом назад, Хельге держал ключи в вытянутой руке как можно дальше от себя. Грабитель прошептал что-то Стине на ухо и направил ствол винтовки на Клементсена, который тут же непроизвольно отшатнулся и отступил на пару шагов.

— Он говорит, чтобы ты открыл банкомат и положил новые кассеты с деньгами в эту черную сумку, — сдавленным голосом сказала Стине.

Хельге Клементсен как загипнотизированный не отрывал глаз от смотрящей в его сторону винтовки.

— У тебя есть двадцать пять секунд, потом он выстрелит. В меня. Не в тебя.

Клементсен открыл и снова закрыл рот, как будто хотел сказать что-то.

— Ну же, Хельге. — В дверях наметилось движение, и Хельге Клементсен, с видимым усилием переставляя ноги, появился в помещении.

С момента начала ограбления прошло тридцать секунд. Август Шульц уже почти достиг выхода. Управляющий филиалом опустился на колени перед банкоматом и в ступоре уставился на связку ключей. Всего их было четыре.

— Осталось двадцать секунд, — послышался голос Стине.

«Полицейский участок Майорстюа, — подумал Харри. — Садятся в машины. Восемь кварталов. Пятничные пробки».

Дрожащими пальцами Хельге Клементсен выбрал наконец ключ и вставил его в прорезь замка. На полпути он застрял. Хельге Клементсен надавил сильнее.

— Семнадцать секунд.

— Но… — начал было он.

— Пятнадцать.

Хельге Клементсен вынул ключ и попытался вставить другой. Тот вошел до конца, однако не поворачивался.

— Тринадцать. С зеленой наклейкой, Хельге.

Хельге Клементсен тупо разглядывал связку, как будто в первый раз ее увидел.

— Одиннадцать.

Третий ключ вошел легко. И повернулся. Хельге Клементсен открыл дверцу банкомата и обернулся к Стине и налетчику.

— Мне нужно открыть еще один замок, чтобы достать касс…

— Девять! — Стине почти кричала.

Хельге Клементсен всхлипнул; пальцы его лихорадочно перебирали бородки ключей, как будто он внезапно ослеп и на ощупь пытался определить нужный.

— Семь.

Харри напряг слух. Все еще никаких полицейских сирен. Август Шульц взялся за ручку входной двери.

Звякнул металл — ключи упали на пол.

— Пять, — прошептала Стине.

Входная дверь раскрылась, и в помещение банка ворвались звуки улицы. Харри показалось, что издалека доносится так хорошо знакомый ему жалобный звук; вот он стих и сразу же возник опять. Вой полицейской сирены. Дверь снова закрылась.

— Две. Хельге!

Харри закрыл глаза и досчитал до двух.

— Вот, смотри! — Это уже кричал Хельге Клементсен. Он наконец справился со вторым замком и теперь, сидя на корточках, отчаянно дергал кассеты, которые, по всей видимости, застряли. — Сейчас, я только достану деньги! Я…

Слова его прервал пронзительный вопль. Харри перевел взгляд в противоположный угол и увидел перекошенное лицо женщины, с ужасом взирающей на неподвижный ружейный ствол, упирающийся в затылок Стине. Моргнув пару раз, дама умолкла и бессильно поникла над своей коляской, откуда, как бы на смену ей, тут же раздался с каждой секундой усиливающийся детский плач.

Когда первая кассета наконец-то сошла с направляющих, Хельге Клементсен потерял равновесие и едва не свалился навзничь. Он тут же потянулся за черной сумкой. В течение шести секунд обе кассеты с деньгами перекочевали в нее. Послушно следуя поступившей команде, Клементсен застегнул молнию на сумке и встал у банковской стойки. Распоряжался налетчик по-прежнему через Стине, голос которой теперь звучал неожиданно твердо и даже спокойно.

Минута и три секунды. Ограбление окончилось. Сумка с деньгами лежала на полу прямо посредине помещения. Через несколько секунд подъедет первый полицейский автомобиль. Через четыре минуты остальные машины перекроют все возможные пути отхода в районе места преступления. Каждая клеточка тела преступника в этот момент должна была бы кричать о том, что сейчас самое время сматываться отсюда. И тут произошло то, чего Харри никак не мог понять. Это было просто-напросто абсолютно лишено всякого смысла. Вместо того чтобы пуститься наутек, грабитель развернул стул Стине так, что теперь она оказалась лицом к лицу с ним. Наклонившись, он что-то шепнул ей. Харри прищурился. В ближайшие дни обязательно надо будет это проверить. Однако в данный момент он был убежден, что правильно все разглядел. Стине во все глаза смотрела на безликого грабителя, и по мере того как смысл сказанных им шепотом слов доходил до ее сознания, сама она изменялась в лице. Тоненькие, аккуратно выщипанные брови приподнялись, образуя две высокие дуги над глазами, готовыми, казалось, выскочить из орбит от изумления; верхняя губа искривилась, а уголки рта опустились в подобии усмешки. Ребенок умолк так же резко, как начал кричать. Харри перевел дух. Он все понял. Перед ним был стоп-кадр. Фотоснимок, сделанный большим мастером. Два человека, запечатленные в тот момент, когда один сообщает другому о вынесенном ему смертном приговоре. Лицо в маске на расстоянии двух ладоней от открытого лица. Палач и его жертва. Ствол ружья упирается в ямочку на шее прямо над висящим на тонкой цепочке золотым сердечком. Хоть Харри этого и не видел, однако догадывался, как под кожицей в этой ямке судорожно пульсирует жилка.

Приглушенный заунывный звук. Однако это не полицейские сирены — просто зазвонил телефон в прихожей.

Грабитель обернулся и посмотрел прямо в камеру наблюдения, расположенную под потолком над банковской стойкой. Затем он поднял руку в черной перчатке с растопыренными пятью пальцами, сжал ее в кулак, после чего выставил указательный палец. Итого шесть пальцев. Шесть секунд сверх отведенного им времени. Он снова повернулся к Стине, взял винтовку в обе руки и, держа ее на уровне бедра, поднял ствол так, что теперь он оказался прямо напротив ее головы. Затем он слегка расставил ноги, чтобы смягчить отдачу. Телефон все звонил и звонил. Минута и двенадцать секунд. Стине приподняла руку, как будто собираясь помахать кому-то на прощанье; в этот момент бриллиант в ее кольце блеснул.

Когда он нажал на спусковой крючок, часы показывали 15.22.22. Раздался короткий глухой щелчок. Кресло Стине наклонилось назад, а голова ее дернулась, как у сломанной куклы. Затем кресло опрокинулось. С тупым стуком ударившись головой о край письменного стола, Стине Гретте исчезла из виду. Не видел Харри теперь и красочную рекламную наклейку нового пенсионного фонда «Нордеа» на стекле над банковской стойкой — в одно мгновение все стекло стало красным. В соседней комнате по-прежнему сердито надрывался телефон. Грабитель перемахнул через стойку и подбежал к своей сумке. Харри следовало принимать какое-то решение. Налетчик поднял сумку. В этот момент Харри наконец определился. Одним движением покинул кресло. Шесть прыжков — и он на месте. Снял трубку

— Говорите.

Во время последовавшей паузы слышны были звуки полицейских сирен, доносившиеся из работавшего в гостиной телевизора, какой-то пакистанский хит, звучавший в соседней квартире, и тяжелые шаги на лестничной клетке, принадлежавшие, по-видимому, фру Мадсен. На другом конце линии мягко рассмеялись. Этот смех был из далекого прошлого. Из очень далекого, да и совсем не ко времени сейчас. Как семьдесят процентов всего того, что нет-нет да и возвращалось к Харри в виде туманных слухов или просто выдумок. Однако в достоверности этой истории сомневаться не приходилось.

— Что, Харри, по-прежнему изображаешь из себя мачо?

— Анна?

— Да уж, ты меня приятно удивляешь.

Харри ощутил растекавшееся внутри приятное тепло, почти как после доброго глотка виски. То-то и оно, что почти. В зеркале он видел фотографию, которую сам повесил когда-то на противоположной стене. Они с Сестренышем совсем маленькие на каникулах где-то в Витстене. Улыбаются так, как это могут делать только дети, убежденные, что ничего плохого с ними произойти не может.

— Ну, Харри, и чем же ты занимаешься в воскресный вечер?

— Ну… — Харри поймал себя на том, что пытается говорить так же, как и она, — низким грудным голосом, слегка растягивая слова. Нет, это ему ни к чему. Только не сейчас. Кашлянув, он постарался взять вполне нейтральный тон: — Тем же, чем занимается большинство людей.

— А именно?

— Смотрю видео.

Глава 3

Камера пыток

— Смотрел видео?

Сломанное офисное кресло протестующе затрещало, когда инспектор Халворсен, откинувшись на спинку, взглянул на превосходящего его по всем статьям коллегу. Старший инспектор Харри Холе даже был на девять лет старше. На юном простодушном лице Халворсена явно читалось недоверие.

— Ну да. — Подцепив большим и указательным пальцами складку кожи под налитым кровью глазом, Харри осторожно оттянул ее вниз. Мешок исчез.

— Все выходные?

— С субботнего утра до воскресного вечера.

— Значит, немного развлекся вечером в пятницу.

— Точно. — Вынув из кармана плаща синюю папку, Харри положил ее на свой стол, стоящий прямо напротив стола Халворсена. — Читал выдержки из протоколов допросов.

Из другого кармана Харри извлек серый пакетик, на котором значилось: «Французский колониальный кофе». Кабинет, который делили они с Халворсеном, находился почти в самом конце коридора в красной зоне на шестом этаже Грёнланнского полицейского участка. Два месяца назад они вскладчину купили «Rancilio Silvia» — кофеварку для приготовления эспрессо. Отныне она занимала почетное место на архивном ящике под заключенной в рамку фотографией девушки, с ногами забравшейся на письменный стол. Ее веснушчатое лицо отчаянно пыталось сохранить серьезное выражение, сквозь которое, однако, проглядывал смех. Сфотографирована она была на фоне такой же офисной стены, как и та, на которой висела карточка.

— Знаешь, что трое из четырех полицейских не могут без ошибок написать слово «неинтересный»? — спросил Харри, вешая плащ на плечики. — Либо они пропускают «е» между «т» и «р», либо…

— Интересно.

— А ты чем занимался в выходные?

— В пятницу сидел в машине у квартиры американского посла: какой-то псих анонимно сообщил по телефону, будто в автомобиль заложена бомба. Разумеется, ложная тревога. Но ты же знаешь, они теперь из кожи вон лезут, так что пришлось проторчать там весь вечер. В субботу снова пытался найти ту, единственную, которая на всю жизнь. К концу воскресенья пришел к выводу, что такой не найти. Ну и что там на допросах говорят о личности грабителя? — Халворсен засыпал кофе в двойной бумажный фильтр.

— Ну-у… — Харри стащил с себя свитер. Под ним оказалась темно-серая футболка, которая некогда, по-видимому, была черной, с почти стершейся надписью «Violent Femmes».[2] Харри со стоном опустился в кресло. — Не поступило ни одного заявления о том, что кто-то видел его вблизи банка перед ограблением. Парень, вышедший из «Севен-элевен» на противоположной стороне Бугстадвейен, видел, как налетчик побежал в направлении Индустри-гате. Он обратил на него внимание из-за шапочки. Камера наружного наблюдения банка зафиксировала их в тот момент, когда грабитель поравнялся со свидетелем перед металлическим контейнером для мусора, стоящим у «Севен-элевен». Единственная интересная деталь, о которой упомянул свидетель, — поднимаясь по Индустри-гате, грабитель дважды переходил с одной стороны улицы на другую.

— Парень, который никак не может решить, по какой стороне улицы ему идти. Что ж тут такого интересного? — Халворсен вставил двойной фильтр в стационарный. — Со всеми «е» и без всякого «т» между «с» и «н».

— Да ведь ты же ничего не смыслишь в ограблениях банков, Халворсен.

— А зачем мне? Наше дело — ловить убийц, а грабежами пусть занимаются хедмаркенцы.

— Хедмаркенцы?

— Ты разве не заметил, что в отделе грабежей все на «йе» и «итте»[3] и в вязаных кофтах с характерным узором? Так в чем фишка-то?

— Фишка в Викторе.

— В кинологе с собакой?

— Как правило, они первые, кто прибывает на место преступления, и опытные грабители знают это. Хороший пес может даже в городе взять след движущегося пешком налетчика. Но если он пересечет улицу, по которой ходит транспорт, собака след теряет.

— И что из этого? — Халворсен утрамбовал кофе специальной трамбовкой и в конце процедуры выровнял его поверхность. Он утверждал, что данная операция позволяет отличить истинных профессионалов варки кофе от жалких любителей.

— Это укрепляет подозрение, что мы имеем дело с матерым преступником. Таким образом, мы могли бы значительно сузить круг подозреваемых. Шеф Отдела грабежей и разбойных нападений рассказывал мне…

— Иварссон? Вот уж никогда бы не подумал, что ты не прочь с ним поболтать!

— Мы и не болтали. Он говорил, обращаясь ко всей следственной группе, в состав которой вхожу и я. Так вот, он сказал, что профессиональных грабителей в Осло меньше сотни. Пятьдесят из них — полные тупицы, наркоманы или же умственно отсталые — попадаются практически каждый раз, как совершают преступление. Половина из них и сейчас сидит, так что их мы смело можем вычеркнуть. Сорок человек — хорошие исполнители, которым удается уйти, если кто-то поможет им спланировать ограбление. Остается десяток профессионалов, тех, что грабят инкассаторов и банки. Чтобы взять их, требуется определенная удача. Мы и пытаемся отследить, где и когда находится каждый из них. Сегодня нам предстоит проверить их алиби. — Харри бросил взгляд на «Сильвию», пыхтевшую на архивном ящике. — А еще я в субботу беседовал с Вебером из криминалистической лаборатории.

— Мне казалось, Вебер в этом месяце выходит на пенсию.

— Кто-то ошибся в подсчетах, и его отправят только летом.

Халворсен рассмеялся:

— По этому поводу он, наверное, брюзжал еще больше, чем обычно, а?

— Ну да, только не совсем по этому поводу, — согласился Харри. — Просто ни он, ни его люди ни хрена там не нашли.

— Совсем ничего?

— Никаких отпечатков пальцев. Ни единого волоска. Нет даже мельчайших волокон ткани или ниток от одежды. А найденные следы обуви, разумеется, свидетельствуют, что башмаки у преступника были новехонькие.

— То есть они не могут даже сравнить особенности износа с прочей обувью подозреваемых?

— То-очно. — Харри сделал упор на «о», едва не пропев его.

— А что с орудием ограбления? — поинтересовался Халворсен, осторожно передвигая чашку с кофе со своего стола на стол Харри. Подняв глаза, он обнаружил, что левая бровь Харри приподнялась настолько, что едва не касается светлого ежика волос. — Прости. С орудием убийства.

— Ничего. Оно не найдено.

Халворсен присел на свою часть стола и осторожно отпил глоток кофе.

— Короче говоря, среди бела дня человек вошел в банк, где полно народу, взял два миллиона крон, убил женщину, преспокойно вышел оттуда и удалился по не такой уж многолюдной улице с оживленным движением. И случилось это в самом центре норвежской столицы в нескольких сотнях метров от полицейского участка. А у нас, профессионалов, состоящих на службе в королевской полиции и получающих за это деньги, ничего на него нет?

Харри медленно кивнул:

— Почти ничего. У нас есть видеозапись.

— Которую ты, насколько я тебя знаю, сейчас тщательнейшим образом изучаешь, секунда за секундой.

— Ну да. Даже десятые доли секунды.

— А показания свидетелей небось можешь цитировать наизусть?

— Только Августа Шульца. Он рассказал много интересного о войне. Выдал мне целый список имен своих конкурентов по торговле готовым платьем из числа так называемых добропорядочных норвежцев, которые во время войны участвовали в дележе конфискованного у его семьи имущества. Он даже точно знает, кто из них чем сейчас занимается. А вот что ограбление произошло, он не в курсе.

Остатки кофе они допивали молча. В оконное стекло стучали капельки дождя.

— А ведь тебе нравится такая жизнь, сознайся, — внезапно сказал Халворсен. — Проводить выходные в полном одиночестве, пытаясь ловить призраков.

Харри усмехнулся, однако оставил его слова без ответа.

— А я-то надеялся, что теперь, когда у тебя появились некоторые семейные обязанности, ты наконец забудешь свои чудачества.

Харри предостерегающе взглянул на молодого коллегу:

— Не думаю, что придерживаюсь того же мнения. Ты же знаешь, мы еще даже не живем вместе.

— Да, но у Ракели есть сынишка, а это многое меняет, не так ли?

— Ну да. Олег. — Харри откатился на кресле к архивному ящику. — В пятницу они улетели в Москву.

— Да ну?!

— Судебный иск. Отец мальчика хочет получить родительские права.

— Резонно. А что он за птица?

— Ну-у… — Харри поправил висевшую чуть криво фотографию над кофеваркой. — Он какой-то профессор. Ракель познакомилась с ним и вышла замуж, когда работала там, в России. Родом он из старой, жутко богатой семьи. По словам Ракели, родственники имеют немалый политический вес.

— И парочку знакомых судей в придачу, да?

— Наверняка. И тем не менее мы надеемся, что все пройдет как надо. Всем известно, что у папаши крыша совсем поехала. Этакий, знаешь ли, скрытый алкаш, который подчас не в силах справиться со своими эмоциями.

— Могу себе представить.

Кинув быстрый взгляд на коллегу, Харри успел заметить мимолетную усмешку, которую Халворсен, правда, тут же поторопился стереть с лица.

В Управлении полиции все знали, что у Харри проблемы с алкоголем. Сам по себе алкоголизм не может служить причиной увольнения госслужащего, а вот за появление на работе в нетрезвом виде выгнать вполне даже могут. Когда Харри сорвался, в высоких кабинетах стали поговаривать о том, как бы избавить полицию от такого сотрудника. Однако Бьярне Мёллер, начальник убойного отдела, как обычно, простер над Харри свою охраняющую длань, объяснив его состояние особыми обстоятельствами. Обстоятельства эти заключались в том, что девушка с висящего над кофемашиной фото — Эллен Йельтен, напарник и близкий друг Харри, — была насмерть забита бейсбольной битой на тропинке возле Акерсельвы. Хотя Харри и удалось оправиться, рана все еще кровоточила. Тем более что, по мнению Харри, дело все еще не было расследовано до конца. Не успели Харри с Халворсеном собрать технические доказательства причастности к убийству неонациста Сверре Ульсена, как старший инспектор Том Волер поспешил к нему на квартиру, чтобы произвести арест. Ульсен пытался отстреливаться, и Волеру в целях самообороны пришлось его пристрелить. Так следовало из рапорта самого Волера, и ни улики, найденные на месте происшествия, ни расследование всех обстоятельств дела, предпринятое Службой внутренней безопасности, не содержали ни единого намека на что-либо иное. С другой стороны, мотивы убийства, совершенного Ульсеном, так и остались невыясненными, за исключением того, что все указывало на его причастность к нелегальной торговле оружием, в результате которой Осло в последние годы наводнило стрелковое оружие на любой вкус. Эллен же вышла на его след. Однако Ульсен был лишь исполнителем; личности тех, кто на самом деле руководил ликвидацией, полиции так и не удалось установить.

Именно для того, чтобы иметь возможность довести до конца дело Эллен, Харри добился перевода обратно в Отдел по расследованию убийств после кратковременного пребывания на самом верхнем этаже здания Управления в Службе внутренней безопасности. Там его уход все восприняли с радостью. Мёллер радовался не меньше, заполучив его снова к себе на шестой этаж.

— Смотаюсь-ка я с этой штукой наверх к Иварссону, в Отдел грабежей и разбойных нападений, — буркнул Харри, помахивая видеокассетой. — Он хотел просмотреть пленку с очередной девчонкой-вундеркиндом, которую ему недавно удалось заполучить.

— О? И кто такая?

— Летний выпуск Школы полиции; наверняка уже раскрыла не меньше трех ограблений только на основании просмотра видеозаписей.

— Угу. Симпатичная?

Харри вздохнул:

— Эх, молодо-зелено… Как же вы все предсказуемы. Надеюсь, она дельный сотрудник, остальное меня не волнует.

— Но это точно женщина?

— Конечно, папаша и мамаша Лённ могли быть шутниками и дать мальчику имя Беате.

— Нутром чую — симпатичная.

— Не думаю. — Пронося сквозь дверной проем свои сто девяносто пять сантиметров, Харри привычно пригнулся.

— Что так?

Ответ прозвучал уже из коридора:

— Хорошие полицейские все уроды.

По первому взгляду на Беате Лённ трудно было судить, симпатичная она или дурнушка. Уж точно не уродина — некоторые даже сочли бы ее кукольно красивой. Главным образом из-за того, что все у нее было слишком миниатюрным: лицо, нос, уши, фигура. Однако прежде всего в глаза бросалась ее бледность. Кожа и волосы были настолько бесцветными, что Харри вспомнилась утопленница, которую они с Эллен выловили в Буннефьорде. Однако между ними было одно существенное различие: Харри чувствовал, что стоит ему отвернуться, и он тут же забудет, как выглядит Беате Лённ. Сама она от этого, по-видимому, не очень бы расстроилась, судя по торопливости, с которой пробормотала свое имя и отняла у Харри влажную ладошку, едва позволив ее пожать.

— Знаешь, Холе у нас здесь — что-то вроде ходячей легенды, — сказал начальник отдела Руне Иварссон, стоя спиной к ним и поигрывая связкой ключей. В верхней части серой металлической двери, находящейся прямо перед ними, красовалась выполненная готическими буквами надпись: «Камера пыток». Под ней значилось: «Кабинет № 598». — Верно, Холе?

Харри не ответил. Не приходилось сомневаться, какого рода легенды имеет в виду Иварссон. Он никогда и не скрывал, что считает Харри Холе позором для всего личного состава полиции, и давным-давно ратовал за его скорейшее изгнание из рядов.

Между тем Иварссон отпер дверь, и они вошли внутрь. «Камера пыток» была специальным помещением, служившим отделу для изучения, монтажа и копирования видеозаписей. Помимо большого стола в середине комнаты здесь было оборудовано еще три рабочих места. Окон не было. Стены украшала полка с видеоматериалами, дюжина наклеенных листочков с фотографиями находящихся в розыске налетчиков, большой экран, занимающий одну из торцевых стен, карта Осло, а также множество трофеев, захваченных во время удачных операций по задержанию бандитов. К примеру, рядом с дверью висели две вязаные шапочки с прорезями для глаз и рта. Интерьер дополняли серые компьютеры, черные мониторы, VHS- и DVD-проигрыватели и великое множество прочей аппаратуры, в назначении которой Харри не разбирался.

— Ну и что же удалось выудить из этой записи убойному отделу? — поинтересовался Иварссон, плюхаясь в кресло. Произнося «убойному», он намеренно протянул «ой».

— Кое-что, — сказал Харри, отходя к полке с видеокассетами.

— Кое-что?

— Не особо много.

— Жаль, никто из вас не удосужился поприсутствовать на докладе, который я делал в сентябре в помещении столовой. Если не ошибаюсь, там были представители всех отделов, кроме вашего.

Иварссон был высокого роста, длиннорукий и длинноногий; из-под уложенных красивой волной светлых волос на собеседника смотрели ярко-голубые глаза. Мужественное лицо напоминало лица манекенов немецкой фирмы «Босс»: на нем все еще виднелись следы загара после долгих часов, проведенных Иварссоном летом на теннисном корте, а может, и в солярии физкультурно-оздоровительного центра. Короче, Руне Иварссон был прекрасным примером понятия «симпатичный мужчина», тем самым подкрепляя теорию Харри о взаимосвязи между внешностью и деловыми качествами следователя. Отсутствие сыщицкого таланта, однако, с лихвой возмещалось у него тонким политическим чутьем и способностью безошибочно угадывать, к какой из группировок в иерархии Управления полиции выгоднее примкнуть в данный конкретный момент. Кроме того, врожденную самоуверенность Иварссона многие воспринимали как доказательство его лидерских качеств. Между тем упомянутая самоуверенность основывалась исключительно на том, что Иварссон, к счастью для себя, абсолютно не замечал собственной ограниченности. Не приходилось сомневаться, что данное обстоятельство непременно будет сопутствовать продвижению по службе и рано или поздно сделает его начальником Харри — прямым либо косвенным. Вообще-то Харри вроде бы не приходилось жаловаться, что такая посредственность благодаря карьерному росту оказалась отлученной от следственной работы. Однако опасность субъектов, подобных Иварссону, как раз и заключается в том, что они, как правило, воображают, будто обязаны вникать во все и руководить действиями тех, кто в самом деле умеет вести расследование.

— И что же, мы пропустили что-то важное? — спросил Харри, проводя пальцем вдоль ряда кассет с написанными от руки наклейками.

— В общем-то нет, — язвительно бросил Иварссон. — Действительно, кого могут интересовать такие пустяки, как расследование преступлений?!

Харри удалось побороть искушение ответить, что на тот доклад он не пошел намеренно, прослышав, будто все сводится к похвальбе Иварссона, что, с тех пор как он вступил в должность шефа Отдела грабежей и разбойных нападений, раскрываемость ограблений банков возросла с 35 до 50 процентов. При этом ни единым словом не упоминалось, что назначение это совпало с увеличением численности сотрудников вдвое, расширением их полномочий при выборе методов ведения расследования, а главное, отдел наконец-то избавился от своего худшего сотрудника — следователя Руне Иварссона.

— Меня это вроде как интересует, — сказал Харри. — Расскажи-ка, к примеру, как вам удалось распутать вот это. — Он наполовину вытянул с полки одну из кассет и прочел вслух надпись на наклейке: — «20.11.94, Сберегательный банк «НОР», Манглеруд».

Иварссон усмехнулся:

— С удовольствием. Их мы установили старым проверенным способом. На свалке в Алнабрю они сменили автомобиль, а тот, что оставили, подожгли. Однако он сгорел не полностью. Мы нашли перчатки одного из налетчиков со следами ДНК. Потом мы сравнили их с ДНК тех наших старых знакомых, кого, после просмотра видеозаписи, осведомители назвали в качестве наиболее вероятных участников ограбления, и данные одного из них совпали. А поскольку этот идиот в ходе ограбления еще и выстрелил в потолок, ему дали четыре года. Еще что-нибудь интересует, Холе?

— М-м-м… — Харри покрутил в руках принесенную им кассету. — А что это были за следы ДНК?

— Я же сказал, совпадающие. — Уголок левого глаза Иварссона нервно дернулся.

— Прекрасно, но что именно это было? Частицы омертвевшей кожи? А может, ноготь? Кровь?

— Разве это так уж важно? — Голос Иварссона стал резким, в нем явно слышались нотки нетерпения

Харри подумал, что ему, пожалуй, стоит заткнуться. К чему сражаться с ветряными мельницами? Люди, подобные Иварссону, все равно никогда ничему не научатся.

— Да в общем-то нет, — услышал Харри собственный голос. — Разумеется, если не интересуешься такими пустяками, как расследование преступлений.

Харри ощутил на себе тяжелый взгляд Иварссона. От тишины, повисшей в специальном звуконепроницаемом помещении, закладывало уши. Иварссон открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Суставной волос.

Мужчины, как по команде, повернулись к Беате Лённ. Харри и думать забыл о ее присутствии. Она же, переводя взгляд с одного из них на другого, почти шепотом повторила:

— Суставной волос. Это такие волоски на фалангах пальцев… их называют…

Иварссон откашлялся:

— Абсолютно верно, это был волос. Однако — хоть, может, и не стоило бы уточнять — это был волос с тыльной стороны кисти. Не так ли, Беате? — Не дожидаясь ответа, он легонько постучал указательным пальцем по стеклу своих массивных часов. — Ну, мне пора бежать. Приятного вам просмотра.

Не успела дверь за Иварссоном закрыться, как Беате выхватила у Харри кассету, которую вмиг с мягким жужжанием проглотил плеер.

— Два волоска, — сказала девушка. — В левой перчатке. С фаланги пальца. И свалка была не в Алнабрю, а в Карихэуген. А насчет четырех лет — все правильно.

Харри с удивлением посмотрел на нее:

— Разве это не было задолго до тебя?

Передернув плечами, она нажала на «плей»:

— Просто надо читать отчеты.

— Хм, — Харри попытался внимательнее приглядеться к собеседнице, поудобнее устраиваясь в кресле. — Давай-ка посмотрим, не оставил ли и этот тип нам чего-нибудь вроде суставного волоса.

В видике что-то тихонько скрипнуло, и Беате выключила свет. Пока Харри разглядывал появившуюся на экране синюю заставку, он вдруг ощутил, как в сознании его мелькают кадры другого фильма. Фильм был короткий, длился лишь несколько секунд. Вся увиденная им сцена утопала во вспышках голубоватого света, перемежавших полумрак «Вотерфронта», давно уже снесенного клуба, некогда располагавшегося в фешенебельном районе Акер-Брюгге. Тогда он еще не знал ее имени. Женщина со смеющимися карими глазами что-то крикнула ему, стараясь перекричать ревущую музыку. Играли композицию в стиле панк. «Green On Red». Джейсон и «The Scorchers». А Харри все подливал «Джим Бим» себе в колу, и ему было глубоко наплевать, как ее зовут. Он узнал это лишь на следующий день, когда, решительно отдав швартовы, они пустились в первое свое плавание на кровати со спинкой в форме безголовой лошади. Харри снова ощутил прилив блаженной истомы, как и накануне вечером, когда он услышал в телефонной трубке ее голос.

Однако на экране уже возникло изображение.

Старик начал преодолевать непростой для себя маршрут от входной двери до банковской стойки. Через каждые пять секунд угол съемки менялся.

— Торкильдсен с ТВ-2, — заметила Беате Лённ.

— Нет, это Август Шульц, — поспешил поправить Харри.

— Я о монтаже, — откликнулась она. — Похоже, работа Торкильдсена с ТВ-2. Кое-где отсутствует раскадровка по десятым секунды.

— Отсутствует? Но как ты…

— Здесь много всего. К примеру, обрати внимание на задний план. Видишь красную «мазду» на улице перед банком? Она в самом центре кадра. Теперь камера сменилась, а она по-прежнему в центре. Но ведь объект не может находиться в двух местах одновременно.

— Считаешь, кто-то напортачил с записью?

— Да нет. Все, снятое шестью внутренними и одной наружной камерой, переписывается на одну пленку. На исходной записи в момент смены камеры вместо изображения на мгновение возникает слепая вспышка. Поэтому, чтобы не нарушать взаимосвязь деталей эпизода, необходим монтаж. Иногда, когда мы не можем справиться своими силами, нам приходится прибегать к помощи телевизионщиков. А они, как в данном случае Торкильдсен, часто мухлюют с тайм-кодом, чтобы картинка не дергалась, стала лучше. Мне кажется, это у них на уровне профессионального невроза.

— Профессионального невроза, — повторил Харри. Странно было слышать этот в общем-то старомодный термин из уст такой юной девушки. Или она не столь уж молода, как ему показалось с первого взгляда? Когда свет потух, кое-что в ней изменилось. Тело как будто расслабилось, жесты стали свободнее, голос тверже.

В помещении банка появился налетчик и выкрикнул свою английскую фразу. Голос звучал глухо и словно издалека, как будто доносился из-под толстого одеяла.

— А об этом ты что думаешь? — спросил Харри.

— Норвежец. Говорит по-английски, чтобы невозможно было узнать диалект, акцент либо характерные слова, которые мы, возможно, могли бы связать с ранее совершенными им ограблениями. Одежда, не оставляющая волокон, которые мы потом могли бы найти в сменных автомобилях, на конспиративной квартире или у него дома.

— Хм-м. Что-то еще?

— Все края одежды тщательно подклеены скотчем, чтобы нигде не оставить следов ДНК. Видишь, штанины притянуты к сапогам, а рукава — к перчаткам. Не удивлюсь, если он обмотал скотчем всю шевелюру, а брови залил воском.

— Стало быть, профи?

Она пожала плечами.

— Восемьдесят процентов ограблений банков планируются менее чем за неделю и совершаются лицами, находящимися под воздействием алкоголя или наркотиков. В нашем случае преступление выглядит прекрасно подготовленным, а грабитель — трезвым.

— С чего ты взяла?

— Если бы у нас было хорошее освещение и камеры получше, можно было бы увеличить отдельные кадры и рассмотреть его зрачки. Но поскольку всего этого нет, я сужу по его жестам. Движения спокойные, тщательно выверенные, видишь? Если он что и принимал, то не амфетамин или что-то подобное. Скорее транквилизаторы — к примеру, рогипнол. Они это любят.

— Почему?

— Ограбление банка — экстремальная ситуация. Оказавшись в ней, ты не нуждаешься в том, чтобы тебя что-то подстегивало. Скорее наоборот. В прошлом году один вооруженный автоматом субъект ворвался в отделение Норвежского банка на площади Солли, изрешетил потолок и стены и выбежал из банка, так и не взяв денег. Судье он сказал, что ему просто необходимо было дать выход той дозе амфетамина, которую он принял. Честно говоря, я предпочитаю, когда налетчики принимают рогипнол.

Харри кивком указал на экран:

— Посмотри на плечо Стине Гретте в первом окошке. Видишь, сейчас она нажимает тревожную кнопку? Звук на записи становится намного лучше. Почему?

— Сигнализация соединена с видеомагнитофоном, и, когда она включается, запись в несколько раз ускоряется. Улучшается качество изображения и звука. Он становится таким отчетливым, что вполне можно провести звуковой анализ. Теперь ему не поможет даже то, что он говорил по-английски.

— А что, это и вправду такая верная штука, как говорят?

— Звук, записанный на пленку, — это те же отпечатки пальцев. Если мы сможем предоставить специалистам из Технического университета десяток произнесенных грабителем слов, записанных на пленку, они проведут сравнительный анализ его голоса с точностью до девяноста пяти процентов.

— Хм-м. Но не при таком качестве звука, как до включения сигнализации, да?

— В этом случае точность уменьшается.

— Так вот, значит, почему он сначала кричит по-английски, а потом, когда считает, что сигнализация включена, заставляет говорить вместо себя Стине Гретте.

— Так оно и есть.

Они молча просмотрели, как одетый во все черное налетчик перемахнул через банковскую стойку, приставил ствол к голове Стине Гретте и принялся шептать ей на ухо.

— А что ты думаешь о том, как она реагирует? — спросил Харри.

— Что ты имеешь в виду?

— Выражение ее лица. Тебе не кажется, что она выглядит относительно спокойной?

— Мне ничего не кажется. Как правило, выражение лица не дает достоверной информации. Могу поспорить, пульс у нее сейчас близок к ста восьмидесяти.

Они наблюдали, как Хельге Клементсен беспомощно суетился на полу перед банкоматом.

— Надеюсь, потом ему дадут возможность пройти необходимый курс реабилитации, — покачав головой, тихо сказала Беате. — Я видела, как после подобных ограблений у людей просто не выдерживала психика.

Харри промолчал, однако про себя решил, что фразу эту она, по всей видимости, позаимствовала у кого-то из старших коллег.

Налетчик повернулся лицом к камере и показал им шесть пальцев.

— Интересно, — пробормотала Беате и, не глядя, сделала какую-то пометку в лежащем перед ней блокноте. Краем глаза Харри наблюдал за молоденькой коллегой и видел, как, заслышав сухой щелчок выстрела, она подскочила на стуле. Когда грабитель на экране перепрыгнул в очередной раз через стойку и, прихватив свою сумку, направился к двери, миниатюрный подбородок Беате задрался вверх, ручка выскользнула из пальцев.

— Последний фрагмент мы не стали помещать в Интернет и давать телевизионщикам, — сказал Харри. — Смотри, вот его снимает наружная камера.

Они увидели, как грабитель торопливо пересек на зеленый свет по пешеходному переходу улицу Бугстадвейен и поспешил вверх по Индустри-гате. Затем он скрылся из виду.

— А что полиция? — спросила Беате.

— Ближайший полицейский участок расположен на Сёркедальсвейен прямо за шлагбаумным пунктом платного проезда всего лишь в восьмистах метрах от банка. Тем не менее после сигнала тревоги им потребовалось около трех минут, чтобы прибыть на место происшествия. Так что у грабителя было по меньшей мере две минуты для отхода.

Беате в задумчивости смотрела на экран, на котором, как ни в чем не бывало, продолжали сновать люди и автомобили.

— Свой отход он продумал так же хорошо, как и само ограбление. Вероятно, его машина стояла прямо за углом, вне пределов досягаемости камер наружного наблюдения банка. Удачно.

— Может быть, — откликнулся Харри. — С другой стороны, он совсем не похож на того, кто рассчитывает только на удачу. Не так ли?

Беате пожала плечами:

— Большинство удачных ограблений банков выглядят тщательно продуманными.

— О'кей, но тут у него было гораздо больше шансов, что полиция опоздает. Ведь в пятницу все патрульные машины этого района были задействованы совсем в другом месте…

— …вблизи резиденции американского посла! — закончила за него Беате, хлопнув себя по лбу. — Анонимный звонок об автомобиле со взрывчаткой. У меня в пятницу был выходной, но об этом сообщали в теленовостях. Сейчас, когда повсюду царит такая паника, неудивительно, что все ринулись туда.[4]

— Никакой бомбы так и не нашли.

— Разумеется. Классический трюк — что-нибудь выдумать, чтобы перед самым ограблением направить полицию подальше от места преступления.

Оставшуюся часть записи они просмотрели молча. Август Шульц, застывший у пешеходного перехода. Светофор успел несколько раз переключиться с зеленого на красный и обратно, а старик так и не двинулся. «Чего он ждет? — подумал Харри. — Пока зеленый установится надолго? Сбоя в работе светофора, который может случиться раз в сто лет? Ну вот. Похоже, дождался». Издалека донесся звук полицейской сирены.

— Что-то здесь не стыкуется, — сказал Харри.

— Всегда что-то не стыкуется, — с усталым старческим вздохом заметила Беате Лённ.

Запись окончилась; на экране замелькала пурга.

Глава 4

Эхо

— Снег?

Вспрыгивая на край тротуара, Харри едва не кричал в трубку мобильника.

— Ну да-а-а. — Связь с Москвой была плохая. Словам Ракели вторило трескучее эхо.

— Алло?

— Тут жутко холодно…о. И на улице, и в гостинице…це.

— А как с атмосферой в зале суда?

— Тоже ниже нуля. Раньше, когда мы жили здесь, его мать сама мне твердила, чтобы я забирала Олега и уезжала. А теперь сидит как ни в чем не бывало со всеми остальными и испепеляет меня ненавидящим взглядом…дом.

— Но дело-то хоть движется?

— Откуда мне знать?

— Как это — откуда? Во-первых, ты юрист, во-вторых, знаешь русский.

— Видишь ли, Харри, подобно ста пятидесяти миллионам русских, я ничегошеньки не смыслю в здешней системе правосудия. Понятно…о?

— Понятно. А как там Олег?

Харри дважды повторил вопрос и, так и не дождавшись ответа, взглянул на дисплей телефона, проверяя, не прервалась ли связь. Секунды на табло, однако, продолжали сменяться, и он снова приложил трубку к уху:

— Алло?

— Алло, алло, Харри, я тебя слышу…шу. Я так скучаю по тебе…бе. Ты что смеешься…ся?

— Просто у тебя это смешно выходит. Эхо.

Подойдя к дому, Харри достал ключ, отпер дверь подъезда и вошел внутрь.

— Ты считаешь, я хнычу?

— Да нет же, конечно нет.

Харри кивнул Али, который, обливаясь потом, пытался протащить финские сани через дверь подвала.

— Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя люблю! Алло!? Алло!?

Растерянно посмотрев на отключившийся телефон, Харри поднял глаза, и тут же взгляд его натолкнулся на сияющую улыбку соседа-пакистанца.

— Ну разумеется, Али, тебя я тоже люблю, — пробормотал он, снова пытаясь набрать номер Ракели.

— Кнопка повтора, — сказал Али.

— А?

— Да так, ничего, проехали. Слушай, если появится желание сдать свой чулан в подвале, скажи мне. Ты ведь им почти не пользуешься, верно?

— А что, у меня есть там чулан?

Али молитвенно закатил глаза к небу:

— Сколько лет, как ты здесь живешь, а, Харри?

— Я же сказал, что тоже тебя люблю.

Али с вопросительным видом уставился на Харри, который отмахнулся от него, жестом давая понять, что снова дозвонился, и помчался вверх по лестнице, держа перед собой на вытянутой руке, как лозоходец свою лозу, ключ от квартиры.

— Ну вот, теперь мы можем разговаривать, — сказал Харри, входя в свою по-спартански обставленную аккуратную двухкомнатную квартирку, купленную им за бесценок еще в конце восьмидесятых, когда на рынке жилья царил полнейший застой. Иногда Харри казалось, что этой покупкой он исчерпал лимит удач, отпущенных ему судьбой.

— Как бы мне хотелось, Харри, чтобы ты мог сейчас быть с нами. Да и Олег по тебе соскучился.

— Он что, так прямо и сказал?

— Ему и говорить ничего не надо. Вы ведь с ним так похожи.

— Слушай, я как раз говорил, что люблю тебя. Успел повторить это три раза — сосед свидетель. Знаешь, чего это тебе будет стоить?

Ракель рассмеялась. Харри был влюблен в этот ее смех с тех самых пор, как в первый раз его услышал. Подсознательно он ощущал, что готов сделать все, лишь бы слышать его как можно чаще. Лучше всего — каждый день.

Сбрасывая на ходу ботинки, он обратил внимание, что на автоответчике в прихожей мигает красный сигнал. Харри улыбнулся: и не будучи ясновидящим, он знал — Ракель днем уже пыталась связаться с ним. Его прозорливость объяснялась очень просто — никто другой Харри Холе на домашний номер не звонил.

— Признавайся, откуда ты взял, что меня любишь? — ворковала между тем в трубке Ракель. Эхо, к счастью, пропало.

— Знаю, потому что чувствую, как у меня потеплело на… как это называется?

— На сердце?

— Да нет, сзади и пониже. Как же это?.. Почки? Печень? Селезенка? Ага, вот! Чувствую прилив тепла к селезенке.

На другом конце провода Ракель то ли всхлипнула, то ли рассмеялась. Так толком и не поняв, Харри нажал на кнопку автоответчика.

«Привет, это снова я…»

Харри ощутил, как сердце будто всколыхнулось, и среагировал прежде, чем успел о чем-то подумать, — отключил телефонную приставку. Но было поздно: слова, произнесенные чуть хрипловатым женским голосом с вкрадчивыми интонациями, продолжали витать в воздухе, эхом отражаясь от стен комнаты.

— Что это там у тебя? — спросила Ракель.

Харри с трудом перевел дух и наконец нашелся, что ответить, хотя и понимал, что уже слишком поздно:

— Да так, радио. — Откашлявшись, он продолжал: — Когда будешь знать, сообщи, каким рейсом вы прилетаете, — я вас обязательно встречу.

— Разумеется, сообщу. — В голосе ее по-прежнему сквозило недоумение.

Повисла неловкая пауза.

— Ну ладно, мне пора, — сказала наконец Ракель. — Давай созвонимся вечером, часиков в восемь.

— Отлично! То есть нет, я буду занят.

— О-о! Надеюсь, чем-то приятным?

— Ну-у… — Харри слегка замялся. Затем, набрав побольше воздуха, он выпалил: — Во всяком случае, мне предстоит встреча с женщиной.

— Вот даже как! И кто же эта счастливица?

— Беате Лённ. Новый инспектор Отдела грабежей и разбойных нападений.

— И по какому поводу?

— Надо побеседовать с супругом Стине Гретте, той, которую застрелили во время ограбления на Бугстадвейен. Помнишь, я тебе рассказывал? А еще с заведующим отделением банка.

— Ладно, удачи. Созвонимся завтра. Погоди, тут Олег хочет пожелать тебе спокойной ночи.

Харри услышал торопливый детский топот, и в трубку тяжело задышали.

Положив трубку, Харри еще некоторое время стоял в прихожей, разглядывая свое отражение в зеркале над телефонным столиком. Если следовать его теории, сейчас оттуда на него смотрел хороший полицейский. Налитые кровью глаза, крупный нос, украшенный причудливой сетью синих прожилок, кожа с глубокими порами, костистое лицо. Морщины на нем выглядели глубокими зарубками, произвольно нанесенными на кусок бревна. Как же так получилось? В зеркале он видел у себя за спиной висящую на стене фотографию смеющегося загорелого мальчугана с сестренкой. Однако вопрос, который задавал себе Харри, относился отнюдь не к тому, куда девались прежние юность и красота. Сейчас его мучило совсем другое. Вглядываясь в собственные черты, он искал то, что изобличало бы в нем лгуна, предателя и труса, каким он себя ощущал после того, как только что нарушил одно из немногих обещаний, что дал себе сам: никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не врать Ракели. В основе их непростых отношений, где и так существовало немало подводных камней, просто не должно оставаться места для лжи. Так почему же он все-таки солгал? Действительно, они с Беате собирались встретиться с мужем Стине Гретте. Но почему он не рассказал, что после этого договорился о встрече с Анной? Старая пассия — что тут такого? Бурный краткий роман, после которого, разумеется, в душе остался след, однако отнюдь не рана. Они просто поболтают, выпьют по чашечке кофе, расскажут друг другу, как они «жили-после-того-как». На том и разойдутся.

Харри вновь нажал на кнопку автоответчика, чтобы дослушать сообщение до конца. Прихожую опять наполнил голос Анны: «…жду нашей встречи сегодня вечером в «М». Да, кстати, две небольшие просьбы. Не мог бы ты по дороге заглянуть в мастерскую «Замки» на Вибес-гате и забрать ключи, которые я там заказала? Они работают до семи, и я предупредила, чтобы готовый заказ отдали тебе. И еще — будь добр, надень, пожалуйста, те джинсы, которые мне всегда так нравились!»

Низкий, чуть хрипловатый смех. Казалось, вся комната вибрирует в такт ему. Нет сомнений, она все та же.

Глава 5

Немезида

Струи дождя мерцающими нитями рассекали ранние октябрьские сумерки, вспыхивая в свете лампочки, освещавшей керамическую табличку, на которой значилось, что здесь проживают Эспен, Стине и Тронн Гретте. Под «здесь» следовало понимать желтый рядный дом[5] в районе Дисенгренда. Нажав на кнопку звонка, Харри осмотрелся по сторонам. Дисенгренда представляла собой четыре длинных рядных дома, а вокруг тянулись обширные незастроенные земельные участки, также обрамленные типовыми блочными домами. На взгляд Харри, все это напоминало круговую оборону, занятую первыми американскими поселенцами для отражения атак воинственных индейцев. В общем-то так оно и было. Рядные дома здесь выстроили в шестидесятые годы специально для представителей бурно растущего среднего класса. Рабочие — стремительно сокращающееся коренное население блочных домов на Дисенвейен и Травервейен — уже тогда видели в них новых хозяев жизни, новых властителей будущей страны.

— Не похоже, чтобы он был дома, — сказал Харри и еще раз позвонил в дверь. — Как по-твоему, он хорошо уяснил, что мы придем к нему во второй половине дня?

— Нет.

— Нет?! — Харри обернулся и посмотрел на Беате Лённ. Укрывшись под зонтиком, девушка тряслась от холода. На ней была юбка и туфли на высоких каблуках. Еще когда Беате подхватила его у «Шредера», ему сразу пришло в голову, что одета она скорее как на вечеринку — вовсе не для допроса.

— Гретте дважды подтвердил договоренность, когда я звонила ему, — сказала она. — Но при этом у меня создалось впечатление, что он немного того… не в себе.

Харри перегнулся через перила крыльца и прижался носом к кухонному окошку. Внутри было темно; единственное, что ему удалось рассмотреть, — белый настенный календарь с логотипом «Нордеа».

— Ладно, поехали обратно, — сказал он.

В этот момент с шумом распахнулось кухонное окно у соседей.

— Вы, случаем, не Тронна ищете?

Слова эти были произнесены с типичным бергенским акцентом: «р» настолько раскатистое, что казалось, средних размеров поезд сходит с рельс. Повернувшись, Харри увидел смуглое морщинистое лицо пожилой женщины, которая пыталась одновременно и улыбнуться, и сохранить серьезное, даже скорбное выражение.

— Точно, — подтвердил Харри.

— Родственники?

— Полиция.

— Понятно, — кивнула пожилая дама, и скорбная мина исчезла. — Я-то думала, вы пришли выразить соболезнования. Он на теннисном корте, бедняга.

— На теннисном корте?

— Вон там, за забором палисадника, — показала соседка. — Он там с четырех часов.

— Но ведь уже совсем темно, — сказала Беате. — И дождь идет.

Дама пожала плечами:

— Видно, так он переживает. — Она так напирала на свое трескучее «р», что Харри вспомнилось детство, проведенное в Уппсале:[6] точно так же трещали, ударяясь о спицы, кусочки жесткого картона, которые они специально закрепляли на втулках своих велосипедов.

— Насколько я понимаю, ты тоже родом с востока, — сказал Харри, когда они с Беате двинулись в направлении, указанном дамой. — Или я ошибаюсь?

— Нет, — коротко ответила Беате.

Теннисный корт оказался на полпути между блочными и рядными домами. Глухие удары ракетки о мокрый мяч они услышали еще издалека, а когда подошли ближе, сумели в быстро сгущающихся осенних сумерках различить на огороженной металлической сеткой площадке силуэт одинокого игрока, раз за разом тренирующего подачу.

— Эй, вы, там! — позвал Харри, подходя вплотную к ограде. Мужчина не ответил. Только сейчас стало видно, что на нем костюм, рубашка и галстук.

— Тронн Гретте?

Теннисный мячик плюхнулся в темную лужу и отскочил прямо в сетчатую ограду, обрушив на них каскад дождевых брызг, которые Беате, к счастью, отразила своим зонтом.

Девушка попыталась открыть калитку.

— Он заперся изнутри, — шепнула она.

— Холе и Лённ из полиции! — крикнул Харри. — Мы с вами договаривались. Можно, мы… черт! — Харри заметил мячик, только когда он врезался в металлическую сетку и застрял в ней в дюйме от его лица. Протерев глаза от брызг, он осмотрел свой костюм и убедился, что выглядит так, будто его только что с головы до ног обдали жидкой красновато-коричневой грязью из краскопульта. Увидев, как теннисист подбрасывает следующий мяч, Харри непроизвольно повернулся к нему спиной.

— Тронн Гретте!

Ответом на крик Харри было эхо, родившееся между блочными домами. Прочертив замысловатую дугу на фоне света, падавшего из их окон, очередной теннисный мячик скрылся где-то во тьме за пределами площадки. Харри снова повернулся к корту как раз в тот миг, когда некое существо с диким ревом выскочило из темноты и с размаху ринулось на ограждение как раз напротив него. В момент соприкосновения разъяренного теннисиста с металлической сеткой раздался надсадный скрежет. Нападавший рухнул на четвереньки, затем поднялся, разбежался и повторил свою попытку. Упал, поднялся и кинулся снова.

— Господи, да у него, похоже, крыша поехала, — пробормотал Харри. Он инстинктивно отшатнулся, увидев прямо перед собой мертвенно-бледное лицо с выпученными глазами. Это Беате включила фонарик и направила его на повисшего на ограждении Гретте. Ко лбу его прилипла прядь мокрых черных волос, а бегающий взгляд, казалось, искал, за что бы зацепиться. Медленно скользя по сетке, как тающая снежная каша по ветровому стеклу, он наконец сполз на землю и замер.

— И что нам теперь делать? — по-прежнему шепотом спросила Беате.

Почувствовав, как что-то скрипнуло у него на зубах, Харри сплюнул в ладонь и убедился, посветив фонариком, что это красноватая грязь с гаревого корта.

— Звони в «Скорую», а я пока схожу к машине за кусачками, — сказал он.

— И что, ему дали успокоительное? — спросила Анна.

Харри кивнул и сделал глоток колы. Вокруг них у барной стойки, как куры на насесте, сидели представители младой поросли здешних завсегдатаев из числа жителей западной части Осло и дружно поглощали вино, коктейли и колу. «М», как и большинство столичных кафе, было заведением, с одной стороны, достаточно фешенебельным, а с другой — довольно провинциальным. Такая смесь претенциозности и наивной скромности производила, в общем, благоприятное впечатление. Харри почему-то вспомнился одноклассник по прозвищу Диез — отличник и тихоня, — у которого, как однажды выяснилось, имелась некая тетрадочка, куда он прилежно записывал все бранные слова из лексикона отпетых школьных хулиганов.

— Они свезли беднягу в больницу. Мы еще немного побеседовали с соседкой, и выяснилось, что с тех пор, как погибла жена, он каждый вечер проводил на корте, раз за разом тренируя подачу.

— Надо же. С чего бы это?

Харри пожал плечами:

— Психические срывы — не редкость у тех, кто теряет близких при таких обстоятельствах. Некоторые стараются забыть обо всем и вести себя так, будто умерший человек по-прежнему жив. Соседка рассказала нам, что Стине и Тронн Гретте были превосходной парой в миксте и, если позволяла погода, ходили на корт чуть ли не каждый вечер.

— Выходит, он ждал, что жена вот-вот примет его подачу?

— Похоже на то.

— О господи! Слушай, закажи мне еще пивка, а я пока прогуляюсь в туалет.

Анна соскочила с высокого стула и, слегка покачивая бедрами, направилась в глубину зала. Харри старался не провожать ее взглядом. Он уже успел рассмотреть все, что его интересовало. Пара свежих морщинок у глаз, несколько новых седых волосков в прическе цвета воронова крыла. В остальном она была все той же. Прежний, слегка загнанный взгляд угольно-черных глаз из-под сросшихся бровей, немного крючковатый узкий нос, излишне полные вульгарные губы, впалые щеки, временами придававшие всему лицу какое-то голодное выражение. Красавицей ее не назовешь — для этого все черты были слишком тяжелыми и резкими, — однако Харри успел заметить, что стройная фигурка и плавные изгибы ее тела заставили как минимум двоих сидящих в зале мужчин умолкнуть, потеряв нить разговора, и проводить ее пристальным взглядом.

Харри прикурил новую сигарету. После Гретте они побывали у заведующего отделением банка Хельге Клементсена, однако и этот визит не дал им практически ни одной дополнительной зацепки. Клементсен по-прежнему пребывал в шоковом состоянии: неподвижно сидел на стуле в своей квартирке в доме на две семьи по Хьелсосвейен и только тупо переводил взгляд с суетящегося у его ног королевского пуделя на супругу, снующую между кухней и столовой с кофейником и блюдом пирожных-трубочек, таких сухих и черствых, каких Харри еще никогда не доводилось пробовать. В уютном мещанском гнездышке четы Клементсен костюм Беате смотрелся куда лучше, чем застиранные джинсы «левис» и тяжелые мартенсы Харри. Тем не менее именно Харри в основном поддерживал разговор с лихорадочно хлопочущей фру Клементсен о небывалом количестве осадков, выпавшем в Осло этой осенью, а также об искусстве приготовления сладких трубочек. Временами их светскую беседу прерывали тяжелые шаги и рыдания, доносившиеся из квартиры сверху. Фру Клементсен объяснила, что это их беременная дочь Инна. Муж ее, мерзавец эдакий, не придумал ничего лучше, чем откосить именно теперь, когда бедняжка уже на шестом месяце. Именно «отКосить»[7] — этот прохвост ко всему прочему еще и грек. Харри уже едва сдерживался, чтобы не швырнуть на стол каменную трубочку, когда Беате наконец-то соизволила вступить в разговор. Дождавшись момента, когда пес покинул гостиную и Хельге Клементсен вынужден был сфокусировать свой бегающий взгляд всецело на одном предмете — супруге, — Беате ровным и спокойным тоном поинтересовалась:

— Как вам кажется, какого роста был грабитель?

Хельге Клементсен посмотрел на нее, порывисто схватил чашку с кофе и застыл, так и не донеся ее до рта, поскольку не мог и пить, и отвечать одновременно:

— Высокий. Может быть, метра два. Стине, она ведь никогда не опаздывала.

— Но он не был таким уж высоким, господин Клементсен.

— Ну тогда, может, метр девяносто. И всегда была такой аккуратной.

— А в чем он был?

— В чем-то черном, вроде как прорезиненном. Прошлым летом она впервые взяла полный отпуск. Ездила на Кос.

Фру Клементсен возмущенно фыркнула.

— Прорезиненном? — переспросила Беате.

— Да. И еще шапка.

— Какого она была цвета, господин Клементсен?

— Красного.

Беате прекратила делать пометки в блокноте, и несколько минут спустя они уже снова сидели в ее машине, двигаясь к городу.

— Если б только судьи и присяжные знали, как мало можно доверять показаниям свидетелей в делах о такого рода ограблениях, нам бы ни за что не позволили использовать их в качестве доказательной базы, — сказала Беате. — Иной раз просто диву даешься, что происходит у людей с мозгами, когда они пытаются восстановить события. От испуга они все видят словно через очки, и грабители кажутся им гораздо выше и лучше вооруженными, чем на самом деле. А время? Секунды в их представлении как бы растягиваются. Нашему грабителю на все про все понадобилось чуть более минуты, а фру Брэнне, дама из окошечка, того, что ближе к двери, считает, что он пробыл в банке около пяти минут. А рост его — вовсе не два метра, а всего метр семьдесят восемь. Разумеется, если он не использовал каблуки, что, кстати, вовсе не редкость среди профессионалов.

— Каким образом тебе удалось так точно вычислить рост?

— По видеозаписи. Я отметила его рост на косяке в том кадре, когда он появляется в дверном проеме. Сегодня утром я снова съездила в банк, разметила косяк, сфотографировала, а потом сравнила с исходной картинкой.

— Хм-м… Мы в убойном привыкли, что всякие там замеры производит оперативная группа.

— На самом деле расчет роста преступника по видеозаписи — не такое уж простое дело. В восемьдесят девятом, после ограбления филиала Норвежского банка в Калльбаккене, оперативная группа ошиблась с ростом преступника на целых три сантиметра. Так что я предпочитаю делать замеры сама.

Харри покосился на девушку и хотел было задать вопрос: почему она пошла в полицию. Однако вместо этого он попросил высадить его у замочной мастерской на Вибес-гате. Правда, перед тем как выйти, спросил, обратила ли Беате внимание, что Клементсен не пролил ни единой капли из полной до краев чашки кофе, которую он держал на весу, пока она его допрашивала. Оказалось, что нет.

— Тебе здесь нравится? — поинтересовалась Анна, снова взбираясь на стул.

— Ну-у, — Харри осмотрелся. — Вообще-то местечко не совсем в моем стиле.

— Да и не в моем тоже, — сказала Анна, подхватила сумочку и встала. — Давай переберемся ко мне.

— Я только что взял тебе еще пива, — сказал Харри, кивая на пенящуюся пол-литровую кружку.

— Одной пить так скучно, — скривилась она. — Ладно, Харри, расслабься. Пойдем.

Когда они вышли на улицу, оказалось, что дождь перестал и в воздухе веет приятной прохладой и свежестью.

— Помнишь, как однажды осенью мы заехали с тобой в Маридален? — спросила Анна, на ходу просовывая руку под его локоть.

— Нет, — отозвался Харри.

— Да ладно тебе! Наверняка помнишь! Ну, еще сиденья в твоем убитом «форд-эскорте» ни за что не хотели раскладываться.

Харри криво усмехнулся.

— А-а, покраснел, — с удовлетворением отметила она. — Тогда ты наверняка должен помнить, что мы припарковались и отправились в лес. А помнишь все эти желтые листья, которые служили нам… — она сжала его руку, — …постелью? Огромной золотой постелью. — Со смешком она шутливо ткнула его в бок. — А после мне пришлось помогать тебе и толкать этого монстра — твою тачку, чтобы она завелась. Надеюсь, ты наконец с ней расстался?

— Ну-у, — замялся Харри. — Сейчас она в мастерской. А там посмотрим.

— Ого?! Ты говоришь о ней как о друге, который слег в больницу с чем-то вроде рака. — И прибавила, на этот раз совсем тихо: — Эх, Харри, не стоило тебе тогда так легко сдаваться.

Он не ответил.

— Вот мы и пришли, — сказала она. — Это-то ты, по крайней мере, не забыл? — Они остановились у выкрашенного в синий цвет подъезда дома на Соргенфри-гате.

Харри осторожно высвободил руку.

— Слушай, Анна, — начал он, стараясь не замечать ее предостерегающий взгляд, — завтра рано утром у меня встреча с осведомителями в Отделе грабежей и разбойных нападений.

— Даже не пытайся, — сказала она, отпирая подъезд.

Вспомнив кое о чем, Харри сунул руку во внутренний карман плаща и протянул ей желтый конверт.

— Из мастерской.

— А, ключ. Как все прошло, нормально?

— Парень в приемке долго изучал мои документы. Кроме того, мне пришлось где-то расписаться. Странный субъект. — Харри взглянул на часы и зевнул.

— Просто у них строгие правила, когда речь идет об изготовлении ключей, — торопливо заметила Анна. — Ведь это универсальный ключ — им можно открыть все: подъезд, подвал, квартиру. — Она нервно хихикнула. — Чтобы изготовить один такой запасной ключ, они даже потребовали письменное согласие от моего соседа.

— Надо же. — Качнувшись на каблуках, Харри набрал в легкие побольше воздуху, готовясь попрощаться.

Однако Анна его опередила. При этом в голосе ее прозвучали едва ли не умоляющие нотки:

— Харри, ну всего только чашечку кофе.

Все та же люстра под самым потолком в большой комнате над все тем же столовым гарнитуром. Харри даже казалось, что обои прежде здесь были светлые — белые или, возможно, желтые. Тут он был не вполне уверен. Теперь обои были голубые и сама комната казалась меньше. Быть может, Анна намеренно старалась сократить пространство. Нелегко в одиночку пытаться заполнить собою три комнаты и две большие спальни с потолками в три с половиной метра. Когда-то Анна говорила Харри, что ее бабка тоже жила здесь одна. Однако ей не приходилось проводить дома так много времени — пока могла петь, она моталась со своим знаменитым сопрано по всему свету.

Анна скрылась на кухне, а Харри заглянул в соседнюю комнату. Она была абсолютно пустой, лишь посредине на широко расставленных деревянных ножках стоял гимнастический конь величиной с доброго исландского пони. Сверху красовались две рукоятки. Харри подошел поближе и провел ладонью по гладкой коричневой коже.

— Ты что, занялась гимнастикой? — громко спросил он.

— Это ты о коне? — прокричала с кухни Анна.

— Мне всегда казалось, это мужской снаряд.

— Да, точно. Уверен, Харри, что не будешь пиво?

— Абсолютно уверен, — крикнул он в ответ. — Ну а если серьезно, зачем он тебе?

Услышав ее голос, раздавшийся прямо у него за спиной, Харри вздрогнул от неожиданности.

— А я вообще люблю делать то, что делают мужчины.

Харри обернулся. Она сняла с себя свитер и стояла в дверном проеме, опершись одной рукой на косяк, подбоченясь другой. Харри едва сдержал восхищенное восклицание.

— Я купила его в Гимнастическом союзе Осло. Это будет мой шедевр, вот увидишь. Я устрою инсталляцию, аттракцион. Совсем как «Контакт» — ты его наверняка помнишь.

— Ты имеешь в виду поставленную на стол коробку с занавеской, куда надо просовывать руки? А внутри были спрятаны муляжи рук, которые можно пожимать.

— Или погладить. А еще заигрывать с ними. Или оттолкнуть. Вмонтированные в них термоэлементы постоянно поддерживали температуру тела. В этом и была вся фишка, верно? А народ думал, что просто кто-то прячется под столом. Пойдем-ка, я тебе еще кое-что покажу.

Он последовал за ней к дальней комнате. Анна раздвинула дверь, схватила Харри за руку и увлекла его за собой во тьму. Когда наконец вспыхнул свет, Харри замер, глядя на его источник. Это был золоченый торшер в виде женской фигуры. В одной руке женщина держала весы, в другой — меч. Светильники были расположены на кончике меча, на весах и на голове у женщины. Оглянувшись, Харри увидел, что свет каждого из них направлен на одну из картин. Две картины висели на стене, а третья, очевидно еще не законченная, стояла на мольберте, в левом нижнем углу которого была закреплена палитра, заляпанная желтой и коричневой краской.

— Что за картины? — поинтересовался Харри.

— Портреты, разве не видишь?

— Точно. Это глаза? — указал он. — А рот здесь?

Анна склонила голову набок:

— Если тебе так хочется, то да. Вообще-то это трое мужчин.

— Я кого-нибудь знаю?

Прежде чем ответить, Анна некоторое время в задумчивости смотрела на Харри.

— Нет, не думаю, Харри, чтобы ты был знаком с кем-нибудь из них. Однако можешь познакомиться. Если действительно этого хочешь.

Харри попытался более внимательно рассмотреть картины.

— Скажи мне, что ты видишь?

— Вижу своего соседа с финскими санями. Парня, вышедшего из подсобки мастерской, когда я собрался уходить. Вижу официанта из «М». А также Пера Столе Лённинга.[8]

Она улыбнулась.

— А тебе не приходилось слышать, что сетчатка глаза поворачивает воспринимаемый ею предмет, так что в мозг поступает зеркальное его отображение? И если хочешь увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле, следует смотреть на них в зеркало. Если б ты так и сделал, то увидел бы на этих картинах совсем других людей. — В глазах ее сияло торжество, и Харри не решился возразить, что на сетчатке глаза изображение предметов действительно оказывается перевернутым, однако вовсе не так, как в зеркале, а вверх ногами. — Это будет моим последним шедевром, Харри. Благодаря этому я оставлю память о себе.

— Благодаря этим портретам?

— Нет, это лишь часть всего шедевра. Он пока еще не окончен. Но обязательно будет готов, дай срок.

— Хм. Хоть название-то у него имеется?

— Немезида, — тихо, едва не шепотом, ответила она.

Харри удивленно посмотрел на нее; их взгляды встретились.

— Ну знаешь, так звали богиню.

Часть ее лица покрывала тень. Харри отвернулся. Он и так уже все рассмотрел. Спина, изогнутая как в танце в ожидании руки партнера, одна нога выставлена немного вперед, как будто она никак не может решить: сделать ли ей шаг навстречу либо уйти. Тяжело вздымающаяся и опадающая грудь, худая шея с напряженной, набухшей веной — ему даже казалось, он видит, как она пульсирует. Харри ощутил, как его накрывает горячая волна; голова немного кружилась. Что там она сказала? «Не стоило тебе тогда так легко сдаваться». Может, и верно?

— Харри…

— Мне надо идти, — с трудом выдавил он.

Он через голову стащил с нее платье, и она, смеясь, бросилась навзничь на белые простыни. Яркий бирюзовый свет, проникая меж стволами качающихся пальм с заставки на экране ноутбука, стоящего на письменном столе, оставлял причудливые блики на скалящихся рожицах чертей и демонов, вплетенных в фантастический узор резной спинки кровати. Они лукаво взирали на то, как она расстегнула его ремень. Анна как-то рассказывала ему, что это кровать ее бабки. Она стояла на одном и том же месте вот уже почти восемьдесят лет. Покусывая его мочку, она сперва шептала какие-то ласковые слова на незнакомом языке, потом разом умолкла, оседлала его и начала бешеную скачку, сопровождая ее истошными воплями, смехом и мольбами, обращенными к каким-то неведомым высшим силам. А он страстно желал лишь одного — чтобы неистовая гонка эта все длилась и длилась. Однако внезапно, когда он был уже на грани оргазма, Анна замерла, сжала его лицо ладонями и прошептала:

— Мой навеки?

— Черта с два! — шутливо прорычал он, рванулся, опрокинул ее на спину и теперь уже сам оказался сверху. Деревянные демоны весело подмигивали ему.

— Мой навеки?

— Да, — простонал он и кончил.

Обливаясь потом, но все равно не в силах оторваться друг от друга, они долго лежали поверх одеяла, не разжимая объятий и заливаясь счастливым смехом. Немного успокоившись, Анна поведала, что эта кровать была подарена бабке одним испанским аристократом.

— После концерта, который она давала в Севилье в одиннадцатом году, — уточнила она, слегка приподняв голову, чтобы Харри удобнее было поднести к ее губам зажженную сигарету.

Кровать же прибыла в Осло спустя три месяца с пароходом «Элеонора». Случайно — а может, и не совсем, — однако судьба распорядилась так, что первым — но отнюдь не лучшим — любовником бабки в этой постели стал капитан судна Эспер как-его-там. По рассказам бабки, именно необузданная пылкость этого самого Эспера стала причиной того, что лошадь на спинке кровати лишилась головы. В порыве страсти капитан Эспер попросту оторвал ее.

Анна прыснула, Харри также усмехнулся. Когда сигарета была выкурена, они снова любили друг друга с таким неистовством, что испанский матрас и рама кровати под ними ходили ходуном, издавая треск и жалобный скрип. Харри даже на мгновение показалось, что они и впрямь на борту корабля, за штурвалом которого никого нет: как ни странно, его это совсем не тревожило.

Он подумал, что уже и не помнит, когда в последний раз ему случалось засыпать на кровати бабки Анны, а уж трезвым-то и подавно.

Харри повернулся на бок на узкой кровати с металлической сеткой. Дисплей радиобудильника на ночном столике показывал 3.21. Он выругался вслух. Закрыв глаза, он дождался, пока мысли снова вернутся к Анне и тому лету на белых простынях в бабкиной постели. Да, он постоянно бывал пьян, однако те ночи, что запомнились ему, были прекрасны и сплошь окрашены в розовые тона, как эротические открытки. Даже фразу, подводящую черту под этим летом, — хотя по сути это было избитое клише — он произнес вполне искренне и с подлинной теплотой: «Ты заслуживаешь кого-то лучшего, чем я».

К тому времени он пил уже так сильно, что видел этому лишь один исход. И в один из редких моментов просветления решил, что ни за что не потащит ее за собой. Она проклинала его на своем непонятном языке и даже поклялась, что в один прекрасный день сделает с ним то же — отнимет у него самое дорогое, единственное, что он по-настоящему любит.

Все это было семь лет назад и продолжалось шесть недель. Позже он встречал ее всего дважды. Один раз в баре, куда она явилась вся в слезах и сразу же попросила его найти себе другое место, что он, собственно, и сделал. И второй — на выставке, куда Харри пришел с Сестренышем. Он обещал ей позвонить, но так и не сдержал слова.

Харри снова покосился на часы. 3.32. Он поцеловал ее. Сегодня вечером. Оказавшись в безопасности за входной дверью ее квартиры с толстым матовым стеклом, он обнял ее, пожелал спокойной ночи и поцеловал. По-дружески, один-единственный раз. Уж то, что один раз, — точно. 3.33. Черт, когда это только он успел стать таким деликатным? Мучает совесть из-за того, что поцеловал на ночь свою бывшую пассию? Пытаясь дышать глубоко и ровно, Харри попробовал сконцентрировать мысли на возможных маршрутах отхода с Бугстадвейен через Индустри-гате. Удалось. Нет. Снова удалось. И все же он по-прежнему ощущал ее аромат. Сладкую тяжесть ее тела. В ушах звучал чуть хрипловатый настойчивый голос.

Глава 6

Чили

Первые лучи солнца, перевалив через вершину Экебергского кряжа, проникли под наполовину приоткрытые жалюзи комнаты совещаний убойного отдела и упорно пытались вклиниться в узенькие щелочки между веками, слепя и без того болезненно прищуренные глаза Харри. В торце длинного стола, заложив руки за спину, широко расставив ноги и слегка раскачиваясь на каблуках, стоял Руне Иварссон. Позади него возвышался большой планшет с отрывными листами бумаги; на первом из них большими красными буквами было написано: «Добро пожаловать». С трудом подавив зевок при первых словах начальника отдела, Харри вяло подумал, что Иварссон, по-видимому, подсмотрел это на каком-то из бесчисленных семинаров либо на презентации, которые он исправно посещал.

— Доброе утро всем. Мы, восемь человек, сидящие за этим столом, составляем следственную группу по делу о произошедшем в пятницу ограблении на Бугстадвейен.

— Убийстве, — пробурчал Харри.

— Что-что?

Харри попытался сесть чуть прямее, однако, как он ни поворачивался, проклятое солнце продолжало слепить глаза.

— Было бы правильнее с самого начала классифицировать дело как убийство и исходя именно из этого строить все расследование.

Не глядя на Харри, Иварссон криво улыбнулся, пытаясь охватить взглядом всех прочих, сидящих за столом:

— Я думал начать с того, чтобы представить всех собравшихся, но коль скоро наш друг из убойного отдела уже начал… Старший инспектор Харри Холе любезно предоставлен в наше распоряжение его начальником Бьярне Мёллером, поскольку специализируется исключительно на смертельных исходах.

— На убийствах, — перебил Харри.

— На убийствах. Слева от Холе сидит Карл Вебер из экспертно-криминалистического отдела, который руководил осмотром места происшествия. Как многие из вас знают, Вебер — опытнейший специалист по розыску следов. Славится как своими аналитическими способностями, так и безошибочной интуицией. Начальник Управления как-то сказал, что был бы рад взять его с собой на охоту в Трюсиль в качестве ищейки.

За столом засмеялись. Даже не оборачиваясь, Харри мог бы поспорить, что у самого Вебера на лице не появилось ни тени улыбки. Вебер не улыбался почти никогда. Во всяком случае, тем, кто ему не нравился. А не нравились ему почти все. И особенно новые молодые начальники, которые, по мнению Вебера, все как один были невежественными карьеристами, ничего не смыслящими в своей профессии и начисто лишенными чувства корпоративной солидарности. Тем сильнее в них было развито бюрократическое чутье, стремление к власти и желание занять высокую должность, ради чего не грех было и погостить в Управлении полиции.

Иварссон усмехнулся. Дожидаясь, пока смех за столом стихнет, он раскачивался на каблуках, похожий на капитана судна в момент сильного волнения на море.

— Беате Лённ, напротив, человек в наших рядах новый, неопытный; специализируется на анализе видеоматериалов.

Беате залилась краской.

— Она дочь Йоргена Лённа, который двадцать лет прослужил в подразделении, в то время называвшемся Отделом грабежей и убийств. Все говорит за то, что она готова повторить славный путь своего отца: она уже успела внести весомый вклад в раскрытие нескольких дел. Не помню, упоминал ли я об этом, но за последний год мы в Отделе грабежей и разбойных нападений повысили раскрываемость почти до пятидесяти процентов, что, если брать международные показатели…

— Ты уже упоминал об этом, Иварссон.

— Благодарю.

На этот раз Иварссон в упор посмотрел на Харри, не забыв, однако, снова улыбнуться. Улыбка, до самых десен обнажив клыки, сделала его похожим на гигантскую рептилию. Не меняя выражения лица, он представил остальных. Двоих из них Харри знал. Магнус Риан, молодой парень из Томрефьордена, работал в убойном отделе уже полгода и производил в общем-то хорошее впечатление. Другой, Дидрик Гудмундсон, был заместителем начальника отдела, самым опытным сыщиком из всех собравшихся. Работу свою он выполнял спокойно и методично; у Харри с ним никогда не возникало никаких проблем. Остальные двое также были сотрудниками Отдела грабежей и разбойных нападений, оба носили фамилию Ли, однако Харри хватило и одного взгляда, чтобы понять, что они вовсе не однояйцовые близнецы. Туриль Ли была высокой блондинкой с тонкими губами и непроницаемым лицом, а Ула Ли — рыжим коротышкой с пухлой рожицей и смеющимися глазами. Харри столько раз сталкивался с ними в коридорах Управления, что другой на его месте давно бы уже здоровался с ними, однако Харри это как-то не приходило в голову.

— Меня самого, надеюсь, все уже знают, — подвел черту под представлениями Иварссон. — Однако на всякий случай уточню: я шеф Отдела грабежей и разбойных нападений и мне поручено руководить этим расследованием. А в качестве ответа на то, что ты сказал в самом начале, Холе, хочу заметить, что нам уже не впервые приходится заниматься ограблением со смертельным исходом.

Харри постарался сдержаться. Честно. Но ему помешала крокодилья улыбка Иварссона.

— И здесь процент раскрываемости у вас также чуть менее пятидесяти?

Лишь один из сидящих за столом рассмеялся, однако смеялся он громко. Это был Вебер.

— Простите, что забыл кое-что сказать вам о Холе, — перестав улыбаться, заметил Иварссон. — По всей видимости, у него прорезался комический талант. Насколько могу судить, не хуже, чем у Рене Арве Упсаля.[9]

На мгновение повисло тягостное молчание. Отрывистый, лающий смех Иварссона чуть ослабил напряжение; кое-кто за столом даже попытался последовать его примеру.

— О'кей, давайте начнем с краткого подведения итогов того, что у нас имеется. — Иварссон перекинул на планшете лист с надписью «Добро пожаловать». Следующий лист оказался чистым. Сняв колпачок с фломастера, Иварссон приготовился записывать:

— Вебер, прошу.

Карл Вебер встал. Это был невысокий человек с гривой седых волос и окладистой бородой. Голос напоминал глухое зловещее урчание, впрочем, вполне членораздельное:

— Буду краток.

— Никоим образом, Карл, — возразил Иварссон, поднося фломастер к бумаге. — Времени у тебя столько, сколько потребуется.

— Поскольку много времени мне не потребуется, то буду краток, — проворчал Вебер. — У нас нет ничего.

— Вот именно, — подтвердил Иварссон и опустил фломастер. — Что конкретно ты имеешь в виду, говоря «ничего»?

— У нас есть отпечаток новехоньких кроссовок «Найк» сорок пятого размера. Практически все, что связано с этим ограблением, преступник проделал настолько профессионально, что одно это наводит меня на мысль — размер вовсе не его. Произведена баллистическая экспертиза. Стандартная пуля калибра семь целых шестьдесят две сотых к автоматической винтовке AG-3 — самому распространенному в королевстве Норвегия оружию, которое имеется в каждой казарме, на складе вооружения, а также в доме каждого офицера запаса или же солдата «Хемверна».[10] Одним словом, никаких зацепок. Кроме того, что он как будто бы туда и не входил. И не выходил. Снаружи мы, кстати, также все тщательно осмотрели.

Вебер сел.

— Спасибо, Вебер, это… э-э-э… проясняет ситуацию. — Иварссон открыл следующий лист, на котором значилось: «Свидетели».

— Холе!?

Харри еще больше развалился на стуле:

— Все присутствовавшие в банке в момент ограбления опрошены непосредственно по горячим следам, и никто из них не сообщил ничего такого, чего бы не было видно на записи. То есть некоторые таки припомнили кое-что, однако у нас есть все основания считать их показания ошибочными. Один из свидетелей видел, что грабитель уходил по Индустри-гате, однако никто этого не подтверждает.

— Что переносит нас к следующему пункту — автомобиль, — откликнулся Иварссон. — Туриль?!

Туриль Ли встала и включила проектор, в который уже был вложен целлулоидный листок с составленным ею списком легковых автомобилей, угнанных за последние три месяца. С жестким суннмёрским акцентом, четко выговаривая каждое слово, Ли объяснила, почему четыре из них она выделила в качестве наиболее вероятного транспортного средства для обеспечения отхода грабителя с места преступления. При этом сослалась на то, что все эти машины относятся к наиболее распространенным в стране маркам и моделям, все они светлые, неприметные и к тому же достаточно новые, чтобы не опасаться технической неисправности в самый неподходящий момент. Особого внимания, по ее мнению, заслуживал один «фольксваген гольф GTI». Обычно припаркованный прямо на улице, он был угнан с Маридальсвейен как раз вечером накануне ограбления.

— Налетчики, как правило, стараются угонять машины для обеспечения отхода перед самым совершением преступления, чтобы они не попали в списки разыскиваемых автомобилей, которые есть у всех патрульных полицейских, — пояснила Туриль Ли, выключила проектор и заняла свое место за столом, не забыв прихватить листок.

Иварссон кивнул:

— Спасибо.

— Вот уж действительно не за что, — шепнул Харри Веберу.

Следующий лист планшета получил заголовок «Анализ видеоматериалов». Иварссон аккуратно закрыл фломастер колпачком. Беате нервно сглотнула, откашлялась, отпила воды из стоящего перед ней стакана, снова кашлянула и, уставившись в стол, едва слышно начала:

— Я определила рост…

— Будь так добра, Беате, говори чуть громче. — Крокодилья улыбка. Беате опять закашлялась.

— Пользуясь видеозаписью, я определила рост преступника. Метр семьдесят девять. По моей просьбе Вебер перепроверил расчеты и полностью со мной согласился.

Вебер кивнул.

— Прекрасно! — с преувеличенным энтузиазмом воскликнул Иварссон, сорвал колпачок с фломастера и записал: «Рост — 179 см».

По-прежнему обращаясь исключительно к столешнице, Беате продолжала:

— Кроме того, я проконсультировалась с нашим специалистом по голосовому анализу — Аслаксеном из Университета естественных наук. Он прослушал пять слов, произнесенных грабителем по-английски. Аслаксен сказал… — Беате подняла испуганный взгляд на Иварссона, стоявшего спиной к ней и готового записывать, — …что качество записи весьма скверное и она не поддается анализу.

Занесенная было рука Иварссона стремительно рухнула вниз; одновременно погас прямоугольник света, который отбрасывали на стену проникавшие сквозь окно лучи низко стоящего солнца, внезапно закрытого набежавшим облаком. В комнате повисла мертвая тишина. Иварссон шумно втянул воздух и принялся с агрессивным видом раскачиваться на мысках.

— К счастью, на закуску мы все же приберегли козырь.

Начальник Отдела грабежей и разбойных нападений открыл последний лист планшета. «Показания агентов наружного наблюдения» — значилось на нем.

— Для тех, кто не работает в нашем отделе, следует пояснить, что показания агентов — первое, к чему мы обращаемся, если в нашем распоряжении имеется видеозапись ограбления. В семи из десяти случаев хорошая запись позволяет установить личность налетчика, если он относится к числу наших старых клиентов.

— Даже несмотря на маску? — поинтересовался Вебер.

Иварссон кивнул:

— Хороший агент наружки опознает старого знакомого по телосложению, жестам, по голосу, по характерной манере говорить что-то в момент совершения налета — то есть по всем тем мелочам, которые не скроешь под маской.

— Тем не менее недостаточно просто опознать преступника, — вставил Дидрик Гудмундсон, заместитель Иварссона. — Необходимы…

— Именно, — прервал его Иварссон. — Необходимы улики. С помощью наших схем мы вполне можем вычислить имя преступника, однако коль скоро он в маске, а материальные улики отсутствуют, то можно считать, что в правовом отношении мы не слишком продвинулись в расследовании.

— И сколько же из этих семи опознанных оказываются осужденными? — спросил Вебер.

— По крайней мере, некоторые, — уклонился от прямого ответа Иварссон. — И все же гораздо лучше хотя бы знать, кто именно совершил ограбление, даже если преступник остается на свободе. Так мы изучаем его манеру и методы. И вполне возможно, возьмем его на следующем преступлении.

— А если следующего не будет? — поинтересовался Харри. Он обратил внимание, что, когда Иварссон смеется, над ушами у него набухают вены.

— Дорогой ты наш специалист по убийствам, — с нескрываемой иронией продолжил Иварссон. — Стоит тебе оглядеться, и ты увидишь, что у большинства этот твой вопрос вызвал улыбки. Дело в том, что если преступление удалось, грабитель всегда — всегда! — будет пытаться повторить его. Для него это — как закон тяготения. — Иварссон взглянул в окно, позволил себе еще раз насмешливо хмыкнуть и резко крутанулся на каблуках. — Ну что ж, если мы наконец завершили с ликбезом, то, может быть, посмотрим, что конкретно у нас есть? Ула!?

Ула Ли посмотрел на Иварссона, как будто размышляя, вставать ему или нет, однако в конечном итоге, по-видимому, решил говорить сидя:

— Вчера вечером было мое дежурство. Готовый материал, включающий записи всех камер слежения, поступил к нам в пятницу в восемь вечера. Я собрал всех дежурных агентов наружки в «Камере пыток» и заставил отсмотреть записи. Тех, кто в пятницу был свободен, вызвал на субботу. Всего материал отсмотрели тринадцать агентов. Первый — в пятницу в восемь часов, последний…

— Отлично, Ула, — прервал Иварссон. — И что они?

Ула издал нервный смешок, прозвучавший резко, как каркающий крик чайки.

— Ну так что?

— Эспен Воланд сейчас на бюллетене, — замявшись, сказал наконец Ула. — Он знает в лицо большинство грабителей. Попытаюсь вытащить его сюда завтра.

— Так что ты все-таки можешь нам сказать?

Ула обвел взглядом всех собравшихся.

— Весьма немногое, — тихо выдавил он.

— Ула все еще относительный новичок в этом деле, — сказал Иварссон, и Харри увидел, как на скулах его заходили желваки. — Ему требуется стопроцентная гарантия опознания, что само по себе в общем-то похвально. Однако это уже перебор, особенно если грабитель…

— Убийца.

— …в маске, полностью переодет и к тому же среднего роста, предпочитает помалкивать, двигается явно нетипично и носит обувь слишком большого размера. — Иварссон слегка повысил голос. — Ну, Ула, не томи. Так кто же у нас числится в списке наиболее вероятных подозреваемых?

— Подозреваемых нет.

— Наверняка должен быть хоть кто-то.

— Но его нет. — Ула Ли смущенно кашлянул.

— Ты хочешь сказать, что ни у кого нет на этот счет никаких предположений? Ни у кого из наших наиболее усердных ищеек, тех, что добровольно посещают самые злачные притоны Осло, считают делом своей чести ежедневное общение с отвратительнейшими отбросами общества? У тех, кто в девяти из десяти случаев хоть краем уха слышал, кто вел машину, кто нес деньги, кто стоял на стреме, и вдруг — ни единой догадки?

— Догадки-то есть, — сказал Ула. — Они назвали мне шесть имен.

— Ну так выкладывай, старина.

— Я проверил всех. Трое из них сидят. Одного из оставшихся наш человек в момент ограбления видел на Плате.[11] Другой сейчас в Патайе, в Таиланде, это я проверил. А еще одного все агенты назвали практически единогласно, поскольку он похож фигурой, да и само преступление совершено очень уж профессионально. Это некий Бьорн Юхансен из твейтской группировки.

— И?..

У Улы был такой вид, словно в данный момент ему больше всего хотелось сползти со стула и спрятаться под столом:

— В пятницу в больнице Уллевол ему сделали операцию по поводу auris alatae.

— Auris alatae?

— Лопоухость, — простонал Харри, смахивая со лба капельку пота. — У Иварссона был такой вид, будто он вот-вот взорвется. Ну, и сколько намотал?

— Только что миновал двадцать первый километр. — Голос Халворсена гулко отражался от стен тренажерного зала, расположенного в подвале Управления полиции Осло. День еще только клонился к вечеру, и поэтому они здесь были почти единственными посетителями.

— Срезаешь ты, что ли? — Харри стиснул зубы и попытался побыстрее жать на педали. Вокруг его велотренажера уже растеклась лужица пота, тогда как у Халворсена на лбу едва выступила испарина.

— Стало быть, пока у вас ни единой зацепки? — спросил Халворсен, пытаясь дышать спокойно и ровно.

— Да уж, если не считать того, что Беате Лённ сказала под конец.

— А что она сказала?

— Она работает сейчас с одной компьютерной программой, которая на основе кадров видеосъемки позволит ей получить трехмерное изображение головы и лица преступника.

— В маске?

— Эта программа использует ту информацию, которую ей удается считать с пленки. Свет, тени, углубления, выпуклости. Чем плотнее маска прилегает к лицу преступника, тем более вероятно, что реконструированное изображение будет напоминать его внешность. В любом случае это будет лишь набросок, эскиз, однако Беате говорит, что сможет сравнить его с фотографиями подозреваемых.

— С помощью идентификационной программы ФБР? — Халворсен обернулся к Харри, с некоторым злорадством отметив, что пятно пота, ранее проступавшее у того на груди лишь возле логотипа «Jokke&Valentine», теперь растеклось по всей майке.

— Нет, у нее есть программа получше, — сказал Харри. — Сколько там у тебя?

— Двадцать два. И что это за программа?

— Fusiform gyrus.[12]

— Майкрософт? Эппл?

Харри постучал согнутым пальцем по багровому лбу:

— Общечеловеческий программный продукт. Находится в височной доле мозга. Единственная функция — распознавать лица. Больше ничего не может. С помощью этого бита памяти мы различаем сотни тысяч человеческих лиц, однако едва ли отличим друг от друга дюжину носорогов.

— Носорогов?

Харри зажмурился, пытаясь сморгнуть заливающий глаза пот.

— Это всего лишь пример, Халворсен. Однако что касается Беате Лённ, то тут случай особый. У нее в этой извилине имеется еще пара дополнительных завитков, благодаря которым она помнит практически все лица, которые когда-либо видела. Говоря «все», я имею в виду не только лица знакомых ей людей или тех, с кем ей приходилось перекинуться парой слов, но и физиономии, которые она мельком видела в толпе на улице лет пятнадцать назад, пусть даже наполовину скрытые темными очками.

— Заливаешь!

— Нисколько. — Харри опустил голову, дождался, пока восстановится дыхание, и продолжал: — Таких, как она, и пары сотен не наберется. Дидрик Гудмундсон рассказывал, что в Школе полиции ее заставили пройти соответствующий тест и она посрамила все существующие идентификационные программы. Эта девица — ходячая картотека лиц. Если она спрашивает тебя: «Где я могла видеть вас раньше?» — будь уверен, что с ее стороны это вовсе не банальная попытка завязать знакомство.

— С ума сойти! Что ж она в полиции-то делает? Я имею в виду, с таким талантом?

Харри пожал плечами:

— Ты, может, помнишь сотрудника, застреленного в восьмидесятые во время ограбления банка в Рюене?

— Это было еще до меня.

— Когда к нам поступило сообщение, он случайно оказался неподалеку и, поскольку первым прибыл на место, вошел в банк без оружия, чтобы начать переговоры. Грабители расстреляли его из автоматического оружия. Их так и не взяли. Позже в Школе полиции этот случай стали приводить в качестве примера, как не надо действовать, оказавшись на месте преступления.

— Следовало дожидаться подкрепления и не вступать в контакт с бандитами, чтобы не подвергать ненужной опасности ни себя, ни служащих банка, ни самих преступников.

— Точно, как по учебнику. Странно, но он был одним из лучших и самых опытных наших сотрудников. Йорген Лённ. Отец Беате.

— Вот как? Так ты считаешь, она потому и пошла в полицию? Из-за отца?

— По-видимому.

— Она ничего?

— Деловая. Ты где уже?

— Проехал двадцать четвертый. Осталось еще шесть. А ты?

— Двадцать второй. Вероятно, скоро тебя достану.

— Только не в этот раз. — Халворсен заработал педалями с удвоенным рвением.

— Сейчас начнутся подъемы — вот тут-то я тебя и сделаю. Ты, как всегда, психологически сломаешься и встанешь.

— Не сегодня, — пообещал Халворсен и еще приналег. У корней его густой шевелюры сверкнула капля пота. Харри усмехнулся и тоже приник к рулю.

Бьярне Мёллер смотрел попеременно то на список, которым снабдила его жена, то на магазинную полку, где, как ему казалось, лежал кориандр. После их поездки на Пхукет прошлой зимой Маргрете влюбилась в тайскую кухню, однако сам начальник убойного отдела все еще путался при выборе различных овощей, ежедневно доставляемых самолетом из Бангкока в продовольственный магазинчик на Грёнланнслейрет.

— Это зеленый чили, шеф, — раздался прямо у него над ухом чей-то голос. Бьярне Мёллер резко обернулся и едва не уткнулся носом в мокрую, багрово-красную физиономию Харри. — Пара этих штук, несколько ломтиков имбиря — и можно приготовить неплохой супчик «том ям». Правда, после него из ушей дым валит, зато пот выводит из организма всякую гадость.

— Судя по твоему виду, Харри, ты только что его отведал.

— Просто небольшой велопробег с Халворсеном.

— Вот как? А что это там у тебя в руке?

— Японе. Мелкий красный чили.

— Вот уж не знал, что ты умеешь готовить.

Харри с легким недоумением, как будто видел его впервые, посмотрел на пакетик с чили.

— Между прочим, шеф, хорошо, что я тебя встретил. У нас проблема.

Мёллер почувствовал знакомый зуд у корней волос.

— Не знаю, кто там принимал решение о том, чтобы Иварссон возглавил следствие по убийству на Бугстадвейен, но так продолжаться не может.

Мёллер сунул список в корзину с продуктами.

— Сколько вы уже проработали с ним вместе? Целых два дня?

— Не в этом дело, шеф.

— Слушай, Харри, можешь ты хоть раз в кои-то веки заняться исключительно расследованием? А как все организовать — предоставь решать другим. Знаешь, ничего страшного не случится, если ты хотя бы попытаешься не вставать в оппозицию.

— Да я просто хочу поскорее раскрутить это дело, шеф. Чтобы снова заняться тем, другим, ну, ты знаешь.

— Знаю. Но ты возишься с ним уже больше обещанных мною шести месяцев, а я не могу и впредь закрывать глаза на использование времени и ресурсов исходя из личных чувств и отношений, Харри.

— Но ведь речь идет о нашей коллеге, сотруднице полиции.

— Я знаю! — рявкнул Мёллер. Немного помолчав, он огляделся по сторонам и, слегка сбавив тон, продолжал:

— Так в чем проблема, Харри?

— Они привыкли работать исключительно с грабежами, и Иварссона не интересуют никакие конструктивные предложения.

Бьярне Мёллер слегка улыбнулся при мысли о «конструктивных предложениях» Харри. А тот, чуть наклонившись к нему, заговорил быстро и горячо:

— Когда происходит убийство, о чем мы прежде всего думаем, а, шеф? Почему, какой мотив, ведь так? В Отделе грабежей и разбойных нападений принимают как данность, что мотивом были деньги, так что таких вопросов вообще не возникает.

— Ну а сам ты что считаешь? Какой тут мотив?

— Ничего я не считаю, дело все в том, что они используют в корне неверную методику.

— Другую методику, Харри, другую. Ну ладно, мне давно уже следовало купить эти овощи и быть дома. Так что говори поскорее, чего ты хочешь.

— Хочу, чтобы ты с ними договорился — пусть дадут мне возможность с кем-нибудь еще отделиться и работать в автономном режиме.

— Выйти из состава следственной группы?

— Вести расследование параллельно.

— Харри…

— Так уже было, когда мы брали Красношейку, помнишь?

— Харри, я не могу вмешиваться…

— Я хочу взять Беате Лённ и вместе с ней начать все с нуля. Иварссон уже успел зайти в тупик и…

— Харри!

— Да?

— Назови истинную причину.

Харри решил немного сменить тактику:

— Мне не выдержать совместной работы с этим крокодилом.

— С Иварссоном?

— Чувствую, скоро таких дров наломаю…

Брови Бьярне Мёллера сошлись у переносицы и взметнулись вверх, образуя букву V.

— Это что, угроза?

Харри положил руку Мёллеру на плечо:

— Окажи мне эту услугу, шеф, одну-единственную. И я никогда тебя больше ни о чем не попрошу. Никогда!

Мёллер недовольно хмыкнул. Сколько раз за последние годы ему приходилось из-за Харри класть свою голову чуть ли не на плаху, вместо того чтобы послушаться мудрых советов старших коллег и строить собственную карьеру, дистанцировавшись от этого своего непредсказуемого опера! Коль скоро речь шла о Харри Холе, единственное, что можно было сказать о нем наверняка, так это то, что в один прекрасный день он наломает дров. Однако, поскольку они с Харри удивительным образом умудрялись выходить сухими из воды, никто в отношении их жестких мер не принимал. До сих пор. Между тем интереснее всего был вопрос: зачем он все это делает? Мёллер покосился на Харри. Алкаш. Скандалист. Порой невыносимый наглый упрямец. И при этом — его лучший опер, не считая Волера.

— Только держи себя в узде, Харри. Иначе, клянусь, снова засуну тебя за письменный стол и запру. Понятно?

— Есть, шеф.

— Завтра у меня встреча с начальником Управления и с шефом уголовки. Посмотрим. Но я тебе ничего не обещаю, слышишь?

— Пока, шеф. Привет супруге.

По пути к выходу Харри обернулся:

— Кориандр там, слева, в глубине, на нижней полке.

После его ухода Бьярне Мёллер долго стоял, уставившись в свою корзинку. Он наконец понял, зачем ему все это нужно. Просто этот скандальный и упрямый алкаш ему нравился.

Глава 7

Белый король

Кивнув кому-то из завсегдатаев, Харри уселся за столик у одного из узких кривоватых окон, выходящих на улицу Вальдемара Тране. В углу у него за спиной красовалась большая картина: прогуливающиеся по площади Янгсторгет мужчины, бодро взмахивая цилиндрами, приветствуют идущих им навстречу дам, которые пытаются укрыться от жгучих лучей солнца под кружевными зонтиками. Невозможно представить себе большего контраста с вечной полутьмой и благоговейной послеобеденной тишиной, царящими в зале «Шрёдера».

— Отлично, что тебе удалось вырваться, — сказал Харри, обращаясь к уже сидевшему за столиком полноватому мужчине. По нему сразу было видно, что он не относится к числу завсегдатаев заведения. Причина крылась не в элегантном твидовом пиджаке, и даже не в галстуке-бабочке в красную крапинку. Просто на пропахшей пивом и покрытой черными пятнами от сигаретных окурков скатерти перед ним стояла белая чашка с чаем. Этим случайным посетителем был психолог Столе Эуне, один из лучших специалистов в стране, к услугам которого полиция Осло прибегала часто и даже весьма охотно. Правда, с некоторой долей опасения, поскольку Эуне, будучи до мозга костей порядочным человеком, рьяно заботящимся о поддержании собственного реноме, никогда не позволял себе в суде никаких высказываний, если они не были на все сто процентов подтверждены научными доказательствами. А поскольку в психологии вообще существует не так уж много доказательств чего бы то ни было, нередко случалось, что он, будучи свидетелем обвинения, становился лучшим помощником защиты: посеянные его выступлением сомнения истолковывались в пользу обвиняемого. Расследуя разного рода убийства, Харри так часто обращался к помощи Эуне, что уже стал считать его чуть ли не своим коллегой. Да и в вопросе лечения собственного алкоголизма Харри столь же слепо доверялся этому умному, душевному, чуть фатоватому упрямцу, так что в скором времени даже мог начать называть его своим другом.

— Так вот, значит, где твое убежище? — сказал Эуне.

— Угу, — подтвердил Харри и приподнял бровь, подавая знак Майе, которая тут же выскочила из-за стойки и скрылась на кухне.

— А это у тебя что?

— Японе. Чили.

По переносице Харри скатилась капля пота, на мгновение застыла на кончике носа и упала на скатерть. Эуне с удивлением посмотрел на влажное пятно.

— Плохо восстанавливается теплообмен, — пояснил Харри. — Я только что с тренировки.

Эуне сморщился:

— Как медик я, пожалуй, должен был бы аплодировать, но как философ ставлю большой знак вопроса — стоит ли подвергать организм таким испытаниям?

На столе перед Харри возникли стальной кофейник и чашка.

— Спасибо, Майя.

— Чувство вины, — продолжал Эуне. — Некоторые пытаются справиться с ним, придумывая себе различные наказания. Как ты, Харри, когда срываешься. В твоем случае алкоголь — не способ уйти от действительности, а радикальный способ самонаказания.

— Спасибо, я и раньше слышал от тебя этот диагноз.

— Так ты поэтому так усердствовал на тренировке? Угрызения совести?

Харри пожал плечами.

Эуне понизил голос:

— Ты что, так и продолжаешь думать об Эллен?

Взгляд Харри метнулся вверх и встретился с взглядом Эуне. Он медленно поднес чашку с кофе ко рту, долго пил и наконец с досадливой гримасой отставил ее в сторону.

— Нет, это не связано с делом Эллен. Там мы ни на шаг не продвинулись, но я убежден, вовсе не потому, что плохо сработали. Просто надо набраться терпения — рано или поздно что-нибудь обязательно появится.

— Хорошо, — сказал Эуне. — В том, что Эллен погибла, твоей вины нет. Твердо это запомни. И не забывай, все твои коллеги считают, что истинный ее убийца был пойман.

— Может, так. А может, и нет. Он мертв, так что спросить теперь не у кого.

— Не позволяй этому стать твоей идеей фикс, Харри. — Эуне сунул два пальца в кармашек своего твидового жилета, достал оттуда серебряные часы и бросил взгляд на циферблат. — Однако ты ведь едва ли хотел со мной поговорить о чувстве вины?

— Нет. — Харри вынул из кармана стопку фотографий. — Я хотел бы знать, что ты думаешь вот об этом.

Эуне взял снимки и начал просматривать.

— Похоже на ограбление банка. Не думал, что и это в компетенции убойного отдела.

— Посмотри на следующую фотографию — и получишь объяснение.

— Ну и что? Он указывает пальцем на камеру слежения.

— Извини, следующая.

— Ого! Неужели…

— Да. Вспышки почти не видно, это винтовка AG-3, но он только что выстрелил. Как видишь, пуля попала женщине точно в лоб. На следующей фотографии видно, как она выходит из затылка и застревает в деревянной панели рядом со стеклянным окошечком.

Эуне отложил снимки.

— Скажи на милость, Харри, почему вы вечно суете мне под нос эти ужасы?

— Чтобы ты был в курсе, о чем идет речь. Взгляни на следующий снимок.

Эуне тяжело вздохнул.

— Преступник завладел деньгами, — продолжал Харри, показывая фотографию. — Теперь единственное, что ему остается, — сбежать. Он профессионал, спокойный, решительный; у него больше нет никаких причин запугивать кого-то или к чему-то принуждать. И тем не менее он на несколько секунд откладывает бегство ради того, чтобы пристрелить служащую банка. Только из-за того, что управляющий потратил лишние шесть секунд, доставая деньги из банкомата.

Ложечка в чашке чая, стоящей перед Эуне, медленно рисовала восьмерку.

— И теперь ты пытаешься догадаться, какой у него был мотив?

— Ну, мотив-то есть всегда, просто часто сложно бывает понять, по какую сторону здравого смысла следует его искать. Какие будут предположения?

— Серьезное расстройство психики.

— Но все прочие его действия в высшей степени рациональны.

— Расстройство психики вовсе не равнозначно глупости. Люди с подобного рода расстройством обладают не меньшей, а порой даже большей ловкостью в достижении своей цели, нежели мы, здоровые. Что их отличает от нас, так это сами цели.

— А как насчет наркотиков? Бывают такие, под воздействием которых нормальный человек становится настолько агрессивным, что в нем просыпается жажда убивать?

Эуне покачал головой:

— Действие стимулятора может лишь усилить или ослабить склонность, которая уже существует. Убивший спьяну свою жену, как правило, не раз об этом подумывал и на трезвую голову. Люди, совершающие преднамеренные убийства, как в нашем случае, почти наверняка имеют к этому устойчивую склонность.

— Так ты считаешь, что парень совсем свихнулся?

— Или же изначально запрограммирован на убийство.

— Изначально запрограммирован?

Эуне кивнул:

— Помнишь того грабителя, которого так никогда и не удалось взять, — Расколя Баксхета?

Харри сделал отрицательный жест.

— Он цыган, — продолжал Эуне. — Несколько лет ходили слухи об этой поистине мистической фигуре. Считалось, что он мозговой центр, стоящий за всеми крупными ограблениями финансовых учреждений и инкассаторов в Осло в восьмидесятые годы. Прошло немало времени, прежде чем полиции удалось установить, что он действительно существует, но даже и тогда не сумели найти никаких улик против него.

— Теперь что-то такое припоминаю, — сказал Харри. — Однако его вроде бы все же поймали?

— Ошибаешься. Ближе всего к нему удалось подобраться, когда двое налетчиков пообещали свидетельствовать в суде против Расколя в обмен на смягчение наказания для них самих. Однако оба они внезапно исчезли при таинственных обстоятельствах.

— Ничего необычного, — заметил Харри, доставая пачку «кэмела».

— Необычно то, что они к этому времени сидели в тюрьме, — сказал Эуне.

Харри тихонько присвистнул:

— И все же мне кажется, он попал за решетку.

— Верно, — откликнулся Эуне. — Однако его не поймали. Он сдался сам. Как-то раз явился в приемную Управления полиции Осло и заявил, что хочет признаться в совершении кучи давних ограблений. Естественно, начался дикий переполох. Никто ничего не понимал, а сам Расколь наотрез отказался объяснить, почему сдался. Прежде чем возбуждать дело, позвонили мне, чтобы я его освидетельствовал и проверил, не спятил ли он, — ведь в противном случае суд счел бы признание недействительным. Расколь согласился на беседу со мной с двумя условиями. Во-первых, мы должны были сыграть партию в шахматы — и не спрашивай меня, откуда ему стало известно, что я играю. А во-вторых, мне следовало принести французский перевод «Искусства войны» — древнего китайского трактата о военной тактике.

Эуне распечатал пачку сигарилл «Нобель пети».

— Книгу мне прислали из Парижа, и я захватил с собой шахматную доску. Меня отвели к нему в камеру. Человек, которого я там увидел, больше всего напоминал монаха. Он попросил у меня ручку и стал листать книгу, кивком дав понять, чтобы я готовился к игре и начинал. Я расставил фигуры и сделал первый ход, готовясь разыграть дебют Рети — при нем атака на противника начинается лишь после того, как твои фигуры займут все центральные позиции. Часто такое начало бывает весьма эффективно против игроков среднего уровня. По одному только первому ходу невозможно было угадать, что именно я задумал, однако этот цыган, оторвавшись от книги, скосил взгляд на доску, дернул себя за козлиную бороденку, посмотрел на меня, понимающе улыбнулся, сделал пометку в книге…

Язычок пламени, выплюнутый серебряной зажигалкой, лизнул кончик сигариллы.

— …и продолжил чтение. Я спросил: «А ты что, ходить не будешь?» Что-то небрежно черкая на полях книги моей ручкой, он ответил: «А зачем? Видишь, я записываю, как сложится эта партия, ход за ходом. Все кончится тем, что ты вынужден будешь положить своего короля». Я попытался было объяснить, что после одного-единственного хода он не может предугадать весь ход партии. «Пари?» — предложил он. Я попробовал отшутиться, но он настаивал. Тогда я согласился поставить сотню, втайне надеясь, что это расположит его к беседе со мной. Он потребовал положить сотенную купюру возле доски, чтобы он мог ее видеть. Затем он поднял руку, как будто собирался сделать ход, и тут события стали развиваться молниеносно.

— Шах и мат?

Эуне задумчиво улыбнулся и выпустил голубоватое колечко дыма, сразу же устремившееся вверх:

— В следующее мгновение я почувствовал, что зажат железной хваткой, голова запрокинута к потолку, а в ухо мне шепчут: «Чувствуешь лезвие моего ножа, гадзо?» Действительно, я ощущал тонкое, острое как бритва лезвие, упершееся мне в горло и едва не вспоровшее кожу. Тебе когда-нибудь доводилось переживать подобное, Харри?

Харри мысленно сверился с реестром подобных ситуаций, в которых ему приходилось оказываться, однако точного соответствия так и не нашел. Он покачал головой.

— Чувствуешь себя, как выражаются некоторые мои пациенты, будто рыба, выброшенная из воды. Я до того испугался, что чуть не обмочился. А он продолжал шептать мне в ухо: «Положи своего короля, Эуне». Хватка чуть ослабла, чтобы я сумел поднять руку и смести с доски свои фигуры. Затем, все так же неожиданно, он меня отпустил. Снова заняв свое место за столом, он подождал, пока я приду в себя и отдышусь. «Какого дьявола, что это было?» — простонал я. «Это было ограбление банка, — отвечал он. — Сперва спланированное, затем осуществленное». С этими словами он раскрыл книгу, где, по его словам, зафиксировал ход партии, и показал мне. Но там был записан только мой первый ход и слова: «Белый король сдался». Затем он спросил: «Ну что, Эуне, это дает ответ на все твои вопросы?»

— И что ты ему ответил?

— Ничего. Я позвал надзирателя, который дожидался за дверью. Однако, прежде чем он отпер камеру, я все же задал Расколю последний вопрос. Чувствовал, что свихнусь, ломая голову, если не получу на него ответ прямо здесь и сейчас. Я спросил: «Ты бы это сделал? Перерезал бы мне глотку, если бы я не смахнул своего короля? Ради того чтобы выиграть идиотское пари?»

— И что же он ответил?

— Усмехнулся и спросил, знаю ли я, что такое предварительное программирование.

— Ну и?..

— Это все. Дверь открылась, и я ушел.

— А что он имел в виду под предварительным программированием?

Эуне отодвинул от себя чашку с чаем:

— Можно изначально запрограммировать свой мозг, чтобы он следовал определенной модели поведения. Мозг будет подавлять иные импульсы и, что бы ни случилось, соблюдать заранее определенные правила. Весьма полезная вещь в ситуациях, когда естественной реакцией мозга была бы паника. Например, когда парашют не раскрылся. Парашютист заранее программирует себя на совершение в этом случае определенных вынужденных действий.

— Или же поведение солдата в бою.

— Точно. Кстати, есть методы предварительного программирования, которые позволяют погрузить человека в столь глубокий транс, что даже самое радикальное внешнее воздействие не в состоянии из него вывести. Люди уподобляются живым роботам. Самое страшное, что достичь такого эффекта — заветной мечты любого генерала — необычайно просто, стоит лишь обладать нужной техникой.

— Ты это о гипнозе?

— Мне больше нравится называть это предварительным программированием — не так таинственно звучит. Все здесь сводится к разрешению и запрету на прием импульсов. Наиболее способные легко могут программировать самих себя — это называют самогипнозом. Коль скоро Расколь предварительно запрограммировал себя на убийство в случае, если я не положу своего короля, то он тем самым отрезал себе все пути к отступлению.

— Но он ведь все же тебя не убил.

— У всех программ существует своего рода кнопка отмены, некий пароль, разрушающий транс. В данном случае, вполне возможно, им был опрокинутый белый король.

— М-м. Впечатляет.

— Я вот к чему все это говорю…

— Кажется, я догадываюсь, — перебил Харри. — Грабитель с фотографии мог запрограммировать себя на убийство в случае, если управляющий не уложится в срок.

— Правила предварительного программирования могут быть довольно просты, — сказал Эуне, гася свой окурок в чашке и накрывая ее блюдцем. — Чтобы погрузить себя в транс, достаточно создать некую малую, логически завершенную систему, закрытую для проникновения каких-либо мыслей извне.

Положив на стол рядом с кофейной чашкой пятидесятикроновую купюру, Харри поднялся. Эуне молча дождался, пока он соберет фотографии, и лишь затем спросил:

— Сознайся, ведь ты ни на йоту не веришь в то, что я здесь тебе наплел, а?

— Абсолютно.

Эуне тоже встал и застегнул пиджак.

— Во что ты вообще веришь?

— В то, чему меня учит личный опыт, — ответил Харри. — В своей массе обычные бандиты, по меньшей мере, отнюдь не умнее меня — они выбирают наиболее простые решения, да и мотивы у них, как правило, незамысловатые. Короче говоря, на поверку все оказывается точно таким, каким кажется на первый взгляд. Готов поспорить, что этот наш налетчик либо наширялся до одури, либо отчаянно запаниковал. То, что он сделал, чертовски глупо, из чего я делаю вывод, что он к тому же еще и туп. Взять, к примеру, этого цыгана, которого ты, очевидно, считаешь изрядным ловкачом. Сколько лет к своему сроку он получил за то, что напал на тебя с ножом?

— Нисколько, — сардонически усмехнувшись, ответил Эуне.

— Как это?

— Никакого ножа не нашли.

— Мне казалось, ты говорил, что вы сидели с ним одни в запертой камере.

— Представь себе следующую ситуацию. Ты лежишь на пляже на животе и загораешь. Тут к тебе подходят приятели и говорят, чтобы ты не вздумал шевелиться — у тебя над спиной один из них держит совок с раскаленными углями. Вдруг ты слышишь, как кто-то из них ойкает, и в следующий момент чувствуешь, как на спину падают угольки и нещадно ее жгут. Приходилось тебе сталкиваться с чем-нибудь подобным?

В сознании Харри — до обидного быстро — промелькнули все картины его летних отпусков.

— Нет.

— В результате оказывается, что тебя разыграли и это всего лишь кусочки льда…

— Ну и что?

Эуне вздохнул:

— Порой мне очень бы хотелось знать, Харри, где же все-таки ты провел те тридцать пять лет, которые, как ты утверждаешь, прошли с момента твоего рождения.

Харри устало провел рукой по лицу:

— О'кей, так в чем суть-то, Эуне?

— В том, что опытный манипулятор может заставить тебя принять край сотенной купюры за лезвие ножа.

Глядя Харри прямо в глаза, блондинка пообещала солнечную погоду и легкую облачность ближе ко второй половине дня. Харри нажал кнопку, и картинка свернулась, превратившись в крохотную светящуюся точку в центре 14-дюймового экрана. Однако стоило ему только зажмуриться, как в сознании вспыхнуло изображение Стине Гретте в сопровождении эха слов репортера: «…в деле по-прежнему нет подозреваемых».

Харри снова открыл глаза и посмотрел на потухший экран, в котором отражалась комната. Он сам, старое зеленое кресло с высокой спинкой из «Лифта»[13] и пустой журнальный столик, украшенный кругами от донышек стаканов и бутылок. Все как всегда. Маленький телевизор стоял на полке между «Одинокой планетой: книгой о Таиланде» и стареньким «Атласом дорог», изданным еще Норвежским союзом предпринимателей, с тех самых пор как Харри здесь поселился. Несмотря на свой статус переносного, телевизор за последние семь лет не сдвинулся с места ни на метр. Харри довелось как-то читать о семилетнем синдроме: примерно через семь лет люди начинают стремиться переехать на новое место. Или поменять работу. Или спутника жизни. По себе он этого не замечал. Работа у него была все та же вот уже скоро десять лет. Харри посмотрел на часы. Анна сказала — в восемь.

Что же касается спутницы жизни, тут он никогда не заходил так далеко, чтобы иметь возможность убедиться в правильности данной теории. За исключением двух случаев, все его романы ограничивались тем, что сам Харри называл «шестинедельным утолением зуда». В чем крылась причина, он и сам не знал. Может, в том, что эти два исключения, когда он влюблялся по-настоящему, завершились трагически. А может, виноваты были две самые устойчивые его привязанности — страсть к расследованию убийств и тяга к алкоголю. Во всяком случае, еще до того, как год назад он повстречал Ракель, Харри и сам уже мало-помалу стал склоняться к мысли, что не создан для длительных отношений. Ему вдруг вспомнилась спальня в доме Ракели в Холменколлене — просторная, прохладная. Многозначительные взгляды и недомолвки за завтраком. Рисунок Олега на дверце холодильника: три фигурки, держащие друг друга за руки. Под одной из них — высокой, головой чуть ли не вровень с желтым солнцем, сияющим на безоблачном небе, — коряво нацарапано «Хари».

Харри поднялся с кресла, взял лежавший рядом с автоответчиком листок и решительно набрал номер на мобильнике. После четырех гудков на другом конце линии сняли трубку.

— Привет, Харри.

— Привет. Как ты догадалась, что это я?

Низкий приглушенный смешок:

— Ты где был все последние годы, а, Харри?

— Ну, здесь… там… а что? Неужели опять дурака свалял?

Она засмеялась на этот раз чуть громче.

— Ах да, ведь мой номер высветился у тебя на дисплее. И вправду идиот. — Харри чувствовал, что все это действительно звучит по-дурацки. Ничего, ему бы только суметь сказать то, ради чего он звонит, а там недолго и трубку бросить. Ну, раз, два, три — пора решаться. — Знаешь ли, Анна, по поводу этой нашей договоренности на сегодняшний вечер…

— Харри, не будь ребенком!

— Ребенком?

— Я тут такое карри готовлю, пальчики оближешь! Если боишься, что я буду тебя соблазнять, то должна разочаровать. Я рассчитываю пообедать, ну и поболтать потом пару часиков. Попробуем разобраться в двух-трех случаях недопонимания, оставшихся с тех пор, как мы виделись в последний раз. А может, и этого не будет. Просто посидим, посмеемся. Японе-чили, помнишь?

— А как же, конечно.

— Вот и прекрасно! Ровно в восемь, о'кей?

— Ну, я…

— Отлично.

Она положила трубку. Харри еще некоторое время рассматривал потухший экран мобильника.

Глава 8

Джелалабад

— Скоро я тебя убью, — сказал Харри, еще сильнее стискивая холодную сталь винтовки. — Мне хочется, чтобы тебе это было заранее известно. Подумай-ка над этим. А ну, раскрой рот!

Все окружавшие его были восковыми куклами. Неподвижными, бездушными, лишенными каких бы то ни было человеческих черт. Харри чувствовал, что его лицо под маской покрыто потом. Кровь стучала в висках, каждый удар отзывался тупой болью. Он не решался осмотреться, боясь встретить чей-либо осуждающий взгляд.

— Суй деньги в мешок, — приказал он безликому существу напротив. — А сам мешок клади себе на голову.

Безликий рассмеялся, Харри повернул свою винтовку и попытался ударить его прикладом в голову, но промахнулся. Все прочие, находящиеся в помещении, тоже начали смеяться. Харри наконец решился и оглядел их сквозь неровные прорези маски. Оказывается, он всех их знал. Девушка в соседнем окошке похожа на Биргитту. Чернокожий у автомата с талонами на очередь — Харри мог бы в этом поклясться — вылитый Эндрю. А седая дама с детской коляской…

— Мама? — едва слышно шепнул он.

— Так ты берешь деньги или нет? — спросил безликий. — Осталось двадцать пять секунд.

— Сколько осталось времени, здесь решаю я! — рявкнул Харри, снова всаживая ствол винтовки в черный провал рта безликого. — Я так и знал, что это ты. Готовься, через шесть секунд ты умрешь. Так бойся же!

Изо рта безликого на тоненькой ниточке свисал выбитый зуб, обильно текла кровь. Но отвечал он, словно не замечая этого:

— Мне представляется абсолютно недопустимым распоряжаться временем и средствами исходя исключительно из личностных соображений.

Где-то упорно продолжал звонить телефон.

— Ну же, испугайся! Бойся, черт возьми, так, как боялась она!

— Осторожно, Харри, не позволяй этому стать твоей идеей фикс. — Харри почувствовал, как челюсти безликого плющат ствол винтовки.

— Она ведь была моим партнером, напарницей! Слышишь ты, сволочь! Моим лучшим… — Маска залепляла Харри рот, мешала дышать. А безликий, несмотря на торчащий во рту ствол винтовки, как ни в чем не бывало продолжал молоть чепуху:

— Взял и откосил.

— …другом. — Харри до отказа вдавил спусковой крючок. Ничего не произошло. Он открыл глаза.

Первой мыслью Харри было, что он на мгновение отключился. Он сидел все в том же зеленом кресле с высокой спинкой, уставившись в потухший телеэкран. Вот только одежда. Он был с головой укрыт плащом. Даже во рту чувствовался неприятный привкус мокрой ткани. Да и комнату теперь заливал яркий дневной свет. Удары кувалды. С безжалостной точностью они раз за разом попадали в некий нерв, расположенный за глазным яблоком, отдаваясь в нем неправдоподобно острой и в то же время привычной болью. Он попытался напрячься и вспомнить. Завис у «Шрёдера»? Начал пить у Анны? Однако, как он и боялся, в памяти зиял провал. Он еще помнил, как после телефонного разговора с Анной присел здесь, в комнате. Далее — пустота. В этот момент остро напомнило о себе содержимое желудка. Харри успел перегнуться через подлокотник кресла, и его вырвало прямо на паркет. Со стоном прикрыв глаза, он попытался отогнать от себя настойчивые звонки телефона. Когда включился автоответчик, Харри уже снова крепко спал.

Время мелькало короткими отрезками, как будто кто-то разрезал его ножницами на мелкие кусочки и ронял их с неравными промежутками. Вновь проснувшись, Харри не стал торопиться открывать глаза. Сначала он попытался прислушаться к своему состоянию, тщетно надеясь найти какие-нибудь перемены к лучшему. Удары молота рассредоточились по несколько большей площади, в комнате воняло рвотой, он точно знал, что больше заснуть ему не удастся. Вот, пожалуй, и все изменения. Досчитав до трех, он поднялся, проковылял восемь шагов, отделявших кресло от ванной, и снова опорожнил желудок. Крепко держась за бачок унитаза, он дождался, пока восстановится дыхание, с удивлением разглядывая собственную блевотину: в желтой однородной массе, стекавшей в унитаз, видны были микроскопические красные и зеленые комочки. Зацепив красный комочек большим и указательным пальцами, он промыл его под краном и поднес поближе к свету. Затем осторожно положил в рот и разжевал. Ощутив жгучий вкус японе-чили, скривился. Тщательно вымыл лицо и выпрямился. Физиономию, смотревшую на него из зеркала, украшал чудовищных размеров синяк. Когда он включал автоответчик, свет, заливающий комнату, неприятно резанул по глазам.

«Это Беате Лённ. Надеюсь, не помешала, но Иварссон велел мне немедленно всех обзвонить. Произошло еще одно ограбление. Отделение Норвежского банка, расположенное между Фрогнер-паркен и Майорстюакрюссет».

Глава 9

Туман

Солнце скрылось за низкими серовато-стальными облаками, наползающими со стороны Осло-фьорда под неистовыми порывами южного ветра — явной увертюрой к приближающемуся дождю. Каждый шквал сопровождался неистовым свистом водосточных желобов и оглушительными хлопками маркиз на Киркевейен. Деревья стояли совершенно голые; Осло являл собой сплошную черно-белую картину — как будто кто-то высосал из города все краски. Придерживая полы плаща руками, засунутыми глубоко в карманы, и упрямо пригнув голову, Харри шагал навстречу ветру. Он уже успел отметить, что последняя остававшаяся пуговица где-то потерялась — вероятно, еще накануне вечером или ночью. Причем эта потеря была вовсе не единственной. Собравшись позвонить Анне, чтобы та помогла восстановить картину минувшего вечера, он обнаружил, что исчез также и мобильник. Когда же он наконец додумался перезвонить ей с обычного аппарата, голос в трубке, смутно напомнивший Харри голос кого-то из телеведущих прежних лет, поведал, что вызываемый им абонент в настоящее время недоступен, однако он может оставить свой номер или же сообщение. От последнего он, впрочем, воздержался.

Он относительно быстро пришел в себя и на удивление легко справился с желанием продолжить где-нибудь в «Винмонополе» или у «Шрёдера». Вместо этого он принял душ, переоделся и зашагал по Софиес-гате мимо стадиона «Бишлет», миновал Пилестреде, Стенспаркен и вышел на Майорстюа. На ходу он пытался понять, что же такое он пил накануне. Вместо болезненных спазмов желудка — явных признаков употребления «Джима Бима» — все органы чувств, казалось, окутала густая пелена липкого тумана, развеять который, как выяснилось, не могли даже самые резкие порывы свежего ветра.

У отделения Норвежского банка стояли две полицейские машины с включенными синими мигалками. Харри продемонстрировал свое удостоверение одному из одетых в форму патрульных в оцеплении, нырнул под натянутую ленту и направился к входу в банк, где Вебер беседовал с кем-то из своих сотрудников из криминалистической лаборатории.

— А, старший инспектор, добрый вечер, — поздоровался Вебер, делая особое ударение на слове «вечер». При виде синяка, украшавшего физиономию Харри, он вскинул бровь. — Что, жена дерется?

Не найдясь сразу, что ответить, Харри щелчком извлек из пачки сигарету:

— Ну и что у нас здесь?

— Парень в маске с винтовкой AG-3.

— Естественно, пташка упорхнула?

— Преспокойно.

— Свидетелей кто-нибудь опросил?

— Ли и Ли в Управлении как раз заняты этим.

— Какие-нибудь детали самого ограбления?

— Налетчик дал женщине-управляющей двадцать пять секунд на то, чтобы открыть банкомат, а сам в это время приставил винтовку к голове одной из служащих.

— И заставил ее говорить вместо себя?

— Угу. А когда ворвался в банк, молол все ту же чушь по-английски.

— This is a robbery, don't move! — прозвучало у них за спиной в сопровождении короткого отрывистого смешка. — Право, весьма любезно, что ты все же сумел выбраться, Холе. Ох, неужели в ванной поскользнулся?

Харри одной рукой поднес зажигалку к своей сигарете и прикурил, а другой одновременно протянул пачку Иварссону. Тот покачал головой:

— Дурная привычка, Холе.

— Верно, — откликнулся Харри, пряча пачку «кэмела» во внутренний карман. — Никогда не предлагай свой сигареты джентльмену — исходи из того, что он курит собственные. Бенджамин Франклин.

— Правда? — Иварссон старательно делал вид, что не замечает ухмылку Вебера. — Успел поднабраться, а, Холе? Ну теперь-то тебе ясно, что наш грабитель нанес новый удар — в точности как мы и предполагали?

— И откуда ты взял, что это именно он?

— Полагаю, ты видишь, что это точная копия ограбления банка «Нордеа» на Бугстадвейен?

— Разве? — Харри глубоко затянулся. — В чем же сходство?

На мгновение взгляды Иварссона и Харри скрестились. Сверкнул крокодилий оскал.

— Управляющая оказалась расторопной, — вмешался Вебер. — Ухитрилась опорожнить банкомат за двадцать секунд.

— Так что никаких жертв, никаких убийств, — подхватил Иварссон. — Что, разочарован?

— Нет, — ответил Харри, выпуская сигаретный дым из ноздрей. Порыв ветра тут же развеял его, не оставив и следа. Туман в голове, однако, рассеиваться не собирался.

Услышав, что кто-то вошел, Халворсен отвлекся от «Сильвии».

— Высокооктановый эспрессо, пронто, — буркнул Харри, плюхаясь в кресло.

— С добрым утром, босс, — откликнулся Халворсен. — Паршиво выглядишь.

Харри уткнулся лицом в ладони:

— Ни черта не помню, что было вчера вечером. Не знаю, что именно я пил, но клянусь, никогда больше этой дряни в рот не возьму.

Посмотрев на коллегу в щелку между пальцами, он увидел, что тот всерьез озабочен — лоб прочертила глубокая морщина.

— Да расслабься ты, Халворсен, — это просто несчастный случай. Сейчас я трезв как стеклышко.

— Так что все же случилось?

— Судя по содержимому желудка, я пообедал со старым приятелем. Несколько раз звонил, чтобы получить подтверждение, но она не отзывается.

— Она?

— Да. Она.

— Может, жестокие полицейские игры? — осторожно поинтересовался Халворсен.

— Займись-ка лучше кофе, — хмуро посоветовал Харри. — Просто старая пассия. Все было абсолютно невинно.

— Откуда ты знаешь, ведь ты же ничего не помнишь?

Харри пощупал небритый подбородок. Вспомнилось, как некогда Анна говорила, что умела лишь служить катализатором тех пристрастий, которые уже имеются. Не очень-то это успокаивало. В памяти понемногу начали всплывать отдельные детали. Черное платье. На Анне было черное платье. Он лежит на лестнице. Какая-то женщина помогает ему подняться. У нее лишь половина лица. Как на одном из портретов Анны.

— У меня часто бывают провалы в памяти, — сказал Харри. — Это еще не худший вариант.

— А с глазом что?

— Наверняка стукнулся о кухонную полку, когда вернулся домой, или что-то в этом роде.

— Не хотелось бы тебя расстраивать, Харри, но это выглядит посерьезнее, чем какая-то кухонная полка.

— А что, — сказал Харри, обеими руками принимая чашку кофе, — разве я выгляжу расстроенным? В пьяном виде я дерусь только с теми, кто мне и по трезвяку не нравится.

— Кстати, Мёллер просил тебе передать, что, похоже, все образуется, вот только не сказал, что именно.

Харри сделал глоток эспрессо, несколько мгновений подержал кофе во рту и лишь затем проглотил:

— Ладно, Халворсен, успокойся, не бери в голову.

Новое ограбление подверглось детальному разбору на совещании следственной группы, которое состоялось тем же вечером в здании Управления полиции Осло. Дидрик Гудмундсон доложил, что с момента, когда сработала сигнализация, до прибытия полиции прошло три минуты, однако налетчик уже успел покинуть место преступления. Немедленно было образовано внутреннее кольцо оцепления — патрульные автомобили перекрыли все близлежащие улицы. Вслед за этим в течение десяти минут было организовано и внешнее кольцо — перекрыты важнейшие транспортные магистрали: шоссе Е-18 у Форнебю, третье кольцо близ Уллевола, Тронхеймсвейен возле акерской больницы, Гринивейен вблизи Рюа и перекресток на площади Карла Бернера.

— Мне бы хотелось назвать это кольцо железным, однако все вы знаете, как на сегодня у нас обстоят дела с личным составом.

Один из свидетелей, допрошенных Туриль Ли, показал, что мужчина в шапочке садился на пассажирское сиденье белого «опеля асконы», стоявшего с включенным двигателем на Майорстюавейен. Автомобиль свернул налево на Якоб-Ольсгате. Магнус Риан доложил, что еще один свидетель видел, как белый автомобиль — возможно, «опель» — въехал в гараж на Виндерен, а вслед за этим оттуда выехал синий «вольво». Иварссон посмотрел на карту, висящую на штативе поверх отрывных листов.

— А почему бы и нет? Ула, объяви-ка в розыск еще и синий «вольво».

— Есть три волокна ткани, — сказал Вебер. — Два со стойки, там, где он через нее перескочил, и одно с двери.

— Йесс! — сжав кулак, Иварссон сделал им характерный энергичный жест. В продолжение всех докладов он расхаживал вокруг стола за спинами собравшихся, чем жутко раздражал Харри.

— Теперь нам осталось только подыскать кандидатуры. Как только Беате закончит редактировать видеозапись ограбления, сразу же поместим ее в Интернет.

— Думаешь, это хорошая мысль? — с сомнением в голосе поинтересовался Харри и отодвинул свой стул к стене, перегородив Иварссону дорогу.

Начальник отдела удивленно посмотрел на него:

— Хорошая — не хорошая. Ничего не имею против, если кто-то сообщит нам, что узнал человека на видео.

— А помните, — вмешался Ула, — ту мамашу, что позвонила и заявила, будто узнала своего сына на пленке с записью ограбления, сброшенной нами в Интернет? А потом выяснилось, что он уже давно сидит за другое ограбление.

Взрыв хохота. Иварссон тоже улыбнулся.

— И тем не менее мы никогда не говорим «нет» ни одному новому свидетелю, Холе.

— И ни одному имитатору? — Харри закинул руки за голову и прогнулся.

— Имитатору? Да брось ты, Холе.

— Почему же? Задумай я когда-нибудь взять банк, уж постарался бы в точности скопировать манеру самого знаменитого налетчика страны, чтобы перевести все стрелки на него. А ведь все детали ограбления на Бугстадвейен были доступны через Интернет.

Иварссон покачал головой:

— Боюсь, Холе, что в реальном мире обычный грабитель вовсе не такая утонченная натура. Может, кто-нибудь желает объяснить убойному отделу, что именно наиболее типично для всех серийных грабителей? Нет? Ну что же. Они всегда — и при этом с болезненной пунктуальностью — повторяют те же самые действия, что и во время своей предыдущей удавшейся попытки. Лишь если что-то срывается — то есть грабителю либо не удается получить деньги, либо его задерживают, — он наконец решается сменить свой обычный почерк.

— Что отчасти подтверждает твою точку зрения, однако отнюдь не опровергает мою, — подхватил Харри.

Иварссон обвел глазами всех сидящих за столом, будто прося о помощи.

— Ну ладно, Холе. Ты получишь шанс лично проверить все свои теории. Я как раз принял решение об апробации новой рабочей методики. В соответствии с ней создается самостоятельное подразделение, работающее параллельно с основной следственной группой, но при этом независимо от нее. Эту идею я позаимствовал у ФБР. Главная мысль ее в том, чтобы избежать одностороннего подхода к делу, что зачастую наблюдается в больших следственных бригадах, где сознательно — или бессознательно — исповедуются достаточно шаблонные методы работы. Такая группа может внести новую, свежую струю, ибо работает в автономном режиме, независимо от остальной части бригады. Данная методика показала себя эффективной при расследовании особо сложных дел. Думаю, большинство согласится со мной, что Харри Холе обладает достаточной квалификацией, чтобы войти в подобное подразделение.

Послышались тихие смешки. Иварссон остановился за спиной у Беате:

— Беате, ты составишь Холе компанию.

Беате покраснела. Иварссон по-отечески положил ладонь ей на плечо:

— Если что-то не будет складываться, ты всегда сможешь просто отказаться.

— Я тогда сам откажусь, — пообещал Харри.

Харри уже вроде бы начал отпирать подъезд, как вдруг внезапно передумал и решительным шагом преодолел те десять метров, что отделяли парадное от крохотного продуктового магазинчика, куда Али как раз убирал стоявшие на тротуаре ящики с овощами и фруктами.

— Привет, Харри! Ну как форма, лучше? — Али оскалился во весь рот, и Харри на мгновение даже зажмурился. Стало быть, его опасения были не напрасны.

— Так ты что, Али, помогал мне?

— Только подняться по лестнице до квартиры. Когда нам наконец удалось отпереть дверь, ты сказал, что дальше справишься сам.

— А как я сюда добрался? Пешком или…

— На такси. Между прочим, ты должен мне сто двадцать крон.

Харри застонал и вслед за Али вошел внутрь его заведения.

— Мне очень жаль, Али, ей-богу. Будь добр, расскажи покороче, пропуская мучительные подробности.

— Вы с водителем стояли посреди улицы и скандалили. А у нас спальня как раз сюда выходит. — Его физиономия снова расплылась в улыбке. — Какой урод придумал спальни с окнами на улицу?

— И когда это было?

— Ночью.

— Али, ты встаешь в пять утра, так что непонятно, что ты имеешь в виду, говоря «ночью».

— Самое раннее — в половине двенадцатого.

Слушая, как Харри сбивчиво обещает, что такое больше не повторится, Али кивал головой чуть не на каждое слово с видом человека, знающего все это практически наизусть. Харри выразил желание отблагодарить Али за хлопоты, и тот ответил, что Харри мог бы уступить ему свой пустой чулан в подвале. Пообещав еще раз хорошенько обдумать этот вопрос, Харри отдал Али долг за такси, а также расплатился за прихваченные в магазинчике бутылку колы и пакетик с макаронами и фрикадельками.

— Ну вот, теперь мы в расчете, — сказал Харри, отсчитав деньги.

Али покачал головой:

— Коллективный взнос за три месяца — потребовал этот управдом, бухгалтер и ремонтник в одном лице.

— О черт, совсем забыл!

— Эриксен, — улыбнулся еще шире Али.

— А это еще кто?

— Летом я получил письмо от некоего Эриксена. Он просил выслать номера счетов, на которые он мог бы перечислить свою часть коллективных взносов за май и июнь семьдесят второго года. Считает, что именно это мешает ему спокойно спать последние тридцать лет. Я ответил, что сейчас в нашем доме не осталось никого, кто бы его помнил, так что он вполне может забыть об этом долге. — С этими словами Али направил на Харри свой указующий перст. — Однако к тебе это вовсе не относится.

Харри клятвенно поднял правую руку:

— Обещаю, завтра же оплачу квитанцию.

Поднявшись к себе, Харри первым делом снова набрал номер Анны. Снова тот же женский голос автоответчика. Однако как раз в тот момент, когда он выложил содержимое принесенного с собой пакета на шипящую сковороду, телефон зазвонил. Метнувшись в прихожую, он схватил трубку.

— Алло! — едва не крикнул он.

— Привет! — В хорошо знакомом ему женском голосе на том конце линии звучали нотки удивления.

— А, это ты.

— Ну да, а ты думал кто?

Харри с досадой зажмурился.

— Да так, один коллега. У нас тут новое ограбление. — Каждое слово оставляло во рту жгучую горечь разлившейся желчи пополам с чили. Снова вернулась глухая пульсирующая головная боль.

— Я пыталась звонить тебе на мобильный, — сказала Ракель.

— Я его потерял.

— Потерял?

— Где-то оставил или украли, не знаю, Ракель.

— Харри, у тебя что-то не так?

— Не так?

— Я по голосу слышу, ты как-то… возбужден.

— Видишь ли, я…

— Да?

Харри тяжело вздохнул.

— Ладно, а как там у вас, дело продвигается?

До Харри доходил смысл отдельных слов, однако он никак не мог сложить их в связные предложения. Из всех этих «экономическое положение», «благо ребенка» и «компромиссное предложение» он понял только, что никаких особых новостей нет, следующее судебное заседание назначено на пятницу, у Олега все в порядке, но ему надоело жить в гостинице.

— Скажи ему, что я вас очень жду, — попросил Харри.

Положив трубку, Харри некоторое время стоял над телефоном, размышляя, не перезвонить ли ей прямо сейчас. Но для чего? Чтобы рассказать, что он поужинал со своей старой пассией и не знает, что именно произошло потом? Харри уже потянулся было к телефону, однако в этот момент на кухне взвыла пожарная сигнализация. Едва он успел сдернуть с плиты дымящуюся сковородку с горящими остатками еды и открыть окно, как телефон зазвонил снова. Позже Харри не раз думал, что все могло сложиться по-другому, не приди в голову Бьярне Мёллеру позвонить тем вечером именно ему.

— Я знаю, ты только что с дежурства, — сказал Мёллер. — Но у нас не хватает людей. Женщина найдена мертвой в своей квартире. Похоже, застрелилась. Может, прогуляешься туда?

— Ясно, шеф, — сказал Харри. — Тем более что я тебе должен. Иварссон, между прочим, выдал создание параллельной следственной группы за собственную идею.

— А ты бы на его месте что сделал, если бы был начальником и получил подобное предписание извне?

— Знаешь, шеф, пытаться представить меня начальником — все равно что стараться лбом стену прошибить. Ладно, а как мне попасть в эту квартирку?

— Сиди дома, за тобой заедут.

Через двадцать минут раздался звонок в дверь; звук этот Харри слышал настолько редко, что чуть не подпрыгнул от неожиданности. Голос, возвестивший, что такси подано, разумеется, был изрядно искажен домофоном, однако показался Харри знакомым. Он почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Спустившись на улицу й увидев припаркованный у подъезда приземистый красный спортивный автомобиль — «тойоту MR2», — он понял, что его опасения не напрасны.

— Добрый вечер, Холе. — Голос донесся из открытого окна машины, расположенного, однако, настолько низко — у самого асфальта, — что Харри не мог видеть говорившего. Когда Харри открыл дверцу, его приветствовал знакомый визгливый фальцет, орущий «You sexy motherfucka!»[14] в сопровождении столь мощных басов и органного синтезатора, что их рев заставил в первый момент отшатнуться, как от брошенной в лицо пригоршни леденцов.

С немалым трудом Харри разместился на тесном пассажирском сиденье — поистине место смертника!

— Выходит, сегодня вечером мы вдвоем, — заметил старший инспектор Том Волер. Его выступающая вперед тевтонская нижняя челюсть чуть опустилась, обнажая ряд безупречных белоснежных зубов, выделяющихся на фоне загорелого лица. Прозрачные голубые глаза между тем по-прежнему оставались холодными. Многие в Управлении недолюбливали Харри, однако, насколько ему самому это было известно, по-настоящему ненавидел его лишь один человек. Харри знал, что в глазах Волера он самый недостойный представитель полицейского корпуса и, следовательно, своего рода личное оскорбление для Тома. При самых разных обстоятельствах Харри давал понять, что не разделяет окрашенное в коричневатые тона отношение Волера и некоторых прочих своих коллег к гомикам, коммунистам, инвалидам-симулянтам, к разным там иммигрантам — пакистанцам, желтомордым, ниггерам, цыганам и «даго», а Волер, в свою очередь, величал Харри «спившимся рок-журналистом». Харри подозревал, что истинная причина ненависти кроется в его пристрастии к выпивке. Том Волер не выносил слабостей. Именно поэтому, по мнению Харри, он проводил столько часов в тренажерном зале, лупя ногами и руками мешки с песком и все новых и новых спарринг-партнеров. Однажды в столовой Харри слышал, как один из молодых инспекторов с восторгом вещал, как Волер сломал обе руки вьетнамцу-каратисту из молодежной банды в районе Осло-С. Учитывая взгляды Волера на цвет кожи, Харри казалось парадоксом, что этот его коллега может часами не вылезать из солярия. Вероятно, стоило прислушаться к тому, что утверждали умудренные опытом коллеги: на самом-то деле Волер вовсе не был расистом. И неонацистов, и черномазых он избивал с равным удовольствием.

Кроме того, что знали все, было то, о чем никто толком не знал, однако некоторые догадывались. Нечто связанное с тем, что более года назад Сверре Ульсен — единственный, кто мог рассказать, почему убили Эллен Йельтен, — был найден в своей кровати с разряженным пистолетом в руке и пулей Волера между глаз.

— Поосторожней, Волер.

— Что-что?

Харри протянул руку и убавил звук любовных стенаний.

— Сегодня скользко.

Мотор продолжал стучать ровно, как швейная машинка, однако звук был обманчив: Харри почувствовал, как ускорение вдавливает его в жесткую спинку сиденья. Миновав Стенспаркен, они помчались в сторону Суумс-гате.

— Куда мы? — спросил Харри.

— Сюда, — отозвался Волер, резко поворачивая налево прямо перед капотом встречной машины. Сквозь открытое окно Харри услышал шелест покрышек по мокрой листве, которой был усыпан асфальт.

— С возвращением в убойный отдел, — сказал Харри. — А что же, в Службе внутренней безопасности не прижился?

— Структурные изменения, — ответил Волер. — Кроме того, начальник уголовной полиции и Мёллер настояли на моем возвращении. В убойном я добивался неплохих результатов, если еще помнишь.

— Как я могу забыть?

— Ну не знаю, столько приходится слышать о долговременном эффекте обильных возлияний…

Если бы Харри не успел упереться рукой в приборную панель, резкое торможение швырнуло бы его лицом прямо на ветровое стекло. Бардачок распахнулся, и что-то тяжелое упало на пол, предварительно стукнув Харри по колену.

— Какого черта, что это? — вскрикнул он.

— «Джерико-941», израильский пистолет-пулемет, — как ни в чем не бывало пояснил Волер, выключая мотор. — Не заряжен. Пусть себе валяется. Мы приехали.

— Здесь? — удивленно спросил Харри, пригибаясь, чтобы получше рассмотреть желтый дворик, возле которого они остановились.

— А в чем дело? — поинтересовался Волер, успевший уже наполовину вылезти из машины.

Харри ощутил, что сердце его забилось сильнее и чаще. Пока он пытался отыскать дверную ручку, в голове пронесся вихрь мыслей, из которых задержалась лишь одна. Все-таки надо было тогда взять трубку и перезвонить Ракели.

Туман вернулся. Он сочился внутрь с улицы, проникая из-за деревьев в щели окон, врываясь вслед за ними во входную дверь, распахнувшуюся сразу же после того, как Вебер что-то рявкнул в домофон. Туман преследовал их по пятам на лестнице, попадая сюда из замочных скважин соседских квартир. Он окутывал Харри как ватное одеяло, и когда они наконец вошли в квартиру, Харри стало казаться, что он идет будто в облаке. Все вокруг — люди, голоса, потрескивающие рации, синие вспышки блицев — было окружено каким-то фантастическим ореолом и не имело значения, поскольку на самом деле не было — просто не могло быть — реальностью. А когда они оказались перед кроватью покойной, лежащей с пистолетом в правой руке и дыркой в виске, он так и не смог поднять глаза на кровь на подушке или же встретиться с ее пустым обвиняющим взглядом. Вместо этого Харри разглядывал спинку кровати, лошадь с оторванной головой, изо всех сил надеясь, что туман вскоре рассеется и он наконец-то проснется.

Глава 10

Не было печали

Вокруг него то возникали, то снова умолкали чьи-то голоса.

— Я старший инспектор Том Волер. Может кто-нибудь из присутствующих озвучить краткую версию случившегося?

— Мы прибыли три четверти часа назад. Здесь находился электрик, который ее и обнаружил.

— Когда он ее нашел?

— В пять. И сразу же позвонил в полицию. Его имя… сейчас посмотрим… Рене Йенсен. Тут у меня еще есть его личный номер и адрес.

— Превосходно. Позвоните и пробейте его по нашей базе.

— О'кей.

— Рене Йенсен?

— Да, это я.

— Подойдите-ка. Моя фамилия Волер. Скажите, как вы сюда попали?

— Я уже рассказывал тем, другим: с помощью запасного ключа. В четверг она приходила ко мне в мастерскую и дала его мне, потому что не могла быть дома, когда я приду.

— Ей что же, в это время на работу надо было?

— А я почем знаю? Хотя не думаю, чтобы она работала. Ну то есть так, как все. У нее там какая-то большая выставка была и все такое…

— А, значит, художница. Кто-нибудь здесь о ней слышал?

Дружное молчание.

— Что вы делали в спальне, Йенсен?

— Искал ванную.

Другой голос:

— Ванная вот здесь, за той дверью.

— О'кей. Когда вы вошли в квартиру, Йенсен, вы не заметили ничего подозрительного?

— Подозрительного? Э-э… как это?

— Ну, дверь, к примеру, была заперта? Может, окна открыты? Какие-нибудь специфические запахи или звуки? Хоть что-то?

— Дверь была заперта. Никаких там открытых окон, да я вообще-то особо и не осматривался. А пахло, так это… вроде бы растворителем…

— Уайт-спирит?

Другой голос:

— В одной из комнат мы обнаружили разные принадлежности, которыми пользуются художники.

— Благодарю. Еще на что-нибудь обратили внимание, Йенсен?

— А что вы там еще говорили?

— Звуки.

— А да, звуки! Нет, звуков, пожалуй, не было. Наоборот, тихо, как в могиле. Ну то есть… кхе, кхе… я же тогда не знал, что…

— Ладно, Йенсен, все в порядке. А раньше вы покойную встречали?

— Никогда, до того самого дня, как она появилась у меня в мастерской. Такая веселая, энергичная дамочка.

— И что ей надо было?

— Починить термостат нагревателя в ванной.

— Будьте добры, гляньте, он и вправду не работает? Если там вообще есть нагреватель, конечно.

— То есть как это? А-а, понимаю, она специально все подстроила, чтобы ее так нашли, да?

— Что-то в этом роде.

— Да, но термостат-то действительно был того…

— Того?

— Сломан.

— Откуда вы знаете.

Пауза.

— Вам ведь сказано было, Йенсен, ничего здесь не трогать.

— Ну да, но пока вы приехали, прошло столько времени, а я так нервничал, что мне просто нужно было как-то отвлечься.

— Стало быть, теперь термостат у покойной в полном порядке?

— Ну да, типа того… кхе, кхе…

Харри хотелось отойти от кровати, но ноги отказывались повиноваться. Врач прикрыл глаза Анны, и теперь казалось, что она просто спит. Том Волер отпустил электрика, напоследок взяв с него обещание быть в ближайшие дни в пределах досягаемости. Отпустил он и дежурную бригаду из Управления, прибывшую сюда по сигналу о происшествии. Прежде Харри ни за что не поверил бы, что такое возможно, однако сейчас он даже радовался присутствию Тома Волера. Что ни говори, а опыт у Волера был. Харри чувствовал, что сам, без него, не сумел бы сейчас задать ни одного внятного вопроса и уж подавно не в состоянии был предпринять что-то разумное.

Волер попросил врача сделать предварительные выводы.

— Пуля, по-видимому, прошла насквозь через всю черепную коробку, повредив мозг и нарушив тем самым все жизненно важные функции. Если предположить, что температура в комнате не менялась, то, судя по температуре тела, она мертва уже минимум шестнадцать часов. На теле отсутствуют какие-либо иные следы насилия. Нет никаких отметин от инъекций либо иных признаков медикаментозного вмешательства. Однако… — Тут врач сделал театральную паузу: —…состояние вен на запястьях указывает на то, что это не первая ее попытка суицида. Чисто из области предположений, но навскидку я бы квалифицировал ее состояние как маниакальную депрессию или просто депрессию с суицидальным синдромом. Готов поспорить, мы сможем найти ее медицинскую карту у какого-нибудь психиатра.

Харри попытался что-то сказать, но и язык, подобно ногам, не желал его слушаться.

— Точнее смогу сказать, когда взгляну на нее поближе.

— Спасибо, доктор. А ты что поведаешь, Вебер?

— Оружие самое обычное — «бepeттa-M92F». Отпечатки на рукояти принадлежат одному человеку — скорее всего, ей самой. Пуля, застрявшая в деревянной части кровати, подходит к данному типу оружия, так что баллистическая экспертиза наверняка подтвердит, что она выпущена именно из этого пистолета. Полный отчет будет готов завтра.

— Отлично, Вебер. Да, еще кое-что. Когда электрик пришел, дверь была заперта. Я обратил внимание, что там — ригельный замок, а не защелка. Следовательно, исключено, что кто-то посторонний побывал здесь и вышел, закрыв дверь. Разумеется, если он не прихватил с собой ключи покойной. Иными словами, если найдем ее ключи, то внесем ясность в этот вопрос.

Вебер кивнул и выставил на всеобщее обозрение желтый карандаш с висящей на нем связкой ключей.

— Лежали на комоде в коридоре. Это универсальный ключ — подходит и к подъезду, и ко всем общим помещениям в доме. Дверь в квартиру им тоже можно открыть — я проверял.

— Замечательно. По существу, нам не хватает только собственноручно написанного прощального послания. У кого-нибудь есть возражения против того, чтобы считать этот случай вполне очевидным?

Волер по очереди обвел глазами Вебера, врача и Харри.

— О'кей, тогда нам осталось лишь сообщить печальное известие близким родственникам и провести официальное опознание.

Он вышел в коридор; Харри по-прежнему продолжал стоять у кровати. Чуть погодя Волер снова заглянул в спальню.

— Все же здорово, когда пасьянс сходится с первого раза. Верно, Холе?

Харри почувствовал, как мозг его отдал команду кивнуть, однако вовсе не был уверен, что голова послушается.

Глава 11

Иллюзия

Я просматриваю первую видеозапись. Если разбить ее на кадры, становится отчетливо видна вспышка выстрела. Пороховые частички, еще не превратившиеся в чистую энергию, похожи на рой астероидов, сопровождающих комету в ее странствии сквозь атмосферу и сгорающих в этой атмосфере по мере того, как сама комета беспрепятственно следует все дальше и дальше вглубь. И никто не в состоянии ей помешать, ибо путь ее предопределен миллионы лет тому назад, еще до появления человечества, до того, как возникли чувства, до рождения ненависти и милосердия. Пуля входит в голову, обрывая мысль, поворачивая вспять мечты. И в самой глубине сознания импульсом нервных окончаний, родившимся в центре боли, возникает последняя мысль — SOS, противоречивая мольба о помощи, обращенная к себе самому, — молнией пронзает мозг и тут же гаснет. Нажимаю на клавишу мыши, выбирая вторую видеозапись. Пока мой компьютер перемалывает информацию, продираясь сквозь мрак Интернета, я смотрю в окно на усыпавшие небо звезды и думаю, что каждая из них — свидетельство неотвратимости судьбы. В них нет никакого смысла, они выше потребности людей во всем находить логику и взаимосвязь. Потому-то они столь прекрасны, понимаю я.

Наконец вторая видеозапись готова. Янажимаюна «play». Play a play.[15] Все тот же спектакль бродячего театра, правда, теперь он поставлен на новом месте. Те же реплики, движения, все тот же костюм, та же сценография. Изменены лишь статисты. И заключительная сцена. Сегодня вечером играем не трагедию.

Я вполне доволен собой. Я сумел передать суть играемой мною роли — холодного профессионала, антагониста, который точно знает, чего хочет, и если надо, то убивает. Никто даже не пытается тянуть время — после Бугстадвейен они попросту не смеют. И поэтому на те две минуты — сто двадцать секунд, — которые я сам себе отпустил, я — Бог. Иллюзия срабатывает. Миллион одежек под комбинезоном, двойные стельки, цветные контактные линзы, заученные движения.

Я выключаю компьютер, и в комнате становится темно. Снаружи доносится лишь обычный городской шум. Сегодня я встречался с Принцем. Странный тип. При общении с ним возникает двойственное чувство, как при виде египетского бегунка — крохотной птички, клюющей остатки пищи, застрявшие в зубах у крокодила. Он сказал, что у него все под контролем, у Отдела грабежей и разбойных нападений по-прежнему нет никаких улик. Он получил свою долю, а я — тот еврейский пистолет, что он обещал мне достать.

Вероятно, мне бы следовало радоваться, однако ничто уже не может сделать меня прежним.

Потом я позвонил из телефона-автомата в Управление полиции, однако они не хотели ничего говорить, пока я не представился родственником. Тогда они сказали, что это было самоубийство, Анна сама в себя выстрелила. Дело прекращено. Едва успев повесить трубку, я расхохотался.

Часть II

Глава 12

Смерть по собственному желанию

— Альбер Камю называл самоубийство единственной по-настоящему серьезной философской проблемой, — сказал Эуне, настороженно поглядывая на серое небо над Бугстадвейен. — Поскольку решение, достойна ли жизнь того, чтобы ее прожить, или же нет, затрагивает основной вопрос философии. Все прочие — о трех мировых измерениях, о девяти или двенадцати категориях духа — возникли гораздо позже.

Харри неопределенно хмыкнул.

— Многие из моих коллег занимаются изучением причин, по которым люди совершают самоубийства. Знаешь, к какому выводу они пришли, что считают наиболее типичной причиной?

— Я как раз и надеялся, что ты поможешь мне найти ответ на этот вопрос. — Харри приходилось отчаянно лавировать на узком тротуаре, уворачиваясь от прохожих, чтобы держаться рядом с толстяком психологом.

— Просто они не желают жить дальше, — торжественно изрек Эуне.

— Звучит так, будто за это можно Нобелевскую премию давать. — Харри созвонился с Эуне накануне вечером и договорился зайти за ним в его кабинет на Спурвейс-гате в девять. Когда они проходили мимо злосчастного филиала банка «Нордеа», Харри обратил внимание, что на противоположной стороне улицы перед магазинчиком «Севен-элевен» стоит все тот же зеленый мусорный контейнер.

— Зачастую мы забываем — решение о самоубийстве сплошь и рядом принимают здравомыслящие люди, которые просто-напросто считают, что им уже нечего ждать от жизни, — продолжал Эуне. — К примеру, старики, потерявшие спутника жизни либо внезапно почувствовавшие, что здоровье их пошатнулось.

— Эта женщина была молода и здорова. О каких же рациональных причинах может идти речь в ее случае?

— Прежде всего следует определиться, что именно считать рациональным. Если кто-либо, полностью отчаявшись, решает покончить со своей болью, лишив себя жизни, можно предположить, что он поступает вполне обдуманно. С другой стороны, трудно считать самоубийство рациональным поступком, если оно совершено человеком, понемногу выходящим из депрессии, за счет чего у него и появляются силы на совершение каких-то активных действий, к коим можно отнести и самоубийство.

— А может самоубийство произойти абсолютно спонтанно?

— Разумеется, может. Однако, как правило, ему предшествуют попытки покончить с собой, в особенности это касается женщин. В США на одно женское самоубийство приходится десять, так сказать, суицидальных попыток.

— Так сказать?

— Когда принимают пять таблеток снотворного, это уже вполне серьезный крик о помощи. Но я бы не назвал это попыткой самоубийства, коль скоро на столике остается пузырек с тем же лекарством, опорожненный лишь наполовину.

— В нашем случае речь идет об огнестреле.

— Стало быть, мужской способ.

— Мужской?

— Одна из причин, по которым попытки самоубийства у мужчин чаще бывают успешными, заключается в том, что они предпочитают способы более опасные и бесповоротные, чем женщины. Огнестрельное оружие и высотные здания, а не порезанные вены и пригоршня пилюль. Когда стреляется женщина, это скорее необычно.

— Подозрительно необычно?

Эуне кинул быстрый взгляд на Харри:

— У тебя есть основания считать, что это было не самоубийство?

Харри покачал головой:

— Просто я хочу полной определенности. Нам сейчас направо, ее квартира — чуть дальше по этой улице.

— Соргенфри-гате?[16] — Эуне хихикнул и вновь опасливо покосился на затянутое грозными тучами небо. — Ну да, конечно.

— Что ты имеешь в виду?

— «Sans souci». «Без печалей». Так назывался дворец гаитянского короля Кристофа, который покончил с собой, когда французы взяли его в плен. Ну знаешь, того, что развернул пушки стволами в небо и приказал стрелять, чтобы отомстить за себя Господу.

— А-а…

— А знаешь, что писатель Ула Бауэр сказал как-то об этой улице? «Я даже попробовал переехать на Соргенфри-гате, но и это не помогло». — Эуне расхохотался так, что его двойной подбородок смешно затрясся.

У подъезда их поджидал Халворсен.

— По дороге из Управления я встретил Бьярне Мёллера, — сказал он. — Мне показалось, он считает это дело до конца расследованным и закрытым.

— Нужно еще раз все осмотреть, чтобы устранить последние неясности, — отозвался Харри, открывая подъезд взятым у электрика ключом.

С предыдущего вечера в квартире ничего не изменилось, только ленту, натянутую полицейскими поперек входной двери, сняли, а труп увезли. Они прошли в спальню. В царящем там полумраке на темном фоне огромной кровати белым пятном выделялись простыни.

— И что мы будем искать? — поинтересовался Халворсен у Харри, раздвигавшего тяжелые гардины, которыми были занавешены окна.

— Запасной ключ от входной двери, — сказал Харри.

— Зачем?

— Мы исходили из того, что у покойной был один запасной ключ, который она дала электрику. Я тут навел справки. Универсальный ключ невозможно выточить у обычного слесаря, его необходимо заказывать у фирмы-изготовителя замка через мастерскую, имеющую на это специальную лицензию. Поскольку такой ключ подходит и к подъезду, и к общим хозяйственным помещениям — например, к подвалу, — управляющий домом ведет за ними строгий контроль. Всем ведь известно, что когда заказываешь новые ключи, надо иметь письменное разрешение от управляющего, верно? По соглашению с ним обладающая лицензией мастерская ведет учет всех ключей, выданных съемщикам каждой квартиры. Вчера вечером я созвонился с мастерской на Вибес-гате. Анна Бетсен заказывала два запасных ключа. Итого, значит, у нее было три комплекта. Один мы нашли в квартире, второй был у электрика. Где же третий ключ? До тех пор пока он не найден, нельзя исключать, что в момент ее смерти в квартире находился кто-то еще и этот кто-то, уходя, и запер дверь.

Халворсен понимающе кивнул:

— Ага, стало быть, третий ключ.

— Вот именно, третий ключ. Ладно, Халворсен, начинай искать, а я пока хочу кое-что показать Эуне.

— О'кей.

— Да, и еще. Не удивляйся, если обнаружишь здесь мой мобильный. По-моему, я вчера забыл его здесь.

— Мне казалось, ты говорил, что потерял его еще позавчера.

— Ну да, потерял, потом нашел, а теперь вот снова где-то оставил. Что, скажешь, с тобой такого не бывает?

Халворсен отрицательно покачал головой. Харри между тем уже увлек Эуне в коридор и потащил в глубь квартиры.

— Хочу спросить тебя кое о чем, поскольку ты единственный художник, которого я знаю лично.

— Ну положим, это слишком сильно сказано. — Эуне все еще никак не мог отдышаться после подъема по лестнице.

— Брось, ты, по крайней мере, как-то разбираешься в искусстве. Так что, надеюсь, сможешь хоть что-то тут прояснить.

Харри распахнул дверь в дальнюю комнату, хлопнул по выключателю и сделал приглашающий жест. Однако, вместо того чтобы осматривать три полотна, стоящие посредине мастерской, Эуне, тихонько пробормотав что-то вроде «ой-ой-ой», поспешно направился в самый угол комнаты к трехглавому торшеру. Достав из внутреннего кармана твидового пиджака очки, он наклонился к массивной ножке, пытаясь разобрать какую-то надпись.

— Ну, доложу я вам! — восхищенно воскликнул он. — Да ведь это же настоящий торшер работы Гриммера.

— Гриммера?

— Бертол Гриммер. Всемирно известный немецкий дизайнер. В числе его работ — проект монумента Победы, который Гитлер велел воздвигнуть в Париже в сорок первом году. Гриммер мог стать одним из самых выдающихся художников нашего времени, но когда он достиг пика своей карьеры, внезапно всплыло, что он на три четверти цыган. Самого его бросили в концлагерь, а имя вычеркнули из списков тех, кто участвовал в строительстве различных зданий и прочих коллективных шедевров. Гриммер выжил, однако в каменоломне, где работали цыгане, ему раздробило обе руки. Он продолжал творить и по окончании войны, однако, видимо из-за увечья, достичь прежних высот ему уже никогда не удавалось. Хотя, готов поспорить, это как раз одна из его послевоенных работ. — Эуне почтительно потрогал один из плафонов. Харри нерешительно кашлянул:

— Я-то имел в виду те три портрета…

— Любительская мазня, — презрительно фыркнул Эуне. — Лучше взгляни на эту очаровательную скульптуру. Богиня Немезида — излюбленный послевоенный мотив Бертола Гриммера. Богиня мести. Знаешь, кстати, что касается самоубийств, то месть довольно часто становится здесь главным мотивом. Если некто считает, что жизнь его не удалась по вине конкретного человека, то этот некто вполне может, лишив себя жизни, попытаться внушить чувство вины данному человеку. Бертол Гриммер, кстати, также покончил с собой. Предварительно убив собственную жену — у нее был любовник. Месть, месть, месть. А тебе известно, что человек — единственное живое существо, прибегающее к мести? При этом интересно, что…

— Эуне!

— Ах ну да, эти картины. Так ты хочешь, чтобы я по ним попробовал сделать какие-нибудь выводы? Что ж, вообще-то можно сказать, что отчасти это похоже на пятна Роршаха.

— М-м-м. Это такие картинки, с помощью которых вы пытаетесь вызвать у пациентов различные ассоциации?

— Верно. Только тут есть одна проблема. Если я начну истолковывать эти картины, то мои слова, скорее всего, в гораздо большей степени будут отражением моего собственного, а вовсе не ее внутреннего мира. И все же несмотря на то, что теперь никто не верит в пятна Роршаха, почему бы и нет? Посмотрим-ка… Что ж, картины довольно мрачные. Тем не менее автор скорее озлоблен, чем подавлен. Да, и одна из них, по всей видимости, не закончена.

— А может, так и надо, может, все они именно в нынешнем виде создают эффект некой целостности?

— С чего ты это взял?

— Не знаю. Может, потому, что свет каждого из рожков торшера падает строго на одну из картин. Тебе так не кажется?

— Хм. — Эуне в задумчивости прижал палец к губам. — А ведь ты, пожалуй, прав. Да, точно прав. И знаешь, что из этого следует, Харри?

— Ну-у, нет.

— Извини за выражение, по-моему — ни хрена! Это все, что тебе было от меня нужно?

— Да. А, или вот еще такая мелочь, раз уж ты сам художник. Видишь, палитра стоит слева от мольберта. Это ведь неудобно, а?

— Точно, если только художник не левша.

— Понятно. Ладно, пойду помогу Халворсену. Не знаю, как тебя и благодарить, Эуне.

— Пустяки. Просто припишу себе лишний часок, когда буду выставлять вам счет в следующий раз.

Халворсен уже успел отработать спальню.

— Немного же у нее было вещичек, — заметил он. — Такое впечатление, что проводишь обыск чуть ли не в гостиничном номере. Одежда, туалетные принадлежности, утюг, полотенца, постельное белье и тому подобное. Никаких тебе семейных фотографий, писем или иных личных бумаг.

Часом позже Харри и сам имел возможность убедиться в правоте Халворсена. Они прошерстили всю квартиру и вернулись в спальню, так и не найдя ничего — ни единого счета за телефон, ни даже банковской квитанции.

— Очень странно, — резюмировал Халворсен, присаживаясь на письменный стол рядом с Харри. — Должно быть, она сделала уборку. Видно, уходя, решила прихватить с собой все личное, ну, ты понимаешь.

— Понимаю. А лэптопа ты тут нигде не встречал?

— Лэптопа?

— Ноутбука, портативного компьютера?

— А с чего это вдруг?

— Видишь след вот тут, на деревяшке? — Харри показал на белесый четырехугольник на крышке стола как раз между ними. — Похоже, здесь стоял лэптоп, который потом отсюда забрали.

— Ты так думаешь?

Харри ощутил на себе испытующий взгляд Халворсена.

Некоторое время они постояли на улице, разглядывая окна ее квартиры — темные квадраты на бледно-желтом фоне дома. Харри закурил помятую, чуть не в гармошку сложенную сигарету, которую нашел во внутреннем кармане плаща.

— Чудно это как-то с ее родней, — сказал Халворсен;

— Ты о чем?

— Разве Мёллер тебе не рассказывал? Они не нашли ни ее родителей, ни сестер, ни братьев — только дядьку, который, кстати, сидит. Мёллеру самому пришлось звонить в похоронное бюро, чтобы они приехали и забрали несчастную. Как будто в самой смерти мало одиночества.

— Да уж. Что за похоронное бюро?

— Сандеманна, — отвечал Халворсен. — Дядька настоял, чтобы ее кремировали.

Харри сделал глубокую затяжку и проследил за тающим облачком дыма. Конец процесса, который был начат крестьянином, бросившим табачное семя в перепаханное поле где-то в далекой Мексике. Через четыре месяца семя превратилось в зеленое растение высотой в человеческий рост, спустя еще два его убрали, срезали листья, высушили, отсортировали, упаковали их и отослали на одну из фабрик Р. Дж. Рейнольдса во Флориде или Техасе, где в конце концов табачные листья превратились в сигареты «кэмел» с фильтром в вакуумной упаковке. Желтые пачки «кэмела» запечатали в картонные ящики и погрузили на корабль, плывущий в Европу. И вот спустя восемь месяцев частица этого когда-то зеленого, согретого мексиканским солнцем листа вываливается из пачки и застревает в кармане плаща некоего алкаша, когда он оступается на лестнице или выходит из такси, а может, когда использует этот плащ как одеяло, не сумев или просто не решившись открыть дверь собственной спальни из страха перед прячущимися под кроватью чудовищами. Когда же он наконец находит смятую и облепленную соринками сигарету, он сует ее в рот, из которого несет перегаром, и подносит зажигалку к другому концу. На какой-то миг высушенный и измельченный табачный лист проникает в легкие, доставляя их обладателю подлинное наслаждение, а затем вырывается наружу, обретая долгожданную свободу. Свободу раствориться в воздухе, развеяться, стать ничем. И сразу же быть забытым.

Халворсен пару раз осторожно кашлянул:

— А как ты догадался, что она заказывала эти ключи именно в мастерской на Вибес-гате?

Отбросив окурок, Харри поплотнее запахнул плащ.

— Похоже, Эуне был прав, — сказал он. — Будет дождь. Если ты прямо в Управление, то я с тобой.

— Харри, ведь в Осло наверняка не одна сотня таких мастерских.

— М-м. Я позвонил заместителю председателя жилтоварищества, Кнуту Арне Рингнесу. Славный малый. Он сказал, что они вот уже лет двадцать пользуются услугами именно этой мастерской. Ну что, погнали?

— Хорошо, что ты пришел, — сказала Беате Лённ, когда Харри открыл дверь «Камеры пыток». — Я тут вчера кое-что обнаружила. Вот, взгляни. — Она перемотала пленку немного назад и нажала на «паузу». На экране появился подрагивающий кадр: крупный план лица Стине Гретте, обращенного к одетому в маску грабителю. — Я увеличила часть кадра, чтобы взять лицо Стине как можно крупнее.

— И зачем это тебе? — поинтересовался Харри, плюхаясь на стул.

— Если взглянуть на счетчик, получается, что это было за восемь секунд до того, как Забойщик выстрелил…

— Забойщик?

Девушка смущенно улыбнулась:

— Это я так его называю, ну, просто для себя. У моего дедушки был хутор, ну и я…

— А где?

— Валле в Стенсдалене.

— И там ты видела, как забивают скотину?

— Да. — Тон, каким это было сказано, ясно свидетельствовал, что она не намерена развивать данную тему. Беате нажала на кнопку замедленного воспроизведения, и лицо Стине Гретте ожило. Харри было видно, как глаза ее медленно моргают, а губы шевелятся. Он уже приготовился было к выстрелу, когда Беате внезапно выключила запись.

— Видел? — заметно волнуясь, спросила она.

Понадобилось несколько секунд, прежде чем Харри понял, что именно она имеет в виду.

— Она говорит! — наконец воскликнул он. — Она сказала что-то прямо перед тем, как он ее застрелил! Но ведь ничего не слышно!

— Это потому, что она шепчет.

— Как же я раньше не обратил внимания?! Но зачем? И что именно она говорит?

— Надеюсь, скоро узнаем. Я связалась со специалистом по чтению по губам из Центра глухонемых. Он уже едет.

— Прекрасно.

Беате посмотрела на часы. Закусив нижнюю губу, Харри набрал в легкие побольше воздуха и тихо начал:

— Видишь ли, Беате…

Он заметил, как девушка замерла, стоило ему только произнести ее имя.

— Когда-то у меня была напарница, Эллен Йельтен.

— Я знаю, — быстро сказала она. — Ее убили у Акерсельвы.

— Да. Когда мы с ней раскручивали дело, то обычно использовали разные приемы, чтобы извлечь информацию, застрявшую в подсознании. Вроде ассоциативных игр, когда пишешь на листочках по нескольку слов, ну и так далее. — Харри смущенно улыбнулся. — Знаю, звучит это не особенно убедительно, но временами все же приносило результаты. Я тут подумал, мы могли бы и с тобой это попробовать.

— Что именно?

Харри вновь пришло в голову, насколько увереннее держится Беате, когда они изучают видеозапись либо разглядывают экран компьютера. Сейчас же она смотрела на него так, будто он только что предложил сыграть в покер на раздевание.

— Мне бы хотелось знать, что ты испытываешь, когда думаешь об этом деле, — пояснил он.

Она неуверенно улыбнулась:

— Чувства, ощущения…

— Да забудь ты хоть на секунду о холодных фактах. — Харри подался вперед на своем стуле. — Перестань быть пай-девочкой. Не надо придумывать никаких обоснований того, что говоришь. Просто расскажи о том, что нутром чувствуешь, когда думаешь об этом деле.

Несколько мгновений она сидела, уставившись в стол. Харри терпеливо ждал. Затем она подняла глаза и в упор посмотрела на него:

— По-моему, это так называемая гостевая победа.

— Гостевая победа?

— Ну да, победа на чужом поле. Одно из тех пятидесяти процентов преступлений, которые мы никогда не сумеем раскрыть.

— Понятно. И почему же?

— Элементарная арифметика. Если вспомнить обо всех тех идиотах, которых нам не удалось задержать, то у такого человека, как Забойщик, который прекрасно все продумал и, вероятно, имеет кое-какое представление о методах нашей работы, относительно неплохие шансы, согласись.

— Хм. — Харри потер щеку. — Стало быть, твои внутренние ощущения сводятся к простой арифметике?

— Не только. А как решительно он все это проделал? Будто им в этот момент двигало нечто такое…

— Что именно им двигало, Беате? Жажда наживы?

— Не знаю. По статистике, при ограблениях жажда наживы является мотивом номер один, за ним следует азарт, далее…

— Да забудь ты о статистике, Беате. Теперь ты следователь, ты анализируешь не только видеоматериалы, но и свое толкование того, что видела. Поверь мне, это главное, в чем должен разбираться следователь.

Беате задумчиво смотрела на него. Харри чувствовал, что понемногу выманивает ее из раковины.

— Давай-ка снова! — еще поднажал он. — Что двигало Забойщиком?

— Чувства.

— Какие чувства?

— Сильные.

— Какие именно, Беате?

Она прикрыла глаза.

— Любовь или ненависть. Ненависть. Нет, любовь. Я не знаю.

— Почему он ее застрелил?

— Потому что он… нет.

— Ну же, давай. Почему он ее застрелил? — Харри дюйм за дюймом двигал свой стул, пока не оказался практически бок о бок с девушкой.

— Потому что должен был. Потому что так было решено… заранее.

— Здорово. А почему это было решено заранее?

В этот момент раздался стук в дверь.

Харри отнюдь не расстроился бы, если бы Фриц Бьелке из Института глухонемых продемонстрировал меньшее рвение, когда, стремясь как можно скорее прибыть к ним на помощь, объезжал на своем велосипеде многочисленные пробки в центре города. Однако в данный момент этот веселый полный человечек в круглых очках уже стоял на пороге «Камеры пыток», крутя в руках розовый велосипедный шлем. Бьелке не был глухим, как, впрочем, и немым. Чтобы он сумел лучше разобраться в особенностях артикуляции Стине Гретте, они сперва прокрутили ту часть видеозаписи, на которой была слышна ее речь. При этом сам Бьелке болтал не переставая.

— Да, я считаюсь специалистом, однако на самом деле все мы в той или иной степени читаем по губам, хотя одновременно и слушаем то, что сказал говорящий. Взять, к примеру, неприятное чувство, которое возникает у вас всякий раз, когда изображение и звук в фильме не синхронизированы, хотя все дело, возможно, в каких-то сотых долях секунды.

— Ну, — сказал Харри, — лично я ничего не могу понять по движению ее губ.

— Проблема в том, что по губам можно прочесть всего лишь от тридцати до сорока процентов слов. Чтобы разобрать все остальное, нужно следить за выражением лица, жестами, а также с помощью собственного языкового чутья и логики пытаться вставлять недостающие слова. Таким образом, думать здесь не менее важно, чем видеть.

— Вот она начинает шептать, — сказала Беате.

Бьелке моментально умолк и с сосредоточенным видом уткнулся в экран, стараясь не пропустить малейшее шевеление губ. Беате остановила запись за мгновение до выстрела.

— Ага, — сказал Бьелке. — Давай-ка еще разок.

Затем он опять попросил:

— Еще.

И наконец:

— Будьте добры, сначала.

После седьмого повтора он удовлетворенно кивнул, давая понять, что просмотр закончен.

— Я не понимаю, что она имеет в виду, — сказал Бьелке. Харри и Беате переглянулись. — Однако знаю, что именно она говорит.

Беате чуть не бежала по коридору, пытаясь не отставать от Харри.

— Он считается лучшим специалистом в стране в данной области, — оправдывалась она.

— Ну и что? — отмахнулся Харри. — Он ведь сам сказал, что не уверен.

— А что, если она все же говорит то, что сказал Бьелке?

— Не сходится. Он наверняка проглядел «не».

— Я не согласна.

Харри резко остановился, и Беате с размаху налетела на него. Испуганно посмотрев вверх, она уперлась взглядом в его широко распахнутый глаз.

— Здорово, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла она.

— Здорово, что не согласна. Несогласие означает, что ты, вероятно, видела или же почувствовала что-то другое, хотя и сама еще не знаешь, что именно. А я вот ничего не почувствовал. — Он снова зашагал по коридору. — Будем исходить из того, что права ты. Посмотрим, куда это нас приведет. — Остановившись перед лифтом, он нажал кнопку вызова.

— А сейчас ты куда? — спросила Беате.

— Надо проверить одну деталь. Вернусь меньше чем через час.

Двери лифта плавно разъехались в стороны, и из них шагнул шеф Иварссон.

— А-а! — осклабился он. — Мастера-детективы идут по следу? Есть что мне сообщить?

— Но смысл создания параллельных групп как раз и заключается в том, чтобы ничего не сообщать друг другу, — заметил Харри, обогнул Иварссона и зашел в лифт. — Конечно, если я верно понимаю тебя и ФБР.

Иварссон широко улыбнулся, однако взгляд его при этом отнюдь не утратил твердости:

— Но ключевой-то информацией мы. разумеется, обязаны делиться.

Харри нажал на кнопку первого этажа, но тут Иварссон сделал шаг вперед и заблокировал дверцы лифта:

— Ну, и?..

Харри пожал плечами:

— Стине Гретте кое-что шепнула грабителю как раз перед тем, как он выстрелил.

— Так-так?

— Нам кажется, она сказала: «Я виновата».

— «Я виновата»?

— Да.

Иварссон наморщил лоб:

— Нет, здесь, верно, что-то не так. Больше подходило бы, скажи она: «я не виновата», то есть не виновата в том, что управляющий на шесть секунд дольше упаковывал деньги в сумку.

— Не согласен, — заявил Харри, демонстративно поглядывая на часы. — Нам помогал ведущий специалист страны в этой области. Но подробности тебе сможет сообщить и Беате.

Иварссон облокотился на одну из дверей лифта, которая в продолжение всей беседы стукалась о его спину:

— Значит, она просто настолько растерялась, что пропустила «не». И это все, что у вас есть? Беате?

Беате залилась краской:

— Я как раз начала просматривать видеозапись ограбления на Киркевейен.

— Есть какие-нибудь соображения?

Взгляд девушки метнулся от Иварссона к Харри.

— Пока что никаких.

— Стало быть, ничего, — подытожил Иварссон. — Тогда вас, видимо, порадует, что мы вычислили девять подозреваемых, которых намереваемся допросить. А также у нас появился план, каким образом выудить наконец хоть что-нибудь из Расколя.

— Расколя? — переспросил Харри.

— Расколь Баксхет — крысиный король собственной персоной, — сказал Иварссон, взялся за поясной ремень, сделал глубокий вдох и с чрезвычайно довольным видом подтянул брюки. — Но подробности тебе сможет сообщить и Беате.

Глава 13

Мрамор

Харри знал, что иногда бывает чересчур уж брюзглив и капризен. Взять хотя бы Бугстадвейен. В чем тут дело, он и сам толком не понимал. Может, в том, что люди на этой улице, словно вымощенной золотом и нефтью и расположенной на самой вершине радости в Счастливой стране, никогда не улыбались. Сам Харри, правда, тоже не улыбался, однако он-то жил в районе стадиона «Бишлет», за улыбки ему никто не платил, да к тому же сейчас у него не было веских причин для радости. Однако это вовсе не означало, что он, подобно большинству соотечественников, не любил, когда улыбались ему.

В глубине души Харри честно пытался оправдать хмурый вид стоящего за прилавком «Севен-элевен» парня тем, что ему, наверное, не по душе эта работа, что он тоже живет в Бишлете, а также упорно моросившим надоедливым дождиком.

Выражение бледного личика, расцвеченного ярко-красными прыщами, при виде полицейского удостоверения Харри осталось абсолютно безразличным:

— Откуда мне знать, давно ли стоит здесь этот контейнер?

— Но он же такой заметный, зеленый, и при этом наполовину загораживает тебе вид на улицу, — пытался настаивать Харри.

Юнец со стоном уперся ладонями в тощие бедра, на которых болтались брючки:

— Ну, неделю. Или около того. Слушай, не задерживай, за тобой уже очередь.

— Хм. Я в него заглядывал. Он почти пустой — лишь несколько бутылок да старые газеты. Ты не знаешь, кто его заказывал?

— Нет.

— Вижу, тут у тебя над прилавком камера наблюдения. Вроде она должна захватывать и этот контейнер под окнами?

— Ну, тебе виднее…

— Если у вас сохранилась запись с пятницы, я бы хотел ее просмотреть.

— Позвони завтра, когда здесь будет Тоббен.

— Тоббен?

— Хозяин.

— У меня другое предложение: звякни этому Тоббену прямо сейчас и попроси разрешения отдать мне пленку. Как только я ее получу, мигом испарюсь.

— Да ты оглянись! — начал кипятиться юнец, и прыщи его зарделись еще ярче. — Нет у меня сейчас времени искать какую-то видеозапись.

— Что ж, — не сдавался Харри, так и не поворачиваясь, — тогда, может, после закрытия?

— Мы работаем круглосуточно. — Юнец страдальчески закатил глаза.

— Я пошутил, — сказал Харри.

— Вот как, тогда ха-ха, — по-прежнему сонным голосом парировал парень. — Будешь подкупать или как?

Харри отрицательно мотнул головой. Глядя ему за плечо, юнец громогласно возвестил:

— Касса свободна!

Тяжело вздохнув, Харри повернулся наконец к очереди, потянувшейся было к прилавку:

— Касса не свободна. Я сотрудник полиции Осло. — Он продемонстрировал свое удостоверение. — Этот человек арестован, поскольку не видит разницы между словами «покупать» и «подкупать».

Как уже говорилось, иногда Харри бывал чересчур уж брюзглив и капризен. Тем не менее сейчас реакция очереди его вполне удовлетворяла — он любил, когда ему улыбались.

Однако вовсе не такой улыбкой, которая, по-видимому, входит в круг обязательных учебных предметов для тех, кто хочет стать пастором, политиком либо агентом похоронного бюро. Разговаривая, они улыбаются глазами. Данное обстоятельство придавало господину Сандеманну из похоронного бюро Сандеманна столько участия и сердечности, что вкупе с температурой, царящей в майорстюанской кладбищенской церкви, это заставляло Харри время от времени непроизвольно вздрагивать и ежиться. Он осмотрелся по сторонам. Два гроба, стул, венок, похоронный агент, черный костюм, лысина с зачесом.

— Она выглядит так красиво, — говорил Сандеманн. — Такая спокойная. Умиротворенная. Торжественная. Вы, вероятно, член семьи?

— Не совсем. — Харри показал свое полицейское удостоверение в тайной надежде, что сердечность предназначена лишь родным и близким. Как выяснилось, он ошибался.

— Трагично, когда столь юная особа покидает нас подобным образом. — Пожимая ему руку, Сандеманн продолжал улыбаться. Пальцы у похоронного агента оказались необычайно тонкими и гибкими.

— Мне необходимо осмотреть одежду, которая была на покойной, когда ее обнаружили, — начал Харри. — В похоронном бюро мне сказали, что ее забрали сюда.

Сандеманн кивнул, достал белый пластиковый пакет и пояснил, что носит вещи с собой на случай, если появятся родители либо иные родственники и ему придется срочно их отдать, предварительно выписав квитанцию. Харри попытался обнаружить карман в черной юбке, однако тщетно.

— Ищете что-то определенное? — самым невинным тоном поинтересовался Сандеманн, заглядывая Харри через плечо.

— Дверной ключ, — сказал Харри. — Вы ничего не находили, когда… — Харри покосился на гибкие пальцы Сандеманна, — …когда ее раздевали?

Сандеманн прикрыл глаза и покачал головой:

— Под одеждой у нее не было ничего. Разумеется, если не считать фотографии в одной из туфель.

— Фотографии?

— Да. Странно, не правда ли? Наверное, у них такой обычай. Она по-прежнему лежит там, в туфле.

Харри достал из пакета черную туфлю на высоком каблуке, и в сознании его вдруг вспышкой промелькнуло: стоя в дверях, она встречает его. Черное платье, черные туфли, алые губы. Ярко-алые губы.

Помятая фотография оказалась снимком женщины с тремя детьми, сидящей на пляже. Какое-то курортное местечко в Норвегии. На заднем плане — заглаженные морем скалы и сосны.

— Из родственников кто-нибудь пришел? — поинтересовался Харри.

— Только ее дядя. Разумеется, в сопровождении одного из ваших коллег.

— Разумеется?

— Ну да, я так понял, что он отбывает наказание?

Харри промолчал. Сандеманн склонился вперед, изогнув спину так, что его маленькая головка оказалась ниже уровня плеч, придавая ему поразительное сходство с грифом.

— Интересно бы знать, за что? — Свистящий шепот — сродни резкому птичьему крику — еще более усугублял сходство. — Я имею в виду — ему ведь даже не позволили присутствовать на похоронах.

Харри кашлянул:

— А я могу ее видеть?

Сандеманн был явно разочарован; тем не менее он сделал учтивый жест, взмахом руки указывая в сторону одного из гробов.

Как всегда, Харри поразило, насколько работа профессионалов способна приукрасить труп. Анна и впрямь выглядела умиротворенной. Он дотронулся до ее лба. Все равно как если бы он коснулся мрамора.

— Что за ожерелье у нее на шее? — спросил Харри.

— Золотые монеты, — сказал Сандеманн. — Принес с собой ее дядя.

— А это что? — Харри поднял толстую пачку сотенных купюр, перехваченных широкой коричневой резинкой.

— Такой уж у них обычай, — повторил Сандеманн.

— У кого это «у них»?

— А вы разве не знали? — Наконец-то и узкие влажные губы Сандеманна растянулись в подобие улыбки. — Ведь она из цыган.

Почти за всеми столиками в кафе Управления полиции было многолюдно и шумно. Кроме одного. Харри прошел прямиком к нему.

— Со временем тебя начнут здесь узнавать, — бросил он вместо приветствия. Беате, не оценив иронии, вопросительно посмотрела на него снизу вверх, и Харри подумал, что между ними гораздо больше общего, чем ему казалось поначалу. Усевшись, он положил на стол перед девушкой видеокассету. — Это запись из магазинчика «Севен-элевен» напротив банка, сделанная в день ограбления. И еще одна — за прошлый четверг. Посмотри, может, отыщешь что-нибудь интересное.

— Ты имеешь в виду, посмотреть, не заходил ли туда грабитель? — Беате с трудом ворочала языком — рот был набит хлебом и печеночным паштетом. Харри отметил про себя, что на столе перед ней лежит пакет с захваченными из дома бутербродами.

— Ну, хотелось бы надеяться, — уклонился он от прямого ответа.

— Да уж, — подтвердила девушка и сделала мучительное усилие, стараясь проглотить то, что жевала. От напряжения на глазах у нее даже выступили слезы. — В девяносто третьем при ограблении на Фрогнере отделения «Кредитного банка Кристиании» налетчик принес с собой пластиковые пакеты для денег с рекламой фирмы «Шелл». Мы тут же проверили видеозапись с камеры наблюдения на ближайшей бензозаправке «Шелл», и оказалось, что он купил пакеты именно там за десять минут до ограбления. Он был в той же самой одежде, но без маски. Полчаса спустя мы его уже арестовали.

— Мы — десять лет назад? — вырвалось у Харри.

Лицо Беате вспыхнуло мгновенно, как сигнал светофора. Схватив очередной ломтик хлеба, девушка попыталась укрыться за ним.

— Я имела в виду, мой отец, — пробормотала она.

— Извини, я не хотел.

— Ничего страшного, — последовал быстрый ответ.

— Ведь твой отец, он же…

— Погиб, — сказала она. — Уже давно.

Харри сидел, сосредоточившись на собственных ладонях, и невольно прислушивался к тому, как жуют окружающие.

— А зачем ты принес еще и запись, сделанную за неделю до ограбления? — спросила Беате.

— Контейнер, — односложно откликнулся Харри.

— Что за контейнер?

— Я позвонил в Службу уборки мусорных контейнеров и навел справки. Его заказал в четверг некий Стейн Сёбстад, проживающий на Индустри-гате. На следующий день контейнер был доставлен на оговоренное место прямо перед окнами «Севен-элевен». В Осло проживают два Стейна Сёбстада, и оба заявляют, что не заказывали никакого контейнера. Я считаю, что налетчик позаботился об установке контейнера именно в этом месте, чтобы он перекрывал обзор из окон магазина и камера слежения не смогла бы зафиксировать его, когда он будет выходить из банка и пересекать улицу. Если в тот день, когда был заказан контейнер, он побывал в «Севен-элевен», чтобы еще раз все хорошенько проверить, то, вполне вероятно, на записи мы сможем увидеть человека, поглядывающего на камеру, а также из окна в сторону банка, чтобы прикинуть угол съемки, ну и все такое.

— Если повезет. Наш свидетель, проходивший в это время мимо «Севен-элевен», говорит, что когда налетчик пересекал улицу, он по-прежнему был в маске. Спрашивается, зачем ему тогда все эти заморочки с мусорным контейнером?

— Может, он собирался снять маску как раз при переходе улицы. — Харри вздохнул. — Не могу сказать. Знаю только, что с этим зеленым контейнером что-то не так. Он простоял там уже неделю, и за исключением случайных прохожих, кидающих туда разный мусор, похоже, никто им так и не пользовался.

— О'кей, — сказала Беате, поднимаясь и забирая пленку.

— Да, еще одно, — остановил ее Харри. — Что ты знаешь об этом Расколе Баксхете?

— О Расколе? — Беате наморщила лоб. — До того как добровольно прийти и сдаться, он считался своего рода мифической фигурой. Если верить слухам, он имеет то или иное отношение к девяноста процентам всех ограблений банков в Осло. Готова поспорить, этот человек способен опознать всякого, кто за последние двадцать лет совершил здесь хотя бы одно ограбление.

— А, так вот для чего он понадобился Иварссону. И где он отбывает срок?

Беате указала большим пальцем куда-то себе за спину.

— Отделение А, первый надземный уровень.

— В «Ботсене»?[17]

— Да. И за все то время, что он там сидит, отказывается сказать хоть слово кому бы то ни было из полиции.

— Так почему Иварссон думает, что для него он сделает исключение?

— У него наконец-то появилось нечто такое, что может стать предметом торга. Расколь выразил пожелание. В «Ботсене» говорят, это единственное, о чем Расколь попросил с тех пор, как попал туда. Речь идет о его недавно умершей родственнице.

— О чем ты говоришь? — Харри оставалось лишь надеяться, что выражение лица его не выдаст.

— Через два дня ее должны хоронить, и Расколь отправил директору тюрем Норвегии прошение разрешить ему присутствовать на похоронах.

Беате ушла, а Харри задержался. Обеденный перерыв подошел к концу, и столовая понемногу пустела. Если верить рекламе, она была «светлой и уютной», как и все предприятия, входившие в систему Государственного управления столовых и буфетов; видимо, поэтому Харри предпочитал питаться где-нибудь в другом месте. Внезапно ему вспомнилось, что именно здесь он танцевал с Ракелью на корпоративной вечеринке, именно тогда он решил во что бы то ни стало завоевать ее. Или все было наоборот? Он как будто все еще ощущал изгиб ее спины под своей ладонью.

Ракель.

Через два дня Анну похоронят; никто не сомневается, что она погибла от собственной руки. Единственный, кто там присутствовал и мог бы поколебать их уверенность, был он сам. Однако он ничего не помнил. Так почему бы не оставить все как есть? Ведь он ничего не выигрывает, а вот потерять может все. В конце концов, даже если б не было иных причин, почему бы не позабыть об этом деле хотя бы ради них — ради него и Ракели?

Харри облокотился на стол и зарылся лицом в ладони.

А если бы он действительно мог поколебать всеобщую уверенность, стал бы он это делать?

Сидящие за соседним столиком обернулись на резкое шарканье отодвигаемого стула и увидели, как стриженный под ноль длинноногий полицейский с подмоченной репутацией чуть ли не бегом покинул столовую.

Глава 14

Удача

Колокольчик над входной дверью тесного темного магазинчика зашелся лихорадочной трелью, когда двое мужчин чуть ли не бегом ворвались внутрь. «Фрукты и табак Элмера» было одним из последних оставшихся в городе заведений подобного рода — так называемых киосков. Одну стену занимали стеллажи с авто-, мото-, спортивными и охотничьими журналами, другую — с печатной продукцией в стиле мягкого порно. Третью стену украшали сигаретные и сигарные пачки, а на прилавке среди разбросанных в беспорядке, слипшихся лакричных палочек и посеревших прошлогодних марципановых поросят с рождественскими бантами возвышались три пачки билетов спортивной лотереи.

— Чуть-чуть не успели, — приветствовал вошедших Элмер, худощавый лысый нурланнец с пышными усами.

— Сволочь такая, как быстро полил-то! — от души чертыхнулся Халворсен, стряхивая с плеч дождевые капли.

— Типичная осень в Осло, — подтвердил хозяин киоска, смешно выговаривая слова со своей характерной северонорвежской интонацией. — Либо засуха, либо потоп. «Кэмел»-20?

Харри кивнул и достал бумажник.

— И два лотерейных для молодого коллеги? — Элмер протянул Халворсену билеты моментальной лотереи, которые тот со смущенной улыбкой поторопился убрать в карман.

— Ничего, если я покурю здесь у тебя, Элмер? — спросил Харри, косясь сквозь грязное окно на струи дождя, хлещущие по мгновенно опустевшему тротуару.

— Валяй, — милостиво разрешил Элмер, отсчитывая сдачу. — Что ни говори, а все же эта отрава да еще азартные игры — мой хлеб насущный.

Слегка кивнув, он сделал шаг назад и скрылся за криво повешенной коричневой занавеской, из-за которой доносилось бульканье кофеварки.

— Вот этот снимок, — сказал Харри. — Мне всего-то и надо, чтобы ты выяснил, кто эта женщина.

— Только-то? — Халворсен посмотрел на помятую зернистую фотографию, которую протягивал ему Харри.

— Для начала определи, где был сделан этот снимок, — посоветовал Харри и до слез закашлялся, пытаясь удержать дым в легких. — Похоже, это какое-то курортное местечко. Если это действительно так, то там наверняка есть какой-нибудь магазинчик или контора по сдаче в аренду домиков — ну, что-то в этом роде. Если семейка на фотографии — завсегдатаи этого курорта, то, надо думать, кто-нибудь из местных, кто там работает, их знает. Выясни хотя бы это — с остальным я, так и быть, сам справлюсь.

— И все из-за того, что фотография лежала в туфле?

— Ну, по-моему, это не совсем обычное место для хранения фотографий, тебе так не кажется?

Пожав плечами, Халворсен выглянул на улицу.

— Не унимается, — сказал Харри.

— Вижу, но мне надо домой.

— Зачем?

— Затем, что есть нечто, называемое жизнью. Но тебя ведь это не интересует.

Харри слегка приподнял уголки рта, показывая, что оценил попытку пошутить:

— Ладно, валяй.

Колокольчик звякнул, и дверь за Халворсеном закрылась. Харри глубоко затянулся и принялся изучать подборку печатной продукции, выставленной в заведении Элмера. Внезапно он подумал, как мало у него общих интересов с обычным рядовым норвежцем. Может, из-за того, что и интересов-то, в сущности, практически не осталось? Ну да, музыка, но за последние десять лет никто не написал хоть что-нибудь стоящее, даже прежние кумиры. Фильмы? Но теперь, если он, выходя из кинотеатра, не чувствовал себя как после лоботомии, это можно было считать удачей. Все остальное — в том же роде. Иными словами, единственное, что его все так же захватывало, — это разыскивать людей и сажать их в тюрьму. Однако теперь и любимое дело не заставляло его сердце биться чаще, как бывало раньше. Самое страшное, думал Харри, кладя руку на гладкий, прохладный прилавок Элмера, что такое положение вещей уже нисколько его не тревожит. А ведь по сути это была капитуляция. Как все же упрощается жизнь, если чувствуешь себя стариком.

Колокольчик снова нервно звякнул.

— Я забыл рассказать о том пацане, которого мы вчера сцапали за незаконное ношение оружия, — сказал Халворсен. — Рой Квинсвик из компании скинхедов, что тусуются в пиццерии Херберта. — Он стоял в дверях, а капли дождя отплясывали танец вокруг его промокших ботинок.

— М-м?

— Видно было, что он напуган до смерти, ну, я поднажал и сказал, что он должен дать мне хоть что-то, если надеется, что я его просто так отпущу.

— И?

— Он сказал, что видел Сверре Ульсена на Грюнерлёкка в ту ночь, когда убили Эллен.

— Ну и что? У нас полно свидетелей, которые тоже его видели.

— Да, но этот парень видел, как Ульсен, сидя в машине, с кем-то разговаривал.

Харри выронил сигарету на пол и подбирать ее не стал.

— Ему известно, кто это был? — медленно спросил он.

Халворсен покачал головой:

— Нет, он узнал только Ульсена.

— Ты приметы записал?

— Парню тогда показалось, что мужчина выглядел как полицейский. Но он уверен, что сумеет его опознать, если увидит снова.

Харри почувствовал, что вспотел. Отчетливо выговаривая каждое слово, он спросил:

— А он может сказать, что это была за машина?

— Нет, он тогда торопился и видел ее мельком.

Харри кивнул, по-прежнему машинально поглаживая прилавок.

Халворсен осторожно кашлянул:

— Но ему кажется, это был спортивный автомобиль.

Харри посмотрел на дымящийся на полу окурок:

— Цвет?

Халворсен с сожалением развел руками.

— Красный? — Голос Харри звучал тихо и невнятно.

— Что-что?

Харри резко выпрямился:

— Ничего. Запомни имя. И проваливай домой к этой своей жизни.

Послышалось звяканье колокольчика.

Харри прекратил полировать прилавок. Рука его бессильно застыла. Казалось, она лежит на ледяном мраморе.

Астрид Монсен, сорока пяти лет, зарабатывала себе на жизнь переводами с французского, которыми занималась в кабинете своей квартиры на Соргенфри-гате. Мужчины у нее в доме не было, зато была аудиокассета с записью лая своры собак, которую она каждую ночь неизменно подключала к домофону. Харри пришлось выслушать звук неторопливых шагов и звяканье как минимум трех замков, прежде чем дверь слегка приоткрылась и за ней показалось веснушчатое личико в обрамлении черных кудряшек.

— Ух ты! — непроизвольно вырвалось у нее при виде внушительных габаритов Харри.

Хотя лицо женщины было ему незнакомо, у Харри возникло ощущение, что он уже видел ее раньше. Быть может, оттого, что в свое время Анна весьма подробно рассказывала ему о своей боязливой соседке.

— Харри Холе, убойный отдел, — представился он, показывая ей удостоверение. — Простите, что беспокою вас так поздно. У меня есть несколько вопросов насчет того вечера, когда умерла Анна Бетсен.

Харри попытался придать своей улыбке максимум обаяния, видя, что дамочка все еще не в силах прикрыть широко распахнутый от изумления рот. Краем глаза он заметил, что за стеклом соседской двери колыхнулась занавеска.

— Могу я войти, фру Монсен? Это займет совсем немного времени.

Астрид Монсен отступила на пару шагов, и Харри воспользовался этим, чтобы протиснуться внутрь и закрыть за собой дверь. Теперь он мог по достоинству оценить все великолепие афропрически хозяйки. Выкрашенные в иссиня-черный цвет завитые волосы обрамляли маленькое бледное личико на манер гигантского черного нимба.

Они стояли друг против друга в скудно освещенной прихожей, украшенной сухими цветами и плакатом в раме из Музея Шагала в Ницце.

— Вы раньше меня видели? — спросил Харри.

— Что… что вы имеете в виду?

— Просто видели ли вы меня раньше? Мне приходится бывать во многих домах.

Рот ее безмолвно раскрылся и снова закрылся. Она решительно покачала головой.

— Прекрасно, — сказал Харри. — Во вторник вечером вы были дома?

Женщина неуверенно кивнула.

— Что-нибудь видели или слышали?

— Ничего, — ответила она. На взгляд Харри, как-то уж слишком поспешно.

— Не торопитесь, подумайте, — сказал он, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку, что было нелегко, ибо это выражение нечасто появлялось на его лице.

— Совсем ничего, — повторила женщина, не отрывая глаз от двери за спиной у Харри. — Абсолютно.

Выйдя на улицу, Харри закурил. Он слышал, как Астрид Монсен накинула дверную цепочку, стоило ему только выйти из квартиры. Сразу же. Она была последней из опрошенных, и теперь он мог констатировать, что никто из соседей в тот вечер, когда умерла Анна, не видел и не слышал в подъезде ни его, ни кого-либо другого.

Сделав всего пару затяжек, он отбросил сигарету.

Вернувшись домой, Харри долго сидел в своем любимом кресле, созерцая красный глазок телефонного автоответчика, прежде чем решился наконец нажать на кнопку воспроизведения записи. Сообщений было два: Ракель желала ему спокойной ночи, а какой-то журналист желал получить комментарии насчет двух ограблений. Потом Харри отмотал пленку назад и прослушал сообщение от Анны: «И будь добр, надень, пожалуйста, те джинсы, которые мне всегда так нравились!»

Он провел рукой по лицу. Вынул кассету из автоответчика и швырнул ее в мешок для мусора.

За окном продолжал накрапывать дождь. Харри сидел, тупо переключая пультом телевизионные каналы. Женский гандбол, реклама мыла, телевикторина, победитель которой может стать миллионером. Харри остановился на передаче шведского телевидения, в которой некий философ вел дискуссию со специалистом по социальной антропологии о сущности понятия «месть». Один из них утверждал, что такая страна, как США, которая выступает за защиту определенных духовных ценностей — свободы и демократии, — несет моральную ответственность за свершение возмездия в случае нападения на нее, ибо данное нападение будет одновременно и атакой на защищаемые ею ценности. Лишь обещанное возмездие — и неотвратимость его свершения — может защитить столь уязвимую систему, как демократия.

— А что, если те ценности, за защиту которых ратует демократия, сами окажутся принесенными в жертву в процессе свершения возмездия? — возражал ему оппонент. — Что, если с точки зрения международного права возмездие ущемляет права другой нации? Какие ценности защищают, когда в охоте за виновными творят беззаконие по отношению к невинным гражданам? И как с точки зрения морали быть с заповедью, гласящей, что нужно подставить вторую щеку?

— По вашему мнению, проблема, очевидно, заключается в том, — с широкой улыбкой парировал собеседник, — что у человека всего лишь две щеки?

Харри выключил телевизор. Некоторое время он размышлял, не позвонить ли Ракели, но потом решил, что уже слишком поздно. Попробовал почитать книгу о Джиме Томпсене,[18] однако обнаружил, что в ней не хватает страниц, с двадцать четвертой по тридцать восьмую. Поднявшись, он принялся расхаживать по комнате. Открыл холодильник и некоторое время бессмысленно созерцал кусок белого сыра и банку с клубничным вареньем. Чего-то ему явно хотелось, вот только чего именно? Он с силой захлопнул дверцу холодильника. Кого он пытается обмануть? Ему хотелось выпить.

В два ночи он проснулся, сидя в кресле, полностью одетый. Встал, прошел в ванную, налил и выпил стакан воды.

— Дьявол, — сказал он сам себе, посмотревшись в зеркало. Прошел в спальню и включил компьютер. В Интернете нашлось сто четыре статьи о самоубийствах, но ни в одной из них речь не шла о мести; введя ключевое слово, он получил лишь массу ссылок на мотив мести в литературе и греческой мифологии. Харри уже готов был выключить компьютер, однако вдруг вспомнил, что вот уже пару недель не проверял электронную почту. В почтовом ящике было два входящих сообщения. Одно от оператора Сети, который информировал о временном отключении 14 дней назад. Адрес второго отправителя был anna.beth@chello.no. Он дважды кликнул мышью и прочел сообщение: «Привет, Харри. Не забудь про ключи. Анна». Время отправления указывало, что она отослала его за два часа до их последней встречи. Он перечитал сообщение. Так лаконично. Так… просто. Он знал, что люди сплошь и рядом обмениваются подобными сообщениями. «Привет, Харри». В глазах постороннего это, должно быть, выглядело так, будто они старые друзья, хотя на самом деле их знакомство, хоть и состоялось давно, длилось недель шесть. Он даже не подозревал, что у нее есть его электронный адрес.

Когда он наконец уснул, ему снова приснилось, что он в банке с винтовкой в руках. Окружающие его люди были из мрамора.

Глава 15

Гадзо

— Что ж, неплохая погодка сегодня, — констатировал Бьярне Мёллер, вплывая следующим утром в кабинет Харри и Халворсена.

— У тебя там окно, тебе виднее, — буркнул Харри, не отрываясь от кофейной чашки. — Да и новое кресло в придачу, — злорадно добавил он, когда Мёллер с размаху плюхнулся на раздолбанный стул Халворсена, который сразу же отозвался пронзительным криком боли.

— Привет, — все же счел нужным поздороваться с коллегой Мёллер. — Что, тяжко с утра, а?

Харри пожал плечами:

— Мне скоро сорок, так что потихоньку становлюсь брюзгой. Разве это так уж странно?

— Ни в коем случае. Между прочим, на тебя приятно посмотреть, когда ты в костюме.

Харри поправил лацкан пиджака, всем своим видом демонстрируя удивление, как будто и сам только что заметил, что одет в темный костюм.

— Вчера у нас было совещание начальников отделов, — сказал Мёллер. — Тебе какую версию — краткую или полную?

Харри помешал в чашке незаточенным концом карандаша:

— Нам не запрещено дальше работать над делом Эллен, верно?

— Дело уже давно раскрыто, Харри. А шеф криминалистического отдела жалуется, что ты достаешь его проверкой старых улик.

— Вчера у нас появился новый свидетель, который…

— Харри, всегда появляется какой-нибудь новый свидетель. Они уже просто не хотят об этом слушать.

— Но…

— Все, Харри, на этом закончим. Мне очень жаль.

В дверях Мёллер обернулся:

— Ты бы прогулялся на солнышке. Похоже, сегодня последний теплый денек.

— Ходят слухи, на улице солнечно, — сказал Харри, заходя к Беате в «Камеру пыток». — Просто хотел поставить тебя в известность.

— Погаси-ка свет, — отозвалась она. — Я кое-что тебе покажу.

Чуть раньше девушка позвонила Харри, в голосе ее чувствовалось возбуждение, но в чем дело, она тогда так и не сказала. Беате взяла в руки пульт дистанционного управления:

— Мне не удалось ничего обнаружить на записи в тот день, когда был заказан контейнер. Однако взгляни, что там произошло в день ограбления.

На экране перед Харри появилось изображение, снятое камерой слежения «Севен-элевен». Зеленый контейнер снаружи под окнами, в магазине — румяные булочки, загривок и задница того юнца, с которым он имел сомнительное удовольствие беседовать днем ранее. Парнишка отпускал какой-то девице молоко, презервативы и журнал «Новь».

— Это снято в пятнадцать ноль пять — за пятнадцать минут до ограбления. Вот, смотри.

Девица забрала свои покупки и отошла, очередь продвинулась вперед, и в кадре появился мужчина в черном комбинезоне и в кепке с большим козырьком и наушниками, низко надвинутой на лоб. Он показал на что-то на прилавке. Голова его была опущена, так что рассмотреть лицо было невозможно. Под мышкой он держал сложенную черную сумку.

— Черт подери, — прошептал Харри.

— Это Забойщик, — сказала Беате.

— Ты уверена? Многие ходят в черных комбинезонах, а у нашего налетчика не было никакой кепки.

— Когда он немного отойдет от прилавка, станет видно, что на нем те же ботинки, что на съемке самого ограбления. И обрати внимание: с левой стороны комбинезон слегка оттопыривается. Это AG-3.

— Он примотал винтовку к телу. Но что, черт возьми, он делает в «Севен-элевен»?

— Поджидает инкассаторскую машину. Ему нужен был какой-нибудь наблюдательный пункт, где бы он мог находиться, не привлекая к себе внимания. Он уже побывал здесь ранее и установил, что инкассаторы приезжают от пятнадцати пятнадцати до пятнадцати двадцати. Не мог же он дожидаться их, разгуливая у всех на виду в лыжном шлеме, — это все равно что открыто заявить о готовящемся ограблении. А кепка прикрывает большую часть лица — вот он ее и надел. Если как следует приглядеться, то, когда он подходит к кассе, видно, как по прилавку вслед за ним движется маленький светлый прямоугольник. Это отблеск, отраженный стеклом. Попался, господин Забойщик! Да ты у нас, оказывается, еще и солнцезащитные очки носишь. — Она говорила тихо, но быстро, и при этом была в таком возбуждении, в каком Харри не приходилось видеть ее прежде. — Наверняка он знает о том, что в «Севен-элевен» тоже есть камера наблюдения, потому-то и следит за тем, чтобы мы не видели его лица. Смотри, под какими углами он становится! Нет, все же он фантастически ловкий тип, этого у него не отнять.

Парень за прилавком протянул мужчине в комбинезоне булочку и ловким движением смахнул десятикроновую монетку, которую тот положил на стойку.

— Опля! — воскликнул Харри.

— Вот именно, — подтвердила Беате. — На нем нет перчаток. Вот только он вроде бы ничего в магазинчике не трогал. А вон там, видишь, тот светлый прямоугольник, о котором я тебе говорила?

Харри ничего не видел.

Человек в комбинезоне вышел из магазинчика, как раз когда настала очередь последнего покупателя.

— Хм. Похоже, нам снова придется искать свидетелей, — заметил Харри, поднимаясь.

— Я бы по этому поводу особых иллюзий не питала, — сказала Беате, не отрываясь от экрана. — Вспомни, ведь к нам обратился всего один-единственный человек, заявивший, что видел Забойщика, пробиравшегося сквозь пятничную толпу. Да, все же нет лучшего укрытия для бандитов, чем большое скопление людей.

— Все это хорошо, но какие у тебя конкретные предложения?

— Чтобы ты сел. Иначе пропустишь самое важное.

Харри с легким недоумением взглянул на нее и снова повернулся к экрану. На нем юнец за прилавком уставился прямо в камеру, задумчиво ковыряя в носу.

— Самое важное, самое важное, — с легкой досадой пробурчал Харри.

— Взгляни на контейнер под окном.

Несмотря на отблеск стекла, обоим отчетливо был виден мужчина в черном комбинезоне. Он стоял спиной к камере на кромке тротуара между мусорным контейнером и припаркованным автомобилем. Одну руку он положил на край контейнера, в другой держал булочку, от которой время от времени откусывал. Похоже, он наблюдал за банком. Сумку он поставил перед собой на асфальт.

— Это его наблюдательный пункт, — сказала Беате. — Он заказал контейнер и попросил установить его именно здесь. Просто и гениально. Он может следить, когда приезжает инкассация, одновременно оставаясь вне зоны действия камер наблюдения банка. И еще, обрати внимание, как он стоит. Половине из тех, кто идет мимо по тротуару, он попросту не виден из-за контейнера. А для тех, кому он виден, он — мужчина в рабочем комбинезоне и кепке, стоящий возле мусорного контейнера: строительный рабочий, грузчик, ремонтник. Короче говоря, тот, на кого никто не обращает внимания. Так что вовсе не удивительно, что у нас нет свидетелей.

— Он должен был оставить прекрасные пальчики на контейнере, — заметил Харри. — Жаль только, что всю последнюю неделю лил дождь.

— А вот после булочки…

— Он смыл все отпечатки, — закончил свою мысль Харри.

— …ему захотелось пить. Вот, смотри.

Человек в комбинезоне нагнулся, открыл молнию лежащей на асфальте сумки и выудил оттуда белый пластиковый пакет, из которого извлек бутылку.

— Кока-кола, — прошептала Беате. — Перед твоим приходом я как раз увеличивала кадр. Стеклянная бутылка, заткнутая винной пробкой.

Придерживая бутылку за горлышко, мужчина вытащил пробку, запрокинул голову, высоко поднял бутыль и начал пить. Они видели, как по горлышку стекают последние капли, однако козырек кепки надежно скрывал и открытый рот, и лицо мужчины. Он снова убрал бутылку в пакет, завязал его и хотел было снова положить в сумку, однако остановился.

— Смотри, он задумался, — шепнула Беате и тихонько присвистнула: — Сколько места займут деньги?

Главный герой фильма продолжал созерцать сумку. Затем перевел взгляд на контейнер и наконец, по-видимому решившись, резким взмахом отправил по высокой дуге пакет с бутылкой прямо в открытую пасть мусорного бака.

— Три очка! — взревел Харри.

— Победа! — вторя ему, восторженно взвизгнула Беате.

— Черт! — заорал Харри.

— О нет! — застонала Беате, от отчаяния уткнувшись лицом в руль.

— Он должен быть где-то здесь, — сказал Харри. — Подожди!

Едва не сбив дверцей испуганно шарахнувшегося в сторону велосипедиста, он бегом пересек улицу, ворвался в «Севен-элевен» и шагнул к прилавку.

— Когда забрали контейнер? — обратился он к продавцу, поглощенному процессом приготовления хот-догов для двух девиц с мясистыми ляжками.

— Какого хрена, жди своей очереди, — буркнул парень, не поднимая головы.

Одна из девиц возмущенно заверещала, когда Харри перегнулся через прилавок и, преграждая путь юнцу в зеленой рубашке к бутыли с кетчупом, прихватил его за грудки.

— Привет, это снова я, — сказал Харри. — А теперь слушай меня очень внимательно, или я засуну эту сосиску тебе…

Ужас, отразившийся на лице юнца, заставил Харри опомниться. Он отпустил парня и указал на окно, через которое теперь было прекрасно видно отделение банка «Нордеа» на противоположной стороне улицы, которое ранее заслонял зеленый контейнер для мусора.

— Когда забрали контейнер? Ну, быстро!

Парень сглотнул, не смея оторвать от Харри испуганных глаз:

— Только что. Прямо щас.

— Что значит «щас»?

— Ну-у… минуты две назад. — Глаза у него подернулись пленкой, как у курицы.

— Куда?

— Да я-то здесь при чем? Откуда мне снять про эти их контейнеры?

— Знать.

— Чё?

Харри уже был за дверью.

Харри прижал к уху красный мобильник Беате:

— Служба уборки Осло? Харри Холе, полиция. Где вы разгружаете мусорные контейнеры? Да, заказанные частными лицами. «Методика»? А где это? Верксайер Фурулундс-вей в Алнабрю? Спасибо. Что? Или в Грёнму? А как мне узнать, какой…

— Смотри, — прервала его Беате. — Пробка.

Машины образовали непреодолимый заслон начиная от Т-образного перекрестка у ресторана «Лорри» на Хегдехаугсвейен.

— Надо было ехать по Ураниенборгвейен, — сказал Харри, — или по Киркевейен.

— Какая жалость, что не ты за рулем, — парировала Беате, вывернула руль вправо, взобралась на тротуар и, истошно сигналя, ударила по газам. Народ едва успевал шарахаться.

— Алло? — продолжал телефонные консультации Харри. — Вы только что забрали зеленый контейнер, который стоял у перекрестка Бугстадвейен с Индустри-гате. Куда его повезли? Да, я жду.

— Попытаем счастья в Алнабрю, — сказала Беате, лихо закладывая вираж прямо перед носом у трамвая. Колеса несколько мгновений скользили по рельсам, прежде чем снова обрели надежное сцепление с асфальтом. У Харри появилось смутное ощущение дежавю.

Они уже выехали на Пилестреде, когда сотрудник Службы уборки снова взял трубку и сообщил, что им так и не удалось связаться с водителем по мобильной связи, однако, скорее всего, он направляется в Алнабрю.

— Ладно, — сказал Харри. — Можете вы, по крайней мере, перезвонить в «Методику» и попросить, чтобы они повременили с опорожнением контейнера до тех пор, пока мы… Что? Их офис не работает с половины двенадцатого до двенадцати? Осторожно! Нет, я не вам, я водителю. Нет, моему водителю!

Из туннеля Ибсена Харри связался с участком Грёнланн и попросил отправить патрульный автомобиль на фирму «Методика», однако ближайшая свободная машина находилась в целой четверти часа езды оттуда.

— Черт! — Харри, не глядя, швырнул мобильный телефон через плечо на заднее сиденье и со всей силы стукнул по торпеде.

Однако, когда на круговом движении между Бюпортен и Плазой Беате проскочила по разделительной в едва заметный просвет между красным автобусом и «шеви ваном», а затем, спустившись с развязки сто десятой магистрали, под визг покрышек вписалась в крутой поворот на набережной возле Осло С, Харри понял, что еще не все потеряно.

— Что за дьявол учил тебя управлять автомобилем? — спросил он, упираясь ладонями в торпеду; машина между тем, не сбавляя скорости, лавировала в плотном потоке на трехполосной магистрали, вливающейся в Экебергский туннель.

— Сама научилась, — отозвалась Беате, не отрываясь от дороги.

Посредине Волеренгского туннеля они нагнали огромный уродливый грузовик, окутанный клубами выхлопов дизельного топлива. Он неторопливо тащился по правому ряду, а на его платформе, прихваченный с каждой стороны двумя желтыми зажимами, красовался зеленый контейнер с надписью «Служба уборки Осло».

— Йес-с! — вскричал Харри.

Беате обогнала грузовик, перестроилась в ряд прямо перед ним, снизила скорость и включила правый поворотник. Харри в это время опустил стекло, высунул руку с зажатым в ней удостоверением, а другой принялся отчаянно махать в сторону обочины, приказывая водителю грузовика остановиться.

Водитель мусоровоза не возражал против того, чтобы Харри исследовал содержимое контейнера. Он лишь предложил сделать это, когда они доберутся до «Методики» и разгрузятся.

— Мы не можем рисковать: а вдруг бутылка разобьется!? — гаркнул Харри уже с платформы грузовика, пытаясь перекричать шум транспорта.

— Ну как знаешь, я-то больше о твоем костюме заботился, — пояснил водитель, однако Харри уже с головой нырнул в контейнер. В следующий момент Беате и шофер услышали треск и грохот, отчаянную ругань Харри и громкую возню. Наконец раздалось радостное «Йес-с!», и Харри появился из контейнера, обеими руками держа высоко над головой свой трофей — белый пластиковый пакет.

— Сразу же отнеси бутылку к Веберу и скажи, что это срочно, — велел Харри, когда они с Беате вновь оказались в машине. — Передай от меня привет.

— А что, это поможет?

Харри почесал в затылке:

— Нет. Просто скажи, что срочно.

Девушка хихикнула. Коротко и, пожалуй, не вполне искренне, но все же, констатировал Харри, это был смех.

— Ты всегда действуешь с таким усердием? — поинтересовалась она.

— Я? А сама-то? Чтобы добыть какую-то несчастную улику, гнала так, что едва нас не угробила! Что, скажешь, не правда?

Беате улыбнулась, но промолчала. Внимательно осмотревшись по сторонам, она осторожно выехала на главную дорогу.

Харри бросил взгляд на часы:

— Зараза!

— Опаздываешь на встречу?

— Ты не могла бы подбросить меня к церкви в Майорстюа?

— Конечно. Так вот почему на тебе темный костюм?

— Ну да. Это… один друг.

— Сперва постарайся отчистить коричневое пятно вон там, на плече.

Харри скосил глаза:

— Это от контейнера, — сказал он, старательно оттирая грязь. — Ну что, все?

Беате протянула ему носовой платок:

— Поплюй и попробуй потереть еще. Близкий друг?

— Да нет. Хотя… когда-то, может, и да. Слушай, да ведь во время похорон все равно все постоянно ходят.

— Разве?

— А ты что, не знала?

— За всю жизнь я побывала только на одних похоронах.

Некоторое время они ехали молча.

— Твоего отца?

Девушка кивнула.

Они миновали остров Синсенкрюссет. На Муселюнден — большой зеленой лужайке у хостела Харальдсхейм — какой-то мужчина и двое мальчуганов запускали воздушного змея. Все трое не отрываясь смотрели в небо; проезжая мимо, Харри успел заметить, как мужчина передал конец веревки старшему из ребят.

— Мы все еще не нашли того, кто это сделал, — сказала Беате.

— Не нашли, — подтвердил Харри. — Все еще.

— Господь дает, и Господь берет, — сказал пастор и, прищурившись, посмотрел поверх пустых рядов в сторону двери, через которую только что осторожно вошел высокий, коротко стриженный человек и устроился на одном из задних кресел. Затем он несколько мгновений выжидал, пока под высокими сводами смолкнет эхо душераздирающих рыданий, и наконец продолжил:

— Однако иногда нам может показаться, что Он только лишь берет.

Акустика сделала свое дело, и последнее слово, произнесенное пастором с особым нажимом, разнеслось по всей церкви. Снова послышалось громкое всхлипывание. Харри огляделся. Ему казалось, что у Анны, такой общительной и энергичной, не было недостатка в друзьях; тем не менее он насчитал всего лишь восемь человек — шестерых в первом ряду и двоих позади, ближе к входной двери. Всего восемь. Вот так-то. Что ж, интересно, сколько народу будет на его собственных похоронах? Восемь человек — это, в общем-то, совсем неплохо.

Всхлипывание доносилось из первого ряда, где Харри насчитал три женские головы в пестрых платках и три обнаженные — мужские. Был еще один мужчина, сидящий возле левой стены, и женщина, устроившаяся у самого прохода. По нимбообразной афроприческе Харри без труда узнал Астрид Монсен.

Скрипнули педали органа, и церковь наполнили звуки псалмов. «Смилуйся, Боже, над нами!» Харри прикрыл глаза и сразу же ощутил, как же он устал. Звуки органа то стихали, то вновь набирали силу, высокие трели подобно струям водопада лились с потолка. Нестройный хор голосов пел о милости и прощении. У Харри возникло желание спрятаться, зарыться во что-то теплое и мягкое, способное хоть на мгновение скрыть его от всех. Господь вправе судить всех, живых и мертвых. Божья месть. Господь как Немезида. Ноты нижних регистров органа заставляли вибрировать пустые деревянные скамьи. Меч в одной руке, весы — в другой, наказание и правосудие. Или — безнаказанность и несправедливость. Харри открыл глаза.

Гроб несли четверо. Позади двух смуглых мужчин в поношенных костюмах от Армани и белых рубашках с расстегнутым воротом Харри узнал инспектора Улу Ли. Четвертый носильщик был настолько высок, что гроб оказался перекошенным. Из-за страшной худобы одежда висела на нем мешком. И тем не менее, похоже, он единственный из всей четверки не ощущал тяжести гроба. Внимание Харри привлекло его лицо. Изящный овал и тонкие черты, глубоко запавшие большие карие глаза, полные страдания. Черные волосы собраны на затылке в длинную косицу, открывая чистый высокий лоб. Чувственный рот с пухлыми, сердечком, губами окружала длинноватая, однако прекрасно ухоженная бородка. Казалось, сам Иисус Христос покинул свое место на алтаре за спиной у пастора и сошел в зал. Было в этом человеке и еще кое-что — то, что можно сказать лишь об очень немногих. Лицо его излучало. Когда четверка поравнялась с Харри, он тщетно попытался определить, что же именно оно излучает. Скорбь? Радость? Доброту? Злобу?

Когда гроб проплывал мимо, взгляды их на миг встретились. За гробом, опустив глаза, шла Астрид Монсен, мужчина средних лет с внешностью бухгалтера и три женщины — две пожилые, одна молодая — в цветастых юбках. В такт громким всхлипываниям и причитаниям они картинно закатывали глаза и заламывали руки.

Харри, стоя, дождался, пока маленькая процессия покинет церковь.

— Забавные они все же, эти цыгане, а, Холе?

Слова эхом отозвались в опустевшем зале. Харри обернулся и увидел улыбающегося Иварссона в темном костюме и при галстуке.

— Когда я был еще ребенком, у нас был садовник цыган. Урсариец, знаешь, из тех, что водят медведей. Звали его Йозеф. Постоянные песенки, разные там смешные проделки, шуточки. Однако что касается смерти… Видишь ли, со смертью у них более сложные отношения, чем у нас. Цыгане испытывают настоящий ужас перед муле — мертвецами. Они верят, что те оживают. Йозеф, например, ходил к одной женщине, которая должна была отгонять их от него. Они верят, что лишь некоторым женщинам это под силу. Ладно, пошли.

Иварссон будто бы невзначай взял Харри под руку; тому пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не попытаться вырваться. Они вышли на паперть. Шум транспорта на Киркевейен заглушал звон колоколов. На Шёнингс-гате большой черный «кадиллак» с открытой задней дверью поджидал похоронную процессию.

— Они повезут гроб в Западный крематорий, — сказал Иварссон. — Кремация усопших — один из обычаев, который они привезли с собой из Индии. В Англии они сжигают умершего прямо в его фургоне, правда, теперь им запретили сжигать с ним вместе его вдову. — Он усмехнулся. — А вот кое-что из своего добра они с собой забирают. Йозеф рассказывал, что в Венгрии родные одного мастера-подрывника положили к нему в гроб сбереженный им динамит и весь крематорий разнесло на куски.

Харри достал пачку «кэмела».

— Я знаю, почему ты здесь, Холе, — не переставая улыбаться, продолжал Иварссон. — Пытаешься улучить момент, чтобы поболтать с ним, не так ли? — Иварссон кивнул на высокого худощавого человека в похоронной процессии. Он вышагивал медленно и чинно, а остальные чуть не бежали, чтобы поспеть за ним.

— Это его зовут Расколь? — спросил Харри, взяв сигарету.

Иварссон кивнул:

— Он ее дядя.

— А остальные?

— Они утверждают, что знакомые.

— А члены семьи?

— Они не признавали покойную.

— Как это?

— Это версия Расколя. Цыгане — патологические лгуны, но то, что он говорит, вполне совпадает с рассказами Йозефа об их нравах.

— И какие у них нравы?

— Честь семьи для них превыше всего. Потому-то она и стала отверженной. Если верить Расколю, то в четырнадцать лет она в Испании вышла замуж за грекоговорящего цыгана-гринго, однако в день свадьбы сбежала с гадзо.

— Гадзо?

— Не цыганом. С моряком-датчанином. Сделала самое худшее, что могла. Покрыла позором всю семью.

— Хм. — Так и не зажженная сигарета плясала во рту Харри в такт произносимым им словам. — Вижу, ты хорошо знаком с этим Расколем?

Иварссон отмахнулся от воображаемого табачного дыма:

— Мы с ним немного потолковали. Я бы назвал это разведкой боем. Время предметных бесед настанет, когда будет выполнена наша часть договора — то есть после того, как он побывает на этих похоронах.

— Значит, пока что он не многое рассказал?

— Ничего из того, что было бы полезно для следствия. Однако мы, по-видимому, нашли верный тон.

— Настолько верный, что, как я вижу, полиция даже помогает ему нести гроб родственницы?

— Это пастор попросил, не могли бы Ли или я помочь донести гроб, — народу не хватало. Что тут поделаешь, раз уж мы все равно здесь — ведь надо было кому-то присмотреть за ним. Мы и сейчас этим занимаемся, я имею в виду, присматриваем.

Взглянув на яркое осеннее солнце, Харри крепко зажмурился.

Иварссон обернулся к нему:

— Чтобы расставить все точки над i, Холе: до тех пор пока мы не закончим с Расколем, никто не получит к нему доступа. Никто. Три года я пытался договориться с человеком, которому известно все. Теперь мне это удалось. И я никому не позволю все испортить, я понятно выражаюсь?

— Слушай-ка, Иварссон, — сказал Харри, снимая с языка табачную крошку, — пока мы с тобой здесь вдвоем, с глазу на глаз, скажи, что, это дело вдруг превратилось в соревнование между нами?

Подставив лицо солнечным лучам, Иварссон громко рассмеялся.

— Знаешь, что бы я сделал на твоем месте? — спросил он, прикрыв глаза.

— И что же? — поинтересовался Харри, когда держать паузу стало совсем невыносимо.

— Я бы отдал костюм в чистку. Ты выглядишь так, будто валялся на свалке. — Он шутливо отсалютовал двумя пальцами. — Желаю удачного дня.

Оставшись на паперти в одиночестве, Харри курил, следя за тем, как наклонившийся белый гроб уплывает все дальше по тротуару.

Увидев входящего в кабинет Харри, Халворсен крутанулся на кресле.

— Здорово, что ты пришел, у меня для тебя хорошие новости. Я… фу ты, черт, как воняет! — Халворсен зажал нос и продолжал гнусавым голосом инспектора рыбнадзора: — Что случилось с твоим костюмом?

— Упал в мусорный контейнер. Какие известия?

— Э-э… ах да. Я считаю, что снимок, скорее всего, сделан в одном из курортных местечек Сёрланна.[19] Я разослал мейлы во все участки Эуст-Агдера, и вскоре мне действительно позвонил один служащий из Рисёра и сказал, что прекрасно знает этот пляж. Но знаешь, что самое интересное?!

— Пока что нет.

— Пляж этот вовсе не в Сёрланне, а на Ларколлене![20]

Халворсен, выжидательно улыбаясь, посмотрел на Харри, однако поскольку никакой реакции не последовало, продолжал:

— В фюльке Эстфолл, рядом с Моссом.

— Халворсен, я знаю, где Ларколлен.

— Да, но сам-то этот служащий из…

— Жители Сёрланна иногда тоже проводят отпуск где-нибудь вдали от дома. Ты связался с Ларколленом?

Халворсен молитвенно закатил глаза:

— Да, я дозвонился в кемпинг и еще в два местечка, где сдают домики на лето. И в оба тамошних магазинчика.

— Есть что-нибудь?

— Ага! — Халворсен снова просиял. — Я переслал фотографию по факсу, и оказалось, что владелец одного из магазинчиков прекрасно знает эту женщину. Им принадлежит самый богатый летний дом в тех краях. Владелец магазина сам часто возит им продукты.

— И зовут эту даму?..

— Вигдис Албу.

— Ал… Албу?

— Точно. В Норвегии проживает всего две Вигдис Албу, и одна из них девятьсот девятого года рождения. Другой сорок три года, она проживает в Слемдале по адресу Бьорнетроккет, двенадцать, с Арне Албу. И вот, шеф, — фокус-покус — номер их телефона.

— Не называй меня так, — пробурчал Харри, снимая телефонную трубку.

Халворсен едва не застонал:

— Так ты недоволен? Неужели я опять не угодил?

— Недоволен, но дело не в этом. Шеф — Мёллер, а я никакой не шеф. Усек?

Халворсен хотел было что-то возразить, однако Харри уже предостерегающе поднял руку:

— Фру Албу?

Чтобы выстроить такой дом, как у семьи Албу, потребовалось много денег, времени, места и вкуса. По мнению Харри, весьма дурного вкуса. Выглядело это так, будто архитектор — если, конечно, в этом участвовал архитектор — попытался соединить скромный дачный домик с гасиендой южноамериканского плантатора и фешенебельной виллой в пригороде норвежской столицы — к тому же выкрасив свое творение в розовый цвет. Вступив на подъездную дорожку, ведущую через ухоженный сад с декоративными кустами и маленькой бронзовой статуей пьющего из ручья олененка, Харри почувствовал, что ноги его тонут в мелком гравии. На коньке гаража на две машины красовалась овальная медная табличка, на которой был изображен флаг: золотой треугольник на синем поле.

Из-за дома раздавался громкий собачий лай. Харри поднялся по широкому крыльцу с колоннами и позвонил в дверь, ожидая, что сейчас его встретит чернокожая матрона в белом переднике.

— Привет, — прощебетал нежный голосок той, что отворила дверь. Вигдис Албу выглядела так, будто только что сошла с экрана, где показывали очередной рекламный ролик о пользе фитнеса, — нечто подобное Харри случалось наблюдать по телевизору, возвращаясь домой далеко за полночь. Она обладала типичной белозубой улыбкой, обесцвеченными волосами куклы Барби и крепким, тренированным телом представительницы высшего общества, упакованным в тесное эластичное трико и коротенький топик. Грудь же если и была искусственной, то владелице ее явно хватило разума, чтобы не переборщить с размером.

— Харри…

— Входите! — улыбнулась она слегка подкрашенными большими голубыми глазами с едва заметными лучиками морщинок.

Харри вступил в просторную прихожую, где чуть не наткнулся на высоченного — едва ли не по пояс ему — вырезанного из массива дерева жирного и уродливого тролля.

— Я как раз решила немного заняться хозяйством, — снова ослепительно улыбнулась Вигдис Албу, аккуратно, чтобы не нарушить макияж, смахивая пальцем капельку пота.

— Тогда я сниму ботинки, — сказал Харри и тотчас же вспомнил о дырке на правом носке.

— Нет-нет, я вовсе не об уборке — слава богу, для этого существует прислуга, — рассмеялась хозяйка дома. — А вот белье я люблю стирать сама. Ведь должны же существовать какие-то границы, за которые посторонним вход заказан, вы не находите?

— Очевидно, вы правы, — пробормотал Харри, едва поспевая за ней вверх по лестнице. Миновав колоссальных размеров кухню, они вступили в гостиную, откуда через стеклянные раздвижные двери можно было попасть на открытую веранду. Всю стену напротив веранды занимало гигантских размеров кирпичное сооружение — нечто среднее между зданием городской ратуши Осло и могильной плитой.

— По чертежам Пера Хуммеля к сорокалетнему юбилею Арне, — сказала Вигдис. — Пер — наш друг.

— Да уж, видно, Пер расстарался… такой каминище!

— Вы ведь знаете Пера Хуммеля, ну, того самого, архитектора? Он еще построил новую часовню в Холменколлене?

— К сожалению, нет, — сознался Харри и протянул ей фотографию. — Я бы хотел, чтобы вы взглянули вот на это.

По мере того как Вигдис изучала фото, на лице ее проступало изумление.

— Да ведь это же Арне снимал нас в позапрошлом году в Ларколлене. Откуда у вас этот снимок?

Харри несколько повременил с ответом, желая определить по выражению ее лица, действительно ли она хочет это знать. Вроде бы удивление было вполне искренним.

— Мы обнаружили этот снимок в туфле некой Анны Бетсен, — сказал он наконец.

Харри видел, как на лице Вигдис Албу со скоростью цепной реакции вслед за мыслями, догадками и предположениями промелькнула вся гамма чувств, характерная для мыльных опер. Сперва изумление, затем замешательство и, наконец, растерянность. Потом одна из идей, поначалу с легкостью отвергнутая как неправдоподобная, снова вернулась и постепенно стала превращаться в ужасную догадку. В конце концов лицо женщины приняло непроницаемое выражение; единственное, что на нем можно было прочесть, — «вы не находите, что должны существовать какие-то границы, за которые посторонним вход заказан?».

Харри достал пачку сигарет и теперь нерешительно крутил ее в руках, косясь на огромную, похожую на хрустальный трон пепельницу, высящуюся в центре журнального столика.

— Фру Албу, вам знакома Анна Бетсен?

— Нет. А что, должна быть знакома?

— Не знаю, — честно признался Харри. — Она мертва. Просто я никак не пойму, откуда столь личная фотография оказалась у нее в туфле. У вас самой есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Вигдис Албу попыталась изобразить на лице высокомерную улыбку, однако губы явно отказывались повиноваться. Она ограничилась тем, что энергично помотала головой.

Харри выдержал паузу, в течение которой он, не шелохнувшись, сидел на белой софе. Тело его расслабленно погружалось все глубже и глубже в мягкие подушки, подобно тому как несколько ранее туфли утопали в мелком гравии дорожки. Личный опыт подсказывал Харри, что из всех способов заставить человека разговориться молчание — наиболее эффективный. Когда два незнакомых человека сидят, как сейчас, друг против друга, молчание, подобно вакууму, способно вытягивать слова. Прошло десять нескончаемых секунд, и Вигдис Албу не выдержала:

— Может, домработница нашла ее где-то в доме и случайно прихватила с собой. А потом отдала этой… вы говорите, ее звали Анной?

— Хм. Вы не против, фру Албу, если я закурю?

— Вообще-то, ни я, ни мой муж здесь не курим… — Она быстрым движением поправила стянутые резинкой волосы. — У нашего младшенького, Александра, астма.

— Сочувствую. А ваш муж?

Она непонимающе взглянула на него; при этом ее и без того огромные голубые глаза стали еще больше.

— Я имел в виду, где он работает. — Харри убрал сигареты во внутренний карман.

— Теперь он специалист по инвестициям. Собственную фирму продал три года назад.

— Что за фирма?

— «АО Албу». Импортные полотенца и душевые коврики для гостиниц и больших частных домов.

— Похоже, полотенец было немало. Да и ковриков для душа тоже.

— У нас были представительства во всех странах Скандинавии.

— Поздравляю. Тот флаг над гаражом — это что, консульский?

Наконец Вигдис Албу удалось прийти в себя. Она сняла резинку и распустила волосы. В тот же момент Харри подумал, что она, по всей видимости, что-то сделала с лицом. Кое-какие его параметры настораживали. Если быть точнее, ее лицо было уж слишком правильным, каким-то искусственно симметричным.

— Муж был консулом Сент-Люсии в Норвегии на протяжении одиннадцати лет. Там есть завод по производству ковриков для душа. У нас там тоже небольшой домик. Вам приходилось?..

— Нет.

— Прекрасный остров, фантастически красивый. Эти аборигены такие милые. Вы не поверите, но часть стариков говорит по-французски — даже трудно себе представить.

— Креольский французский.

— Что?

— Да так, что-то приходилось читать. Как вы думаете, может, ваш муж знает, каким образом эта фотография попала к покойной?

— Вряд ли. Откуда?

— Ну-у. — Харри усмехнулся. — Пожалуй, на этот вопрос ответить так же сложно, как объяснить, откуда в обуви человека появляется фотография совершенно незнакомых ему людей. — Он поднялся. — Где я могу его найти, фру Албу?

Когда Харри записал номер телефона и адрес офиса Арне Албу, он случайно посмотрел на то место, где только что сидел.

— Я, э-э-э… — сконфуженно начал он, видя, что Вигдис Албу проследила за его взглядом. — Видите ли, я тут поскользнулся и упал в мусорный контейнер, так что мне, конечно, следовало…

— Ничего страшного, — перебила она. — Все равно на будущей неделе я собиралась отдавать чехлы в чистку.

Проводив Харри до самого крыльца, она спросила, не мог бы он повременить со звонком мужу до пяти.

— В это время обычно он уже освобождается и приходит домой.

Харри промолчал. В ожидании его ответа углы губ Вигдис нервно вздрагивали, то поднимаясь, то снова опускаясь.

— Тогда он и я… в общем, мы вместе смогли бы подумать, чем вам помочь.

— Весьма любезно с вашей стороны. Однако я на машине, а место его работы как раз мне по дороге, так что я лучше попробую застать его там.

— Да-да, разумеется, — отважилась наконец снова улыбнуться она.

Собачий лай сопровождал Харри до самого конца подъездной дорожки. Дойдя до ворот, он обернулся. Вигдис Албу застыла на крыльце розовой плантаторской гасиенды. Голова ее была опущена; лучи солнца просвечивали сквозь прическу и играли причудливыми бликами на эластичном трико. Издали она напоминала бронзового олененка.

У «Вика Атриум» Харри не удалось найти ни свободного места на парковке, ни таблички офиса Арне Албу. Хорошо еще, что сидящая за столиком администратора дама сообщила, что Албу арендует здесь кабинет на паях с тремя такими же, как он, специалистами по инвестициям. А в данный момент он отправился на «деловой ланч».

Когда Харри вышел из здания, выяснилось, что какой-то ретивый страж порядка из транспортной полиции уже успел засунуть штрафную квитанцию ему под дворник. Так с испорченным настроением и штрафной квитанцией в кармане он и вошел в «Пароход “Луиза”», который оказался вовсе даже не пароходом, а рестораном в Акер-Брюгге. В отличие от «Шрёдера» в данном заведении состоятельные посетители — обладатели офисов в этой части города, которую, пусть и с некоторой натяжкой, можно было считать Уолл-стрит норвежской столицы, — могли достаточно вкусно поесть. В Акер-Брюгге Харри всегда чувствовал себя немного не в своей стихии — скорее всего, из-за того, что не был туристом и всю жизнь с раннего детства провел на улицах Осло. Войдя в ресторан, он перекинулся парой слов с барменом за стойкой, который указал ему на столик у окна.

— Прошу прощения за беспокойство, господа, — начал Харри, подойдя поближе.

— А-а, наконец-то, — один из трех сидящих за столиком господ нервным движением отбросил назад падающую на лоб челку. — Послушайте, и это вы называете — довести вино до нужной температуры?!

— Я называю это — норвежское красное, разлитое в бутылки из-под «кло-де-пап», — невозмутимо ответил Харри.

Обладатель челки — явно в замешательстве — воззрился на Харри, уделив особое внимание его темному костюму.

— Шутка, — улыбнулся Харри. — Я из полиции.

Замешательство переросло в явный испуг.

— Успокойтесь, вовсе не из Управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Очевидное облегчение, постепенно переходящее в недоумение. И внезапно — взрыв по-мальчишечьи звонкого смеха. У Харри даже перехватило дыхание. Он заранее спланировал всю мизансцену, и данное действо вовсе не было в ней предусмотрено. Тем не менее он сумел перестроиться на ходу:

— Арне Албу?

— Это я, — отозвался смеявшийся, худощавый мужчина с короткими вьющимися волосами и сетью морщинок у глаз, которая свидетельствовала не столько о его смешливости, сколько о том, что на самом деле он, скорее всего, старше тех тридцати пяти лет, которые навскидку дал ему Харри. — Извините за недоразумение, — продолжал он по-прежнему веселым голосом. — Могу вам чем-то помочь, констебль?

Прежде чем продолжить, Харри попытался составить себе некоторое представление о собеседнике, руководствуясь исключительно внешностью. Звучный голос. Твердый взгляд. Под белоснежным воротничком сорочки искусно завязанный — однако не слишком затянутый — узел галстука. То, что он не ограничился одним лишь «это я», а извинился и, кроме того, добавил «могу вам чем-то помочь, констебль» — кстати, с ноткой иронии сделав ударение на слове «констебль», — означало одно из двух: либо Арне Албу весьма уверен в себе, либо неплохо умеет производить на окружающих соответствующее впечатление.

Харри попытался сосредоточиться. Не на том, как вести беседу, а на возможной реакции Албу на сказанное.

— Да, Албу, можете. Вы знаете Анну Бетсен?

Албу одарил Харри таким же честным и открытым взглядом, как и несколько ранее его супруга, после секундного раздумья ответил громко и твердо:

— Нет.

На лице Албу не отразилось ничего сверх сказанного им. Да Харри на это и не надеялся. Он давно уже не верил в миф о том, что люди, вынужденные в силу рода своих занятий повседневно сталкиваться с ложью, учатся ее распознавать. Ему вспомнился один судебный процесс, когда некий полицейский утверждал, будто «по своему опыту понял, что обвиняемый лжет». Тогда Эуне в который уж раз в руках адвоката обратился в оружие защиты — в ответ на прямой вопрос он вынужден был признать: научные исследования оказали отсутствие какой-либо взаимосвязи между профессиональными занятиями и способностью распознавать ложь. Иными словами, уборщица смыслит в этом столько же, сколько психолог или полицейский. Точнее, вовсе ничего не смыслит. Единственным исключением здесь — в силу своих особых полномочий по ведению следствия — могли бы считаться агенты спецслужб. Харри к их числу не принадлежал. Он был простым парнем из Уппсаля, у которого сейчас было мало времени и отвратительное настроение. К тому же он понимал, что допустил серьезный просчет. Во-первых, предъявлять кому-либо — да еще в присутствии посторонних — факты, возможно его компрометирующие, не имея даже тени четко сформулированных подозрений на его счет, было, мягко говоря, малоэффективно. Во-вторых, все это никак нельзя назвать честной игрой. Тем не менее, прекрасно сознавая, что делать этого не стоит, Харри спросил:

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто дал ей этот снимок?

Все трое сидящих за столом воззрились на выложенную Харри фотографию.

— Не представляю, — сказал Албу. — Может, жена? Или кто-то из детей?

— Хм. — Харри пытался уловить хоть что-то: изменение размера зрачков, выступивший на лбу пот или красные пятна на лице — явные признаки повышенного пульса. Но тщетно.

— Разумеется, констебль, я не знаю, с чем все это связано, однако коль скоро вы взяли на себя труд отыскать меня здесь, речь, полагаю, идет не о пустяках. Предлагаю обсудить это с глазу на глаз после того, как мы закончим здесь свои дела с господами из Коммерческого банка. Если согласитесь меня подождать, то я попрошу официанта подыскать вам место за столиком для курящих.

Харри даже не пытался понять, чего больше в улыбке Албу — насмешки или благожелательности. Его это мало заботило.

— У меня нет времени ждать, — сказал Харри. Если бы мы могли сесть за другой столик и…

— Боюсь, у меня тоже нет времени, — спокойным, но твердым тоном перебил его Албу. — Поскольку я в данный момент нахожусь на работе, нам с вами, видимо, придется отложить беседу до вечера. Разумеется, если вы по-прежнему продолжаете считать, что я могу быть вам чем-то полезен.

Харри проявил чудеса выдержки, понимая, что все равно не в силах ничего поделать. И что хуже всего, Албу наверняка тоже это знал.

— Договорились, — сказал Харри, сознавая, насколько беспомощно это звучит.

— Благодарю вас, констебль. — Албу с улыбкой кивнул Харри. — А что касается вина, то тут вы, похоже, правы. — Он вновь повернулся к господам из Коммерческого банка. — Так что такое ты говорил об «Оптикоме», Стейн?

Харри ничего не оставалось, как, взяв фотографию, покинуть ресторан, унося с собой несомненно адресованную ему плохо скрытую ироническую улыбку господина с челкой.

Сойдя на причал, Харри закурил, однако сигарета показалась ему невкусной, и он раздраженно отшвырнул ее. Отражаясь от окон крепости Акерсхус, солнечные лучи заливали поверхность озера, гладкую и неподвижную, будто затянутую тонким прозрачным льдом. Зачем он это сделал? Для чего понадобилась эта атака камикадзе — попытка унизить совершенно незнакомого ему человека? Для того, чтобы рука в шелковой перчатке взяла его за шиворот и, пусть и вежливо, выставила за дверь?

Закрыв глаза, он подставил лицо лучам солнца и подумал, что для разнообразия стоило бы сделать сегодня хоть что-то разумное. Например, оставить все как есть. Ведь в нынешнем положении дел вовсе нет ничего необычного — все те же привычные хаос и непредсказуемость. От здания ратуши донесся бой курантов.

Харри еще не знал, что Мёллер оказался прав — это был последний в году теплый день.

Глава 16

Namco G-Con 45

Маленький мужественный Олег.

— Все будет хорошо, — всякий раз приговаривал он, беседуя с Харри по телефону, так, будто у него был свой собственный тайный план на этот счет. — Мы с мамой скоро вернемся.

Стоя у окна в гостиной, Харри смотрел на небо над крышей соседнего дома, по которому плыло почти прозрачное морщинистое облако, расцвеченное скупыми лучами вечернего солнца в красные и оранжевые тона. Пока он добирался до дома, температура резко упала, как будто кто-то приоткрыл невидимую дверь и выветрил все тепло. Даже квартира стала наполняться холодом, проникающим сквозь щели в полу. В какой кладовке его теплые войлочные тапочки, в подвале или на чердаке? Да и вообще, есть ли они у него? Что-то он в последнее время стал все забывать. Хорошо еще записал название той игровой приставки, которую обещал подарить Олегу, если тот побьет его рекорд в тетрис. Namco G-Con 45.

За спиной по старому четырнадцатидюймовому телевизору шли новости. Еще один гала-концерт в пользу каких-то жертв. Джулия Робертс выражает свое сочувствие, а Сильвестр Сталлоне принимает дозвонившихся в студию жертвователей. И вот — настал час возмездия. Кадры ковровых бомбардировок горных склонов. Черные столбы дыма, вырастающие из голого камня посреди безлюдной местности. Телефонный звонок.

Звонил Вебер. В Управлении он давно уже снискал себе славу упрямого ворчуна, с которым невозможно работать. Харри был о нем прямо противоположного мнения. Просто следовало помнить, что его действительно может переклинить, если кто-то попытается слишком уж на него давить или — не дай бог — подтрунивать.

— Я знаю, ты ждешь от меня сообщения, — начал Вебер. — Следов ДНК на бутылке не обнаружено, зато мы нашли пару приличных отпечатков.

— Отлично. Я боялся, они могли быть повреждены, хоть бутылка и лежала в пакете.

— Повезло, что бутылка стеклянная. На пластиковой отпечатки за столько-то дней вполне могли впитаться.

До Харри донеслись шлепающие звуки швабры.

— Вебер, ты что, все еще на работе?

— Да.

— А когда вы пробьете эти отпечатки по базе данных?

— Что, тебе это срочно? — В голосе старого эксперта сквозило подозрение.

— Да что ты, ничуть. У меня масса времени.

— Завтра. Что касается всех этих компьютерных дел, то тут я не мастак, а молодежь уже давно по домам разбежалась.

— А ты что же?

— Я пока что по старинке сличу отпечатки с несколькими возможными кандидатами. Так что можешь спать спокойно, Холе, дядька-полицейский на посту.

Харри положил трубку, прошел в спальню и включил компьютер. На секунду веселая мелодия «Майкрософта» оптимистично заглушила мстительную американскую риторику, доносившуюся из гостиной. Кликнув мышью, Харри открыл файл с записью ограбления на Киркевейен. Раз за разом он прокручивал ее, абсолютно бездумно заставляя замирать то на одном, то на другом дрожащем кадре. Затем он открыл свою электронную почту. На мониторе появились песочные часы и надпись: «Получено 1 новое сообщение». В прихожей снова зазвонил телефон. Едва успев кликнуть на песочных часах, Харри опрометью кинулся в прихожую, сорвал с аппарата трубку и как можно нежнее — специально для Ракели — проворковал:

— Слушаю.

— Это Арне Албу. Простите, что беспокою вас вечером, да еще и дома. Супруга сообщила мне ваше имя, вот я и решил раз и навсегда покончить с этим делом. Вы не против?

— Превосходно, — чуть смущенно отозвался Харри, переходя на обычный тон.

— Я тут переговорил с женой. Никто из нас понятия не имеет ни о самой этой женщине, ни о том, каким образом к ней попал наш снимок. Однако фотографии эти распечатали в мастерской, так что вполне могло статься, что кто-то из сотрудников прихватил с собой случайно сделанную копию. Да и в доме у нас часто бывает много народу. То есть я хочу сказать, что объяснений тут может быть множество, поистине великое множество.

— Хм.

Харри отметил, что сейчас голос Арне Албу звучит уже не столь спокойно и уверенно, как днем. Кроме того, именно он первым нарушил молчание после длившейся несколько секунд паузы, в течение которой в трубке что-то хрипело и потрескивало:

— Если все это требует дополнительного обсуждения, я просил бы вас связаться со мной в моем офисе. Насколько я понимаю, жена дала вам номер телефона.

— Но насколько я понимаю, Албу, вы не хотели, чтобы вас беспокоили в рабочее время.

— Просто я… моя жена так этим шокирована. Господи боже, подумать только, мертвая женщина с фотографией в туфле! Я бы хотел, чтобы по этому поводу вы поддерживали связь исключительно со мной.

— Понятно. Но на снимке-то изображена она и дети.

— Говорят же вам, она об этом и понятия не имеет! — Но тут же, словно извиняясь за свой раздраженный тон, прибавил: — Обещаю вам приложить максимум усилий, чтобы выяснить, каким образом это произошло.

— Я, разумеется, благодарен, однако позволю себе оставить за собой право беседовать с тем, с кем сочту нужным. — Услышав в трубке тяжелый вздох Албу, Харри добавил: — Надеюсь, вы меня понимаете.

— Но послушайте…

— Боюсь, Албу, это не тема для дискуссий. Если мне понадобится что-то узнать, я свяжусь с вами или вашей женой.

— Постойте! Вы не понимаете. Моя жена… она будет не вполне адекватна…

— Вы правы, я вас не понимаю. Она что, больна?

— Больна? — Похоже, Албу был смущен. — Нет, однако…

— В таком случае предлагаю прекратить нашу беседу. — Харри посмотрел на свое отражение в зеркале. — Мое рабочее время окончено. Удачного вечера, Албу.

Положив трубку, он снова взглянул в зеркало. Так и есть, довольная ухмылочка. Мелкое злорадство. Утоленное тщеславие. Гипертрофированное чувство собственного достоинства. Склонность к садизму. Налицо все составляющие понятия мести. Впрочем, чего-то тут явно не хватало. Он еще раз вгляделся в свое отражение. Может, просто свет не так падает?

Снова усаживаясь за компьютер, Харри подумал, что следовало бы запомнить только что сочиненные им слагаемые мести. Запомнить и пересказать Эуне — он любит подобные штучки. Адрес отправителя полученного им сообщения Харри видел впервые: furie@bolde.com. Наведя на него курсор, он нажал на клавишу.

Он так и остался сидеть, не меняя позы, чувствуя, что весь холод, накопленный природой за год, постепенно проникает в его, Харри Холе, тело.

По мере того как он читал появившиеся на экране строчки, волосы у него на голове вставали дыбом, а кожа стала ему тесна, как внезапно севшая одежда.

Ну что, поиграем? Представим себе, что ты ужинаешь с женщиной, а на следующий день ее находят мертвой. Что будешь делать?

C#MN

В прихожей жалобно звякнул телефон. Харри знал, что это Ракель. Трубку он так и не снял.

Глава 17

Слезы Аравии

Халворсен был немало удивлен, когда, открыв дверь в кабинет, увидел Харри.

— Уже на рабочем месте? А ты знаешь, что на часах всего…

— Вообще сегодня ни минуты не спал, — пробурчал Харри. Скрестив руки на груди, он с досадой поглядывал на монитор. — Черт возьми, как же медленно работает эта техника.

Заглянув ему через плечо, Халворсен бросил взгляд на экран:

— Когда ведешь поиск в Интернете, все дело в скорости передачи данных. Сейчас мы работаем в обычной Сети, но скоро нас обещают подключить к широкополосной локальной. Тогда будет совсем другое дело. Что ты там ищешь? Статьи в «Вестнике предпринимательства»?

— Э…да.

— Арне Албу? Ты беседовал с Вигдис Албу?

— Ну да.

— Что, они действительно имеют какое-то отношение к этому ограблению?

Харри по-прежнему не отрываясь смотрел на экран. Он никогда не говорил Халворсену, что здесь есть хоть какая-то связь с ограблением банка. Но и другого он тоже ему не говорил; вполне естественно, что коллега сам сделал такой вывод. От необходимости отвечать Харри избавило внезапно возникшее на экране лицо Арне Албу. Туго затянутый узел галстука и самая широкая улыбка из всех, которые Харри когда-либо доводилось видеть. Халворсен громко щелкнул языком и начал читать вслух:

— «Тридцать миллионов за семейный бизнес. После вчерашнего приобретения сетью отелей «Choice» всех акций «АО Албу» Арне Албу может сегодня пополнить свой банковский счет на тридцать миллионов крон. В качестве основной причины продажи своего успешного бизнеса сам Арне Албу называет желание больше времени уделять семье. «Я хочу видеть, как подрастают мои дети, — заявил Албу в своем комментарии. — Семья — вот важнейшая из моих инвестиций».

Харри нажал на клавишу «Печать».

— А остальную часть статьи?

— Нет, мне нужна только фотография, — сказал Харри.

— Положил на счет тридцать миллионов и вдобавок еще начал грабить банки?

— Объясню все чуть позже, — пообещал Харри, поднимаясь. — А пока что не мог бы ты мне объяснить, как найти отправителя сообщения по электронной почте?

— Адрес отправителя указан в полученном сообщении.

— Значит, самого человека я смогу установить, как по телефонной книге?

— Нет, но ты можешь найти сервер, с которого отправлено сообщение. Это делается по адресу. А владельцы сервера имеют информацию о том, кому принадлежит тот или иной электронный адрес. Все очень просто. А что, получил по почте что-то интересное?

Харри покачал головой.

— Дай мне только адрес, и я в два счета все для тебя выясню, — предложил Халворсен.

— Ладно. Слышал когда-нибудь о сервере «bolde.com»?

— Нет, но надо проверить. А остальная часть адреса?

Харри замялся:

— Не помню.

Взяв в гараже служебную машину, Харри медленно двинулся вдоль Грёнланнского бульвара. Промозглый ветер играл у кромки тротуара опавшей листвой, успевшей высохнуть на солнце за вчерашний день. Прохожие втягивали голову в плечи и старались засунуть руки поглубже в карманы.

Выехав на Пилестреде, Харри пристроился в хвост трамваю, включил радио и нашел волну NRK «Новости постоянно». Ни слова об убийстве Стине. Зато выражалось опасение, что сотни тысяч детей беженцев в Афганистане могут не пережить суровую тамошнюю зиму. Погиб один американский солдат. Члены его семьи давали интервью. Они жаждали мести. У Бишлета дорога перекрыта, рекомендуется объезд.

— Да? — Даже по этому короткому слову, сказанному в трубку домофона, легко было понять, что Астрид Монсен сильно простужена.

— Это Харри Холе, помните? Мне нужно задать вам пару вопросов. У вас есть время?

Прежде чем ответить, она дважды шмыгнула носом.

— По поводу чего?

— Я бы не хотел разговаривать с вами отсюда.

Она снова пару раз шмыгнула.

— Вам что, сейчас неудобно? — попытался надавить Харри.

Замок загудел, и Харри втиснулся в подъезд.

Поднявшись по лестнице, он увидел Астрид Монсен, поджидавшую его на площадке. Она куталась в наброшенную на плечи теплую шаль.

— Видел вас на похоронах, — начал Харри.

— Я подумала, что хоть кому-нибудь из соседей нужно прийти. — Голос ее звучал гнусаво, как сквозь рупор мегафона.

— Вам кто-то из них знаком?

Чуть помедлив, женщина взяла в руки помятую фотографию:

— Кто именно?

— Да кто бы то ни было. — Слова Харри гулко звучали в тишине подъезда.

Астрид Монсен внимательно рассматривала фотографию. Это продолжалось довольно долго.

— Ну что?

Она покачала головой.

— Вы уверены?

Она кивнула.

— Хм. А не знаете, у Анны был любовник?

— Кого конкретно вы имеете в виду?

Харри насторожился:

— Вы намекаете, что их было несколько?

Женщина пожала плечами:

— Здесь все так слышно. Скажем так, случалось, кто-то поднимался к ней по лестнице.

— Постоянная связь?

— Откуда ж мне знать?

Харри выждал паузу, и она не выдержала:

— Прошлым летом на ее почтовом ящике появился листок с еще чьим-то именем. Насколько там это у них было серьезно, не мне судить…

— Но?..

— Почерк на листке был ее. Просто «Эриксен» — и все. — Узкие губы обозначили подобие улыбки. — Вероятно, он забыл сообщить ей свое имя. Листок висел около недели, затем исчез.

Харри глянул вниз через перила: крутая лестница.

— Лучше уж одна неделя, чем вообще ничего. Вы как считаете?

— Для кого как, — уклонилась она от ответа и взялась за ручку двери. — Мне пора, я слышала, там мне поступило сообщение по электронной почте.

— Ничего, никуда оно не денется.

Женщина внезапно расчихалась.

— Да, но мне необходимо ответить, — наконец сумела выговорить она. Глаза ее сильно слезились. — Это писатель. Мы с ним обсуждаем мой перевод.

— Хорошо, тогда я коротко, — пообещал Харри. — Я бы только хотел, чтобы вы взглянули еще и на этот снимок.

Он протянул ей листок. Астрид Монсен взяла его, бегло взглянула и снова с подозрением уставилась на Харри.

— Не спешите, — настаивал он. — Рассмотрите его хорошенько.

— Мне это ни к чему, — сказала она, возвращая листок.

Путь от Управления полиции Осло до Кёльберг-гате, 21А, занял у Харри десять минут. В обшарпанном кирпичном здании когда-то располагался кожевенный завод, затем типография, кузнечный завод, а также наверняка еще пара каких-нибудь производств — яркое свидетельство того, что некогда промышленность в Осло процветала. Теперь строение было передано криминалистической лаборатории. Несмотря на усовершенствованную систему освещения и современный интерьер, прежнее предназначение здания угадывалось без труда. Харри обнаружил Вебера в одном из холодных просторных помещений — вероятно, бывшем цехе.

— Вот черт! — выругался Харри. — Ты абсолютно уверен?

Вебер устало улыбнулся:

— Отпечатки на бутылке такие четкие, что будь они у нас в архиве, компьютер бы сразу их нам выдал. Разумеется, чтобы быть уверенными на сто десять процентов, мы могли бы сличать вручную. Но на это ушли бы недели, и мы бы все равно ничего не нашли. Это гарантировано.

— Извини, — вздохнул Харри. — Просто я был совершенно убежден, что мы его подловили. Вероятность, что этого типа никогда и ни за что не задерживали, казалась мне ничтожной.

— Отсутствие его в нашей базе данных говорит лишь о том, что надо искать где-то в другом месте. По крайней мере, теперь у нас есть вполне конкретные улики. Эти отпечатки, а также волокна ткани с ограбления на Киркевейен. Если вы его найдете, то ему уже не отпереться. Хельгесен!

Проходивший мимо них молодой человек остановился как вкопанный.

— Эту шапочку с Акерсельвы мне принесли в незапечатанном пакете, — прогремел Вебер. — У нас тут не овчарня. Ясно тебе?

Хельгесен кивнул и красноречиво взглянул на Харри.

— Что ж, ты по-мужски воспринял это известие, — снова обернулся Вебер к Харри. — Во всяком случае, не отличился, как Иварссон сегодня.

— Иварссон?

— Ты что, действительно еще не слышал, что случилось сегодня в «Кишке»?

Видя, что Харри качает головой, Вебер, тихонько посмеиваясь, принялся в предвкушении потирать руки:

— Что ж, Холе, в таком случае попотчую тебя хотя бы хорошей историей.

Рассказ Вебера очень напоминал те отчеты, которые он обычно писал. Короткие, рубленые фразы, дающие представление о ходе событий без всяких там живописных описаний чувств, оттенков звуков либо выражений лиц участников. Однако Харри и сам без труда заполнял соответствующие пробелы. Он как будто видел, как начальник отдела полиции Руне Иварссон и Вебер входят в одно из двух помещений для длительных свиданий в отделении А, слышал лязг закрывшейся за ними двери. Оба помещения находились недалеко от комнаты общих свиданий и были предназначены для семейных посещений. Здесь заключенный мог провести несколько спокойных часов в кругу родных и близких, и потому комнатам этим попытались придать хотя бы видимость уюта: необходимая простая мебель, пластиковые цветы, пара бледных акварелей на стенах.

Когда они вошли, Расколь встал. Под мышкой он держал толстую книгу, а на низком столике перед ним была разложена шахматная доска с расставленными фигурами. Он не произнес ни слова, лишь его карие страдальческие глаза неотступно следили за обоими посетителями. На нем была длинная, похожая на камзол белая рубашка старинного покроя, доходившая ему почти до колен. Заметно было, что Иварссон чувствует себя не совсем в своей тарелке. Резким тоном он велел высокому тощему цыгану сесть. С легкой усмешкой Расколь выполнил его указание.

Иварссон взял с собой Вебера вместо того, чтобы воспользоваться услугами кого-нибудь помоложе из состава следственной группы, отнюдь не случайно. Он считал, что старый опытный лис поможет ему, по его собственному выражению, «видеть Расколя насквозь». Вебер пододвинул стул поближе к двери, сел и вытащил блокнот, а сам Иварссон устроился прямо напротив знаменитого заключенного.

— Прошу вас, господин начальник отдела полиции Иварссон, — сказал Расколь и сделал ладонью жест, который должен был означать, что он предоставляет посетителю право начать шахматную партию.

— Мы пришли не играть, а получить информацию, — сказал Иварссон, разложив перед ним на столе в ряд пять увеличенных кадров видеосъемки налета на Бугстадвейен. — Мы хотим знать, кто это.

Расколь одну за другой взял фотографии и принялся внимательно изучать их, по временам громко хмыкая.

— Не мог бы кто-нибудь из вас одолжить мне ручку? — спросил он, просмотрев все снимки.

Вебер с Иварссоном переглянулись.

— Воспользуйтесь моей, — сказал Вебер, протягивая ему авторучку.

— Я предпочел бы обычную, шариковую, — сказал Расколь, не сводя глаз с Иварссона.

Шеф отдела пожал плечами, вынул из внутреннего кармана шариковую ручку и передал ее Расколю.

— Сначала я хотел бы рассказать вам кое-что о капсулах с краской, — сказал Расколь, раскручивая белую ручку Иварссона, на которой, кстати, абсолютно случайно — хотя и довольно символично — был логотип Норвежского банка. — Как вам известно, в момент ограбления служащие банка всегда пытаются подложить в похищаемые деньги капсулы с краской. В кассеты банкоматов их монтируют заранее. Некоторые капсулы соединены с передатчиком и активируются, как только их начинают перемещать — например, укладывать в сумку. Другие вступают в действие, когда их проносят через определенный контур — предположим, дверь банка. Каждая отдельная капсула может быть снабжена собственным микропередатчиком, соединенным с приемником, который посылает импульс, заставляя капсулу взрываться, если ее отнесут от него на определенное расстояние, к примеру на сотню метров. Некоторые взрываются с определенной задержкой после активации. Сама такая капсула может быть абсолютно любой формы, однако очень небольшой, чтобы ее легко было спрятать среди купюр. Вот такой, — Расколь показал размер капсулы, раздвинув большой и указательный пальцы на два сантиметра. — Сам взрыв безвреден для преступника. Все дело в краске, чернилах.

В руках у него оказался стержень из разобранной ручки.

— Мой дед был мастером по изготовлению чернил. Он рассказывал мне, что в древности, когда хотели приготовить чернила для письма по железу, использовали гуммиарабик. Это смола определенного вида акаций, которую еще называли «слезы Аравии», — она выступает на стволах деревьев в виде вот таких желтоватых капель.

Соединив кончики большого и указательного пальцев, он показал овал размером с грецкий орех.

— Смола выступала в роли связующего элемента, не давая чернилам растечься по железу и в то же время оставляя их относительно жидкими. Однако для их разведения требуется растворитель. В былые времена использовали обычную дождевую воду либо белое вино. А также уксус. Дед говорил, что если пишешь для врага, в чернила надо лить уксус, если для друга — вино.

Иварссон кашлянул, однако Расколь как ни в чем не бывало продолжал:

— Сами чернила в капсулах бесцветны. Они окрашиваются, лишь соприкасаясь с бумагой. Когда красный чернильный порошок, содержащийся в каждой капсуле, попадает на банкноты, он вступает в химическую реакцию, окрашивая их так, что удалить краску невозможно. Банкноты, таким образом, оказываются раз и навсегда помеченными как ворованные.

— Я знаю, как действуют капсулы с краской, — перебил Иварссон. — Лучше скажи…

— Терпение, уважаемый господин начальник отдела. Самое очаровательное в этой технологии — ее очевидная простота. Все настолько несложно, что я и сам мог бы изготовить такую капсулу и поместить ее куда угодно с тем, чтобы она взорвалась на определенном расстоянии от приемника. Все, что мне для этого потребуется, вполне могло бы уместиться в коробку для бутербродов.

Вебер перестал записывать.

— Однако важность красящих капсул вовсе не в технологии их изготовления, дражайший господин начальник отдела полиции Иварссон. Самое главное здесь — сам принцип доносительства. — На лице Расколя появилась широкая улыбка. — Чернила въедаются также в одежду и кожу грабителя, причем настолько глубоко, что если они попадут на руки, отмыть их невозможно. Понтий Пилат и Иуда, не так ли? Кровь на руках. Кровавые деньги. Терзания судьи. Кара доносчику.

Расколь уронил стержень ручки под стол, и, пока нагибался, доставая его, Иварссон знаком попросил Вебера передать ему блокнот.

— Я хочу, чтобы ты написал здесь имя человека на фотографиях, — сказал Иварссон, кладя блокнот на стол. — Как я сказал, мы сюда не играть пришли.

— Нет, не играть, — повторил Расколь, медленно собирая ручку. — Я обещал, что назову вам имя человека, который взял деньги, верно?

— Таков был уговор, — подтвердил Иварссон, подавшись всем телом вперед, ибо Расколь начал что-то писать в блокноте.

— Мы, ксораксане, свято чтим уговор, — сказал он. — Я запишу здесь не только его имя, но даже имя той проститутки, которую он регулярно посещает. Даже имя того человека, которого он пытался нанять, чтобы переломать ноги парню, не так давно разбившему сердце его дочери. Последний, правда, отказался.

— Э-э… что ж, превосходно. — Иварссон, сияя победной улыбкой, обернулся к Веберу.

— Вот. — Расколь протянул ему ручку и блокнот. Иварссон тут же уткнулся в него.

Улыбка разом погасла.

— Но ведь… — Он запнулся. — Хельге Клементсен — это же управляющий. — В глазах его появился проблеск понимания. — Он тоже замешан?

— Еще как, — подтвердил Расколь. — Ведь это же он взял деньги, не так ли?

— И положил их в сумку грабителя, — тихо прибавил Вебер со своего места у двери.

Вопросительное выражение постепенно сползало с лица Иварссона, уступая место ярости:

— Что за бред? Ты ведь обещал мне помочь.

Расколь внимательно выслушал его, изучая длинный острый ноготь на мизинце правой руки. Затем он с важным видом кивнул, склонился над столом и сделал Иварссону знак сесть поближе.

— Ты прав, — шепотом сказал он. — Это и есть помощь. Уясни себе урок жизни. Поучись хотя бы у своего ребенка. Упущенное наверстать нелегко, но можно. — Похлопав Иварссона по плечу, он выпрямился, скрестил руки на груди и кивнул на шахматную доску: — Ваш ход, господин начальник отдела полиции.

Иварссон кипел от злости, шагая с Вебером сквозь «Кишку» — трехсотметровый подземный коридор, соединяющий здание Управления полиции Осло с тюрьмой «Ботсен».

— Кому я поверил?! — шипел Иварссон. — Одному из тех, кто изобрел само жульничество! Довериться проклятому цыгану! — Каждое его слово эхом отражалось от кирпичных стен. Вебер торопился как мог, стараясь поскорее покинуть сырой холодный туннель. «Кишкой» пользовались, когда надо было доставить заключенного на допрос в Управление или же отвести его обратно в тюрьму, и о том, что случалось порой в этом мрачном подземелье, ходили разные слухи.

Кутаясь в полы пиджака, Иварссон прибавил шагу:

— Можешь пообещать мне одну вещь, Вебер? Никогда никому ни слова об этом. — Оглянувшись на следовавшего за ним Вебера, он приподнял бровь: — Идет?

Вероятнее всего, ответ на его вопрос был бы положительным. В этот момент они как раз достигли того места, откуда стены «Кишки» уже были не просто выложены из кирпича, а покрашены в оранжевый цвет. И тут Вебер услышал негромкий звук: «пуф». Иварссон, испуганно вскрикнув, рухнул на колени прямо в лужу и схватился за грудь.

Вебер захлопотал вокруг него, тщетно бросая взгляды то в одну, то в другую сторону туннеля. Никого. Посмотрев на Иварссона, он увидел, что тот, по-прежнему стоя на коленях, с ужасом взирает на свою руку, окрасившуюся в красный цвет.

— Это кровь, — стонал он. — Я умираю.

Глаза Иварссона расширились и занимали теперь чуть ли не все лицо.

— Что, что такое? — дрожащим голосом спросил Иварссон, видя, что Вебер смотрит на него с неподдельным изумлением и некоторой долей иронии.

— Тебе надо будет сходить в чистку, — сказал Вебер.

Иварссон опустил глаза и попытался осмотреть себя. Красной краской была покрыта рубашка и даже часть зеленого, цвета лайма, пиджака.

— Красные чернила, — сказал Вебер.

Иварссон выудил из кармана все, что осталось от ручки с логотипом Норвежского банка. Микровзрыв разломил ее точно посередине. Некоторое время Иварссон сидел с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание. Наконец ему удалось взять себя в руки. Он посмотрел на Вебера.

— Знаешь, в чем величайший из грехов Гитлера? — спросил он, протягивая Веберу чистую руку. Тот помог Иварссону подняться на ноги. Начальник отдела покосился в тот конец туннеля, откуда они только что пришли. — В том, что он в свое время так и не покончил с цыганами.

— «Никогда никому ни слова об этом», — посмеиваясь, процитировал Вебер. — Иварссон сразу же прошел в гараж и уехал домой. Чернила на коже продержатся не меньше трех дней.

Харри с некоторым недоверием покачал головой:

— А что вы сделали с Расколем?

Вебер пожал плечами:

— Иварссон обещал позаботиться о том, чтобы его посадили в изолятор. Хотя, я думаю, все это напрасно. Этот тип какой-то… другой, что ли? Кстати о других. Как там дела у вас с Беате? Есть что-нибудь еще, кроме того отпечатка?

Харри отрицательно мотнул головой.

— Эта девушка, она особая, — сказал Вебер. — Мне еще, помнится, ее отец рассказывал. Из нее может выйти неплохой полицейский.

— Вполне возможно. Так ты знал ее отца?

Вебер кивнул:

— Хороший человек был. Свой. Жаль, что с ним так все вышло.

— Редкий случай, когда опытный полицейский совершает подобный промах.

— Думаю, это был не промах, — сказал Вебер, ополаскивая кофейную чашку.

— Что?

Вебер что-то невнятно пробурчал.

— Что ты сказал?

— Ничего. — Голос Вебера снова рокотал как обычно. — Просто на это у него могли быть свои причины. Вот и все.

— Вполне возможно, что bolde.com. — действительно какой-то сервер, — сказал Халворсен. — Я лишь имею в виду, что он нигде не зарегистрирован. Но он с успехом может находиться в каком-нибудь подвале в Киеве и иметь сеть анонимных абонентов, обменивающихся специальными порносайтами. Откуда мне знать? О тех, кто не желает быть найденным в этих джунглях, нам, простым смертным, как правило, ничего не известно. Если все дело в этом, то придется тебе, видимо, нанимать ищейку — прибегнуть к помощи настоящего специалиста.

Стук был таким слабым, что Харри даже не слышал его, однако Халворсен сразу же отреагировал, крикнув:

— Войдите.

Дверь осторожно открыли.

— Привет, — улыбнулся Халворсен. — Кто там у нас? Беате?

Кивнув ему, девушка посмотрела на Харри:

— Я пробовала связаться с тобой, но по тому номеру мобильного, что указан в списке…

— Он потерял свой мобильник, — сказал Халворсен, поднимаясь. — Присаживайся, сейчас угощу тебя «эспрессо а-ля Халворсен».

Беате чуть замялась:

— Спасибо, но мне нужно кое-что показать тебе в «Камере пыток», Харри. У тебя есть время?

— Сколько угодно, — сказал Харри, откидываясь на спинку кресла. — У Вебера для нас плохие новости. Похожих отпечатков нет. А Расколь сегодня обставил Иварссона, как младенца.

— Разве это плохая новость? — вырвалось у Беате, которая тут же испуганно прикрыла рот рукой. Харри и Халворсен расхохотались.

— Буду ждать твоего возвращения, Беате, — успел сказать Халворсен вдогонку выходящим из кабинета Харри и девушке. Так и не получив ответа, если не считать настороженного взгляда, брошенного на него Харри, Халворсен в некотором смущении так и остался стоять посреди опустевшей комнаты.

Войдя в «Камеру пыток», Харри заметил скомканное одеяло на стоящей в углу простенькой кровати из «Икеи».

— Никак ты спала здесь сегодня?

— Если бы, — вздохнула Беате и включила видеозапись. — Взгляни-ка на Забойщика и Стине Гретте на этом кадре.

Она указала на экран, где застыло изображение налетчика и наклонившейся к нему Стине. Харри почувствовал знакомый зуд у корней волос на затылке.

— Что-то здесь не так, — сказала она. — Тебе не кажется?

Харри посмотрел на грабителя. Затем на Стине. И понял — именно этот кадр заставлял его раз за разом просматривать запись в поисках того, что все время было там, но постоянно ускользало. Ускользало оно и теперь.

— Ну и что же это? — спросил он. — Что ты видишь такого, чего не вижу я?

— Попробуй догадаться.

— Да я уже миллион раз пробовал.

— Пусть картинка хорошенько отпечатается у тебя на сетчатке. Закрой глаза, надави на веки и запомни, какой остался след.

— Но, честно говоря…

— Да ладно тебе, Харри, — улыбнулась она. — Ведь это же и есть — расследование, не так ли?

Он в легком недоумении уставился на девушку, однако пожал плечами и попытался сделать так, как она сказала.

— Ну, Харри, и что ты видишь?

— Внутреннюю сторону век.

— Сосредоточься. Что здесь мешает, что не так?

— Он и она, что-то в них, в том… как они расположены по отношению друг к другу, что ли?

— Отлично. И что же не так?

— Просто… да не знаю я. Просто что-то в них не так, неправильно.

— Что значит «неправильно»?

Внезапно у Харри возникло то же чувство, что и во время визита к Вигдис Албу. Чувство, будто он проваливается. Внутренним зрением он отчетливо видел, как Стине Гретте сидит наклонившись, вероятно, для того, чтобы лучше слышать слова грабителя. И самого его, смотрящего сквозь прорези лыжной шапочки прямо в лицо человека, чью жизнь он вскоре прервет. О чем он думал? И о чем думала она? Пыталась ли она тоже в этот самый момент понять, кто он, этот человек в шапке?

— Так что же значит «неправильно»?

— Они… они…

В руках винтовка, палец на спусковом крючке. Все окружающие люди — из мрамора. Она открывает рот. Он смотрит ей в глаза сквозь прорезь прицела. Ствол упирается в зубы.

— Что — «неправильно»?

— Они… они слишком близко друг к другу.

— Браво, Харри!

Он открыл глаза. Разрозненные фрагменты увиденной им картины как будто продолжали вспыхивать и медленно проплывать мимо.

— Браво? — пробормотал он. — Что ты имеешь в виду?

— Ты сумел подобрать верные слова для того, что мы все это время видели. Именно так, Харри, верно, они слишком близко друг к другу.

— Ну да, я сам знаю, что так сказал. Но только по отношению к чему — «слишком»?

— По отношению к тому, как близко могут стоять два человека, которые никогда прежде друг друга не встречали.

— Ну и?..

— Ты когда-нибудь слышал об Эдварде Холле?

— Не слишком много.

— Он антрополог, который первым указал на зависимость между расстоянием друг от друга поддерживающих беседу людей и их отношениями между собой. Каждый случай достаточно конкретен.

— Давай-ка еще раз.

— Социальная дистанция между незнакомыми людьми составляет от одного до трех с половиной метров. Это то расстояние, которое обычно соблюдают, разумеется если ситуация это позволяет. Достаточно посмотреть на очередь на остановке транспорта или же в туалет. В Токио же, например, люди чувствуют себя комфортно и на более тесном расстоянии, однако вариации между различными культурами, как правило, незначительны.

— Но не мог же он говорить ей что-то шепотом с расстояния более чем в метр.

— Нет, однако вполне мог делать это на так называемой личной дистанции, которая составляет от метра до сорока пяти сантиметров. Ее соблюдают в общении с друзьями и приятелями. Но, как видишь, Забойщик и Стине Гретте нарушают и эту границу. Я померила расстояние — всего лишь двадцать сантиметров. Это означает, что они находятся в пределах интимной дистанции. При этом люди оказываются настолько близки друг к другу, что даже не могут держать в постоянном фокусе все лицо собеседника. Кроме того, они обязательно чувствуют его запах и даже ощущают тепло тела. Эта дистанция обычно зарезервирована за теми, кого любишь, а также за членами семьи.

— Хм, — скептически хмыкнул Харри. — Я, конечно, в восторге от широты твоих познаний, но не забывай, что эти двое находятся сейчас в особенно драматической ситуации.

— Как раз это-то и хорошо! — Беате была в таком восторге, что казалось, не держись она за подлокотники кресла, так бы и взлетела. — Без особой на то нужды люди никогда не нарушают те границы, о которых говорит Эдвард Холл. А Стине Гретте и Забойщику это как раз и не нужно.

Харри потер подбородок:

— О'кей, продолжи-ка мысль.

— Я думаю, Забойщик знал Стине Гретте, — сказала Беате. — Причем хорошо.

— Ладно, ладно. — Прикрыв лицо руками, Харри заговорил сквозь пальцы. — Итак, Стине была знакома с профессиональным банковским грабителем, который осуществляет прекрасно спланированный налет, после чего убивает ее. Ты ведь понимаешь, к чему нас приводит подобное заключение, не так ли?

Беате кивнула:

— Я сейчас же проверю, что мы можем отыскать на Стине Гретте.

— Прекрасно. А после этого мы потолкуем с тем, кто был с ней на чрезвычайно интимной дистанции.

Глава 18

Прекрасный день

— Неприятное место, — сказала Беате. — У меня прямо мурашки по коже.

— Когда-то здесь у них был один известный пациент — Арнольд Юклерёд, — откликнулся Харри. — Он говорил, что здесь помещается мозг больного чудовища — психиатрии. Так значит, тебе ничего не удалось накопать на Стине Гретте?

— Нет. Безупречное поведение. По банковским счетам не похоже, чтобы у нее были денежные проблемы. Кредитными карточками пользовалась не часто — что в магазинах одежды, что в ресторанах. Никаких выигрышей на скачках или других признаков пристрастия к азартным играм. Самое экстравагантное из того, что мне удалось установить, — поездка прошлым летом в Сан-Паулу.

— А с мужем что?

— Да все то же. Солидный, здравомыслящий человек.

Пройдя за ворота психиатрической лечебницы Гэуста, они оказались на площадке, окруженной массивными зданиями из красного кирпича.

— Напоминает тюрьму, — сказала Беате.

— Генрих Ширмер, немецкий архитектор девятнадцатого века. Тот самый, что проектировал тюрьму «Ботсен», — пояснил Харри.

Вышедший им навстречу санитар отвел их в регистратуру. У него были неестественно черные — вероятно, крашеные — волосы, да и выглядел он не санитаром, а скорее музыкантом джазового ансамбля или художником-дизайнером. Что вполне соответствовало действительности.

— По большей части Гретте сидит, уставившись в окно, — рассказывал он, пока они шли по длинному коридору, ведущему к отделению Г-3.

— Он в состоянии разговаривать? — поинтересовался Харри.

— Да, вполне… — За свою вороную прическу, придававшую ему небрежный вид, санитару пришлось выложить целых шесть сотен. Откинув одну из падавших на лоб прядей, он с прищуром посмотрел на Харри сквозь стекла массивных очков в роговой оправе, на взгляд Холе, придававших ему вид настоящего «ботаника». Хотя в сочетании с прической они призваны были производить прямо противоположное впечатление на людей понимающих.

— Коллега имеет в виду, достаточно ли Гретте здоров, чтобы с ним можно было говорить о жене, — вмешалась Беате.

— Попытайтесь, — равнодушно отвечал санитар, возвращая прядь на место. — Если у него опять начнется приступ, ничего не выйдет.

Харри не стал спрашивать, как им узнать, что начинается приступ. Дойдя до конца коридора, санитар отпер дверь с глазком.

— Его что, приходится держать под замком? — спросила Беате, осматриваясь в просторной светлой комнате.

— Нет, — отрезал санитар и, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, указал на одинокую спину в белом халате, возвышавшуюся над придвинутым вплотную к окну стулом. — Я буду в дежурке слева по коридору. Предупредите, когда соберетесь уходить.

Они подошли к сидящему на стуле пациенту. Он не отрываясь смотрел в окно и при этом правой рукой что-то черкал в блокноте. Движения были медленные, угловатые и какие-то механические, как будто ручку держала не живая человеческая рука, а клешня робота.

— Тронн Гретте? — осведомился Харри.

Он не узнавал обернувшегося к ним человека. Гретте был острижен наголо, лицо осунулось, а вместо дикого блеска в глазах, испугавшего их в тот вечер на теннисном корте, их встретил спокойный и пустой, но при этом пронзительный взгляд, которым он, казалось, смотрел сквозь них. Харри и прежде приходилось видеть подобное. Так выглядели после нескольких недель отсидки заключенные, впервые отбывающие срок. Инстинктивно Харри чувствовал, что сидящий перед ними человек находится в том же состоянии. Он отбывает свой срок.

— Мы из полиции, — сказал Харри.

Гретте медленно перевел на них взгляд.

— Речь идет о налете на банк и вашей жене.

Гретте наполовину прикрыл глаза; сейчас у него был такой вид, будто он старался сосредоточиться и понять, о чем говорит с ним Харри.

— Вы разрешите задать вам несколько вопросов? — громко спросила Беате.

Гретте медленно кивнул. Беате придвинула стул и села.

— Вы можете рассказать нам о ней? — попросила она.

— Рассказать? — Голос был скрипучий, как плохо смазанная дверь.

— Да, — подтвердила Беате и ласково улыбнулась. — Нам хотелось бы знать, какой была Стине. Чем она занималась. Что любила. Какие у вас с ней были планы. Ну и все такое.

— Все такое? — Гретте посмотрел на Беате. Затем отложил ручку. — Мы хотели завести детей. Вот такие были планы. Искусственное оплодотворение. Она надеялась, что будут близнецы. «Двое и еще двое», — постоянно твердила она. Двое и еще двое. Мы как раз должны были начать. Как раз теперь. — Его глаза налились слезами.

— Как раз теперь?

— Кажется, сегодня. Или завтра. Какое сегодня число?

— Семнадцатое, — сказал Харри. — Вы ведь долго были женаты, не так ли?

— Десять лет, — отозвался Гретте. — Если бы они не захотели играть в теннис, я бы не настаивал. Нельзя заставлять детей любить то же, что нравится их родителям, верно? Может, они предпочли бы ездить верхом. Верховая езда — это же прекрасно.

— А что она была за человек?

— Десять лет, — повторил Гретте и снова отвернулся к окну. — Мы встретились в восемьдесят восьмом. Я как раз начал изучать BI — бизнесинтеллект, а она училась в выпускном классе ниссенской гимназии. Самая лучшая девушка из всех, кого я встречал. Говорят, что лучшая женщина — та, которая досталась не тебе, или та, которую уже забыл. Но со Стине мне повезло. И я никогда не прекращал считать ее лучшей. Мы с ней съехались после месяца знакомства и были вместе каждый день и каждую ночь на протяжении трех лет. И все же я не верил своему счастью, когда она согласилась стать Стине Гретте. Разве это не странно? Если кого-то сильно любишь, кажется невозможным, чтобы так же сильно любили и тебя. Ведь должно быть наоборот, верно?

На подлокотник стула упала слеза.

— Она была доброй. Сейчас немногие способны оценить в человеке это качество. Она была верной, надежной и всегда ласковой. И мужественной. Если ей чудились внизу чьи-то голоса, а я в это время спал, она всегда сама вставала и выходила в гостиную. Я говорил ей, чтобы она будила меня: а вдруг там действительно взломщики? А она только смеялась: «Тогда я угощу их своими вафлями, и ты проснешься — ты ведь всегда просыпаешься от запаха вафель». Я и вправду всегда просыпался, когда она пекла вафли… да.

Он глубоко вздохнул, втянув воздух носом. За окном в такт порывам ветра грустно качались, будто махали руками, голые ветви берез.

— Ты должна была бы сейчас печь свои вафли, — прошептал он и попытался засмеяться, однако вместо смеха получился всхлип.

— А друзья у нее были? — спросила Беате.

Гретте все еще всхлипывал, и ей пришлось повторить вопрос.

— Она любила побыть одна, — сказал он. — Может, из-за того, что была единственным ребенком в семье. Она всегда ладила с родителями. И потом, мы с ней были всем друг для друга. Никто больше нам не был нужен.

— Может, у нее все же был кто-то, о ком вы не знали? — настаивала Беате.

Гретте посмотрел на нее:

— Что вы имеете в виду?

Беате мучительно покраснела и поспешно улыбнулась:

— Я хочу сказать, что, возможно, ваша жена не всегда рассказывала вам о том, с кем встречалась или случайно беседовала.

— Почему это? Куда вы клоните?

Беате умолкла и переглянулась с Харри. Теперь слово взял он:

— При ограблении банка мы обязаны проверить все версии, какими бы неправдоподобными они ни казались на первый взгляд. Например, кто-то из сотрудников мог быть в сговоре с грабителем. Налетчики часто заручаются помощью изнутри как при планировании, так и в процессе ограбления. Не вызывает сомнений, что преступник точно знал время пополнения банкомата. — Харри внимательно следил за выражением лица Гретте, чтобы понять, как тот воспринимает услышанное. Однако, судя по взгляду, мысли его снова где-то витали. — Мы задавали те же вопросы всем прочим сотрудникам, — на всякий случай солгал Харри.

Снаружи со стороны дерева раздался резкий птичий крик. Одинокий, жалобный. Гретте начал кивать головой. Сперва медленно, затем все быстрее и быстрее.

— Ага, — сказал он. — Теперь я вас понимаю. Вы считаете, что Стине поэтому и застрелили. Вы считаете, она была знакома с преступником. А когда он ее использовал, то застрелил, чтобы оборвать все нити. Верно?

— По крайней мере, теоретически такая возможность существует, — сказал Харри.

Гретте покачал головой и снова засмеялся — пустым, безжизненным смехом:

— Заметно, что вы не знали мою Стине. Она бы никогда на это не пошла. Да и зачем? Скоро она бы все равно получила миллионы, стоило только немного подождать.

— Что?

— Валле Бёткер, ее дед. Ему сейчас восемьдесят пять, он владелец трех многоквартирных домов в центре. Прошлым летом у него нашли рак легких, и с тех пор ему становится все хуже. Внуки его унаследуют по дому каждый.

Следующий вопрос вырвался у Харри чисто инстинктивно:

— Кому теперь достанется тот дом, что должна была унаследовать Стине?

— Другим внукам. — В голосе Гретте послышались брезгливые нотки. — А теперь вы, верно, станете проверять, есть ли у них алиби?

— А что, Гретте, по-вашему, стоило бы? — в свою очередь спросил Харри.

Гретте хотел ответить, но, встретив взгляд Харри, передумал и прикусил нижнюю губу.

— Простите, — сказал он и провел рукой по едва начавшим отрастать волосам. — Разумеется, мне бы следовало радоваться, что вы проверяете все версии. Просто все это кажется абсолютно безнадежным. И бессмысленным. Ведь если вы его и схватите, никто и ничто не вернет мне того, что я потерял. Даже если бы его приговорили к смерти. Лишиться жизни — это еще не самое страшное, что может случиться с человеком. — Харри уже знал, что за этим последует. — Худшее — лишиться того, во имя чего ты живешь.

— Ладно, — сказал Харри, поднимаясь. — Вот вам моя карточка. Звоните, если что-то вспомните. Можете также обращаться к Беате Лённ.

Гретте уже снова отвернулся к окну и не видел протянутой ему карточки; Харри пришлось положить ее на стол. За окном потемнело. Их прозрачные отражения в стекле были похожи на призраки.

— У меня такое чувство, что я его видел, — сказал Гретте. — По пятницам я прямо с работы отправляюсь в спортцентр «САТС» на Спурвейс-гате играть в сквош. Мой партнер не явился, и я прошел в тренажерный зал — потаскать тяжести, покрутить педали, ну и все такое. Но в это время там всегда столько народу, что приходится постоянно стоять в очередях.

— Знаю, — кивнул Харри.

— Когда Стине убили, я был там. В трех сотнях метров от банка. Дожидался своей очереди в душе, чтобы поехать домой и заняться ужином. Я всегда готовил ужин по пятницам. Я любил поджидать ее. Любил… ждать. Не все это любят.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что видели его? — спросила Беате.

— Я видел, как мимо меня в раздевалку прошел человек. На нем было что-то черное, свободное. Комбинезон или что-то в этом роде.

— А лыжная шапочка?

Гретте покачал головой.

— Может, кепка? — предположил Харри.

— В руках у него была какая-то шапка. Может, и лыжная. А может, кепка.

— А лицо… — начал было Харри, однако Беате его перебила:

— Какого он был роста?

— Не знаю, — пожал плечами Гретте. — Обычного. Что это значит? Ну, может, метр восемьдесят.

— Почему вы нам раньше этого не сказали? — спросил Харри.

— Потому. — Гретте уперся пальцами в оконное стекло. — Потому что, как я уже сказал, это было всего лишь ощущение. Это не он, я знаю.

— Откуда такая уверенность? — удивился Харри

— Несколько дней назад сюда приходили двое ваших коллег. Обоих звали Ли. — Он резко повернулся к Харри: — Они что, родственники?

— Нет. И что они хотели?

Гретте отдернул руку. Стекло вокруг пятнышек, оставленных пальцами, запотело.

— Они хотели проверить, не была ли Стине в сговоре с грабителем. И они показывали мне фотографии ограбления.

— И?

— На фотографиях на черном комбинезоне не было никаких меток. А у того, что я видел в спорт-центре, на спине были большие белые буквы.

— А что за буквы? — спросила Беате.

— П-О-Л-И-Ц-И-Я, — по буквам произнес Гретте, стирая со стекла пятна от пальцев. — Когда я потом вышел на улицу, то услышал полицейские сирены со стороны Майорстюа. Помнится, мне тогда пришло в голову: странно, что грабителям удается ускользнуть, когда везде так много полиции.

— Понятно. Почему вы уверены, что подумали об этом именно тогда?

— Не знаю. Может, потому, что кто-то утащил у меня ракетку для сквоша прямо из раздевалки, пока я был в зале. Потом я подумал, а не грабят ли это банк Стине? В голову всегда лезут разные подобные вещи, когда мозги ничем особо не заняты, правда? Затем я поехал домой и стал готовить лазанью. Стине любила лазанью. — Гретте попытался улыбнуться. Из глаз его опять потекли слезы.

Чтобы не видеть, как плачет взрослый мужчина, Харри остановил взгляд на листке бумаги, где Гретте что-то писал в момент их прихода.

— Вы за последние полгода снимали крупные суммы с банковского счета. — Беате говорила жестко; в голосе звучали металлические нотки. — Тридцать тысяч крон в Сан-Паулу. На что вы их потратили?

Харри с изумлением посмотрел на нее. Казалось, происходящее ничуть ее не трогает.

Гретте улыбнулся сквозь слезы:

— Мы со Стине отпраздновали там десятилетний юбилей свадьбы. Она взяла отпуск чуть раньше и поехала туда за неделю до меня. Мы впервые не виделись с ней так долго.

— Я спросила, на что вы истратили тридцать тысяч крон в бразильской валюте, — не унималась Беате.

Гретте посмотрел в окно.

— Это мое личное дело, не находите?

— А мы ведем дело об убийстве, господин Гретте.

Гретте повернулся к Беате и смерил ее долгим взглядом:

— Вас наверняка еще никто не любил. Я прав?

Лицо Беате помрачнело.

— Немецкие ювелиры в Сан-Паулу считаются лучшими в мире, — сказал Гретте. — Я купил то кольцо с бриллиантом, которое было на Стине, когда она умерла.

Пришли двое санитаров и забрали Гретте. Наступило время обеда. Харри и Беате проводили его взглядом, стоя у окна и ожидая, когда санитар и их выведет из здания.

— Весьма сожалею, — сказала Беате. — Я вела себя глупо… я…

— Все в порядке, — попытался успокоить ее Харри.

— Мы всегда проводим проверку финансовых дел всех, кто имеет отношение к ограблению, однако здесь я, похоже…

— Я же сказал, Беате, все в порядке. Никогда не жалей о том, о чем спросила, — только о том, о чем не спросила.

Наконец явился санитар и выпустил их из комнаты.

— Сколько времени он еще пробудет здесь? — спросил Харри.

— В среду его отошлют домой, — откликнулся санитар.

В машине по дороге к центру Харри спросил Беате, почему санитары всегда именно «отсылают домой» поправившихся пациентов. Они ведь не обеспечивают их перевозку, да и куда именно ему ехать, пациент решает сам. Так почему бы не говорить «отпустить домой» либо «выписать»?

У Беате не было никаких мыслей на этот счет, и Харри, поглядев на сумрачное небо, подумал, что начинает становиться старым ворчуном. Прежде он был просто ворчун.

— Он изменил прическу, — сказала Беате. — И надел очки.

— Кто?

— Санитар.

— Да? А не похоже было, что вы знакомы.

— Мы и не знакомы. Однажды я видела его на пляже у Хука. И в «Эльдорадо». И на Стортингс-гате… По-моему, лет пять назад.

Харри с интересом посмотрел на нее:

— Я и не знал, что это твой тип мужчины.

— Вовсе и не мой, — сказала она.

— Ах да, — спохватился Харри. — Как же я забыл, ведь у тебя в этом смысле мозги набекрень.

Девушка улыбнулась:

— Осло — маленький городишко.

— Ах вот как? Сколько раз ты видела меня, прежде чем пришла на работу в Управление?

— Один раз. Шесть лет назад.

— И где же?

— По телевизору. Ты тогда распутал это дело в Сиднее.

— Хм. Должно быть, это произвело на тебя впечатление.

— Помню только, мне было досадно, что из тебя сделали героя, хотя на самом-то деле ты облажался.

— То есть?

— Ты должен был отдать преступника под суд, а не убивать его.

Прикрыв глаза, Харри подумал о том, какой вкусной будет первая затяжка, когда он закурит, и даже потрогал пачку во внутреннем кармане. Вытащив сложенный листок бумаги, он показал его девушке.

— Что это? — спросила она.

— Та страничка, на которой Гретте что-то черкал.

— «Прекрасный день», — прочла она вслух.

— Он написал это тринадцать раз. Немного напоминает «Сияние», да?

— «Сияние»?

— Да ты знаешь — фильм ужасов. Стэнли Кубрик. — Харри бросил беглый взгляд на девушку. — Там Джек Николсон сидит в отеле и раз за разом пишет на листке одну и ту же фразу.

— Я не люблю фильмы ужасов, — тихо сказала она.

Харри повернулся к ней и хотел что-то сказать, однако счел за лучшее промолчать.

— Ты где живешь? — спросила она.

— Бишлет.

— Это по дороге.

— По дороге куда?

— В Уппсаль.

— Да? А там где?

— Ветландсвейен. Прямо возле станции. Знаешь, где находится Иорнслёкквейен?

— Да, там на углу еще такой большой желтый деревянный дом.

— Точно. Там я и живу. На втором этаже. На первом живет мать. Я выросла в этом доме.

— Я тоже вырос в Уппсале, — признался Харри. — Может, у нас есть общие знакомые.

— Наверное. — Беате посмотрела в боковое окно.

— Надо бы выяснить, — заметил Харри.

Дальше они ехали молча.

Ближе к вечеру поднялся ветер. К югу от Стада обещали бурю, а на севере страны — расширение строительства. У Харри появился кашель. Он достал свитер, который мать связала для отца, а отец, в свою очередь, преподнес ему в качестве рождественского подарка несколько лет спустя после ее смерти. «Странно, и чего это я о нем вспомнил?» — подумал Харри. Он разогрел макароны и котлеты, а потом позвонил Ракели и начал рассказывать ей о доме, в котором вырос.

По ее немногочисленным репликам он понял, что ей приятно слушать его рассказ о том, что ему было так близко. Об играх, о маленьком комоде. О том, как он выдумывал истории, глядя на узоры ковра, как будто это были сказки, записанные с помощью хитрого кода. О ящике в комоде, который, по договоренности с матерью, был исключительно его собственностью и к которому она никогда не прикасалась.

— Я хранил там свои карточки с изображениями футболистов, — рассказывал Харри. — Автограф Тома Лунда. Письмо от Сёльви — девочки, с которой встречался летом во время поездки в Ондальснес. А позже — первую пачку сигарет. Потом — пачку презервативов. Она так и пролежала у меня нераспечатанной, пока не истек срок годности. Они так пересохли, что когда мы с сестрой попытались их надувать, они все полопались.

Ракель смеялась, а Харри все рассказывал и рассказывал, нарочно, чтобы слышать ее смех.

Потом он долго бесцельно расхаживал по комнате. В новостях было все то же, что и вчера. Расширение строительства под Джелалабадом.

Харри прошел в спальню и включил компьютер. Пока он, потрескивая, загружался, Харри увидел, что пришло еще одно сообщение. Когда он прочел адрес отправителя, пульс его участился. Он открыл сообщение.

Привет, Харри.

Игра началась. В соответствии с заключением патологоанатома ты вполне мог быть там, когда она умерла. Так значит, ты поэтому продолжаешь все скрывать? Что ж, не так уж глупо. Хотя все и выглядит как обычное самоубийство. Но ведь кое-что не стыкуется, верно? Следующий ход твой.

C#MN

Харри едва не подпрыгнул от грохота и с удивлением обнаружил, что он сам со всей силы ударил ладонью по столу. Он осмотрелся в темной спальне. Харри был зол и испуган, однако больше всего его раздражало ощущение, что отправитель… где-то рядом. Харри приложил все еще ноющую ладонь к экрану монитора. Холодное стекло остудило кожу, и в то же время он почувствовал тепло, как будто там, внутри, был кто-то живой.

Глава 19

Ботинки на электрическом проводе

Элмер спешил вниз по Грёнланнслейрет, приветствуя на ходу легкой улыбкой знакомых покупателей и работников окрестных заведений. Он злился сам на себя — снова у него кончились разменные деньги. Пришлось запереть дверь магазинчика повесить табличку «Скоро вернусь», а самому опрометью бежать в банк.

Рывком распахнув дверь, он влетел внутрь, пропел свое обычное «С добрым утром!» и кинулся к автомату с талончиками на очередь. Разумеется, на приветствие ему никто не ответил, однако он уже успел к этому привыкнуть. Как же, ведь здесь работают только коренные норвежцы! У банкомата стоял человек и, по-видимому, его ремонтировал, а двое посетителей уткнулись в выходящее на улицу окно. В банке было необычно тихо. Что там такое могло случиться на улице, чего он по дороге сюда не заметил?

— Двадцать, — громко сказал женский голос, Элмер взглянул на свой талончик. На нем значилось «50», однако поскольку все окошки были свободны, Элмер подошел к тому, откуда раздался выкрик.

— Привет, Катрине, красотка, — сказал он, с любопытством поглядывая в сторону окна. — Отсыпь-ка ты мне мелочи — пятерок и по кроне.

— Двадцать один. — Элмер удивленно перевел взгляд с окна на Катрине Шойен и только теперь обратил внимание на стоящего рядом с ней мужчину. Сначала ему показалось, что перед ним чернокожий, однако потом он понял, что на мужчине просто черная лыжная шапочка-шлем с прорезями для глаз. Ствол винтовки AG-3, которую мужчина держал в руках, медленно переместился с кассирши на Элмера.

— Двадцать два, — металлическим голосом проскрежетала Катрине.

— Почему сюда? — спросил Халворсен, щурясь на раскинувшийся внизу Осло-фьорд. Ветер нещадно трепал его длинные волосы. Меньше чем за пять минут они домчались от дышащего выхлопными газами квартала Грёнланн на юго-восток столицы, в Экеберг, который возвышался над всеми районами города подобно зеленой сторожевой башне. Здесь под деревьями они отыскали уютную скамейку, с которой открывался чудесный вид на красивое старинное каменное здание, которое Харри по привычке продолжал называть Морской школой, хотя теперь в нем готовили менеджеров.

— Во-первых, потому, что здесь красиво, — сказал Харри. — Во-вторых, чтобы некоторые иногородние познакомились с историей столицы. Первый слог в названии «Осло» означает «лесистый кряж», — здесь, на Экебергском кряже, мы сейчас и сидим. А второй слог — «равнина», «долина», которую ты видишь у нас под ногами. — Он указал рукой. — Ну, а в-третьих… Мы с тобой каждый день видим этот холм из окна. Не пора ли наконец взглянуть, что там за ним? Как по-твоему?

Халворсен не ответил.

— Я не хотел распространяться об этом в кабинете, — сказал Харри, — или же у Элмера. Мне нужно кое-что тебе рассказать. — Харри казалось, что даже сюда сильные порывы ветра доносят с фьорда солоноватый морской запах. — Я был знаком с Анной Бетсен.

Халворсен кивнул.

— Похоже, это тебя не особо удивило, — заметил Харри.

— Я допускал нечто в этом роде.

— Но есть и еще кое-что.

— Да?

Харри сунул в рот незажженную сигарету.

— Прежде чем продолжить, вынужден тебя предупредить. То, что я скажу сейчас, должно остаться строго между нами. Как раз это и может стать для тебя серьезной проблемой. Улавливаешь? Поэтому, если хочешь, я не стану ничего рассказывать, и покончим с этим. Так как, продолжать мне или нет?

Халворсен посмотрел на Харри. Если он и пытался взвесить все «за» и «против», то продолжалось это недолго. Он кивнул.

— Кто-то начал присылать мне мейлы, — сказал Харри. — В связи с этой смертью.

— Ты знаешь, кто именно?

— Не имею понятия. Адрес ничего мне не говорит.

— А, так вот почему ты спрашивал меня вчера, как определить отправителя по адресу.

— Я же ничего в этом не смыслю. А ты — дока. — Мощный ветер сводил на нет все попытки Харри прикурить. — Мне необходима помощь. Я думаю, Анну убили.

Пока холодный северо-западный ветер обрывал с деревьев на Экеберге последнюю листву, Харри рассказал о странных сообщениях от того, кто, похоже, знал столько же, сколько и они, а может, и больше. Он не упомянул о том, что если верить сообщениям, он, Харри, находился в тот вечер у Анны. Однако поведал о пистолете, который был у Анны в правой руке, хотя, судя по положению палитры, она была левшой. О фотографии в туфле. О беседе с Астрид Монсен.

— Астрид Монсен сказала, что никогда не видела Вигдис Албу и детей со снимка, — сказал Харри. — Но когда я показал ей фотографию Арне Албу в «Вестнике предпринимателя», ей хватило одного взгляда. Как его имя, она не знала, но он регулярно наносил визиты Анне. Астрид много раз видела его, когда брала почту. Приходил он обычно после обеда и оставался до вечера.

— И называл это, по-видимому, «сверхурочной работой».

— Я спрашивал Монсен, встречались ли они только в будни, и она рассказала, что иногда он заезжал за ней на машине, и они отсутствовали все выходные.

— Что ж, стало быть, любили вариации с вылазками на природу.

— Насчет вариаций ты прав, а вот насчет природы… Астрид Монсен — женщина обстоятельная и наблюдательная. Она рассказывала, что он никогда не увозил Анну из дома в теплое время года. Это заставило меня призадуматься.

— О чем? О гостинице?

— Возможно. Но гостиничный номер можно снять и летом. Ну же, Халворсен, думай. Соображай, ведь само собой напрашивается.

Выпятив нижнюю губу, Халворсен скорчил гримасу, видимо, означавшую, что он не в состоянии предложить никаких стоящих вариантов. Харри улыбнулся и выдохнул струю табачного дыма:

— Да ты же сам только что говорил о таком месте.

Халворсен изумленно поднял брови:

— Летний домик? Ну конечно!

— Правда здорово придумано?! Роскошное и укромное любовное гнездышко — ведь семья уже вернулась на зиму домой, а любопытные соседи позакрывали на ночь ставни. И всего-то в часе езды от Осло.

— И что дальше? — спросил Халворсен. — На мой взгляд, так мы не сильно продвинемся.

— Не скажи. Если нам удастся доказать, что Анна бывала в том доме, Албу в любом случае придется перейти в оборону. А для этого много не надо. Какой-нибудь отпечаток пальца. Соломинка. Наблюдательный продавец из магазинчика по соседству, который иногда доставляет товары на дом.

Халворсен потер затылок:

— А почему бы нам не взять быка за рога и просто-напросто не отыскать отпечатки Албу в квартире Анны? Ведь там их, должно быть, полным-полно.

— Едва ли они до сих пор сохранились. По словам Астрид Монсен, он неожиданно исчез примерно с год назад и не появлялся вплоть до одной из суббот в прошлом месяце. Тогда он внезапно заехал за ней на автомобиле, как бывало раньше. Монсен прекрасно помнит, потому что Анна позвонила ей и попросила в выходные прислушиваться, не лезет ли кто в квартиру.

— Считаешь, они отправились в его летний домик?

— Я считаю, — сказал Харри, бросая дымящийся окурок в урну, где он сразу же зашипел и потух, — что эта поездка, возможно, объясняет, почему в туфле у Анны оказалась эта фотография. Помнишь, в Школе полиции вас учили, как собирать технические улики?

— Да так, немного. Да и курс-то был — всего ничего. А сам ты разве не умеешь?

— Нет. В багажниках трех служебных автомобилей лежат чемоданчики со стандартными наборами. Разные там порошки, кисточки, пластмассовая фольга для снятия отпечатков, измерительная лента, карманный фонарик, пассатижи — ну, словом, всякая всячина. Я хочу, чтобы ты заказал нам на завтра одну из этих машин.

— Харри…

— Кроме того, заранее созвонись с владельцем ближайшего магазина и точно узнай, как туда проехать. Постарайся построить беседу так, чтобы у него не закралось никаких подозрений. Скажи, что ты хочешь строить дом и архитектор, с которым ты связался, сослался в качестве образца на дачу Албу. Вот ты и хочешь на нее взглянуть.

— Харри, но мы же не можем…

— Да, и не забудь прихватить ломик.

— Выслушай же ты меня, наконец! — от громкого восклицания Халворсена две чайки поднялись в небо и с резкими криками устремились в сторону фьорда. Он принялся загибать пальцы: — У нас нет разрешения на проведение обыска, у нас нет никаких улик, чтобы можно было его получить, у нас нет… по сути, ничего. Но что еще важнее, у нас — или, точнее, у меня — нет всех фактов. Ведь ты же не все мне рассказал, сознайся, Харри?

— С чего ты взял…

— Все очень просто. Твои мотивы выглядят неубедительно. Того, что ты был знаком с этой дамочкой, вовсе не достаточно, чтобы вдруг пойти на такой серьезный шаг, как проникновение в чужое жилище, рискуя при этом своей карьерой. И моей заодно. Может, ты немного и с приветом, Харри, но ведь не совсем идиот.

Харри взглянул на плавающий в урне размокший окурок:

— Сколько мы уже с тобой знакомы, Халворсен?

— Скоро два года.

— Я за это время тебя когда-нибудь подставлял?

— Два года — это не срок.

— Так я спрашиваю, подставлял?

— Конечно же да.

— Подставлял хоть раз по-крупному?

— Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно.

— О'кей. И сейчас не собираюсь. Ты прав, я не все тебе рассказываю. И ты рискуешь потерять работу, помогая мне. Но расскажи я тебе все до конца, будет только хуже. Такие вот дела. Так что придется тебе положиться на меня. А не хочешь — не надо. Можешь катиться.

Они продолжали сидеть и смотреть на фьорд. Улетевшие чайки превратились в две маленькие точки вдали.

— Ты сам-то что бы сделал? — спросил Халворсен.

— Катился бы.

Точки постепенно стали расти. Чайки повернули обратно.

Когда они вернулись в Управление, в кабинете их ждало сообщение от Мёллера с просьбой перезвонить.

— Давай-ка немного прогуляемся, — предложил он Харри, когда тот связался с ним.

— Выбирай, куда пойдем, — сказал Мёллер, когда они вышли из здания.

Харри раздумывал недолго:

— К Элмеру — мне надо купить сигарет.

Мёллер послушно последовал за Харри по слякотной тропинке через зеленый газон, разбитый между Управлением полиции и вымощенным булыжником въездом в «Ботсен». Харри давно заметил, что планировщики совершенно не считаются с тем, что люди все равно выберут кратчайший путь, где бы ни была проложена дорога. Тропинка упиралась в покосившуюся, наполовину сбитую кем-то табличку: «По газону не ходить».

— Ты уже в курсе утреннего ограбления на Грёнланнслейрет? — спросил Мёллер.

Харри кивнул:

— Интересно, что он выбрал место всего в нескольких сотнях метров от Управления.

— Ему повезло, что сигнализацию в банке как раз сейчас чинят.

— Я не верю в везение, — заметил Харри.

— Да? Думаешь, ему сообщил об этом кто-то из банка?

Харри пожал плечами:

— Или кто-то еще, кто знал о ремонте.

— Об этом известно лишь в банке и ремонтной фирме. Ну и, разумеется, у нас.

— Но ведь ты хотел со мной поговорить не о сегодняшнем налете, а, шеф?

— Нет, — сказал Мёллер, огибая урну. — Начальник полиции встречался с бургомистром. Тот весьма обеспокоен этими ограблениями.

Они уступили дорогу женщине с тремя детьми. Она что-то сердито выговаривала им усталым голосом, старательно пряча при этом глаза. В «Ботсене» начиналось время свиданий.

— Иварссон — дельный сотрудник, в этом никто не сомневается, — продолжал Мёллер. — Однако этот Забойщик, похоже, иного калибра, нежели те преступники, к которым мы привыкли. Начальник полиции считает, что на этот раз обычные методы едва ли сработают.

— Видимо, нет. Ну и что? Одной гостевой победой больше, одной меньше — это не катастрофа.

— Гостевой победой?

— Нераскрытым делом. Жаргон футбольных фанатов, шеф.

— Нет, Харри, в этом деле ставки выше. Журналисты совсем озверели — весь день нам проходу не дают. Они твердят, что это новый Мартин Педерсен.[21] А в электронной версии газеты «VG» каким-то образом пронюхали, что мы называем его Забойщиком.

— Старая история, — процедил Харри, переходя улицу на красный свет; Мёллер, чуть посомневавшись, последовал за ним. — В определении наших приоритетов последнее слово остается за журналистами.

— Да, но они забывают, что он уже совершил одно убийство.

— Зато дело об убийстве, о котором никто не пишет, скоро прекращают.

— Нет! — предостерегающе поднял руку Мёллер. — И не будем возвращаться к этой теме.

Харри пожал плечами и перешагнул через поваленный ветром газетный щит. Сама газета лежала рядом; ветер в бешеном темпе листал ее страницы.

— Так чего же ты хочешь? — спросил Харри.

— Разумеется, начальника полиции прежде всего волнует престиж. Какое-нибудь ограбление почты публика забывает обычно еще раньше, чем закроют дело. И никого не заботит, что преступник так и не найден. Но сейчас мы находимся под пристальным вниманием. И чем больше разговоров о налетах на банки, тем сильнее это разжигает всеобщее любопытство. Мартин Педерсен был обычным человеком, который просто делал то, о чем многие осмеливаются лишь мечтать. Заурядный нарушитель закона, этакий современный Джесси Джеймс. Так создаются мифы, рождаются образы героев и появляются имитаторы, которые тоже не прочь ограбить какой-нибудь банк. Пока пресса писала о Мартине Педерсене, число налетов на банки по всей стране намного выросло.

— То есть они опасаются, что этот пример распространится, подобно заразе. Что ж. Вполне понятно. Ну а я-то тут при чем?

— Никто не сомневается в том, что Иварссон — дельный сотрудник. Он обычный дисциплинированный полицейский, который никогда не преступит определенную черту. Но Забойщик — не обычный грабитель. Словом, начальник полиции пока что недоволен достигнутыми результатами. — Мёллер кивнул в сторону тюрьмы. — Он слышал об эпизоде с Расколем.

— Хм.

— Я был на ланче у него в кабинете, и там прозвучало твое имя. Даже несколько раз.

— Господи, я что, должен чувствовать себя польщенным?

— Во всяком случае, тебе прежде уже удавалось добиваться успеха в расследовании, используя нетрадиционные методы.

Харри криво улыбнулся:

— Милая характеристика, однако она скорее подходит летчику-камикадзе.

— Короче говоря, Харри, вот тебе мой сказ. Отложи все прочие дела и, если тебе понадобятся еще люди, обращайся прямо ко мне. Иварссон, как и раньше, продолжает работать со своей командой. Но надеемся мы в первую очередь на тебя. И еще одно… — Мёллер почти вплотную приблизился к Харри. — Тебе дается карт-бланш. Если даже ты где-то выйдешь за установленные рамки, мы готовы закрыть глаза. Разумеется, если не выносить сор из избы.

— Хм. Кажется, понимаю. А если все же не удастся?

— Пока сможем, мы тебя прикроем. Однако, разумеется, всему есть границы.

Элмер оглянулся на звон колокольчика над дверью и кивнул на маленький приемник, стоявший перед ним на прилавке:

— А я-то всегда считал, что Кандагар — это вид лыжных креплений. Пачку «кэмела»?

Харри кивнул. Элмер убавил звук радио, и голос репортера слился с уличным шумом — проезжающими машинами, треплющим маркизу ветром, шуршанием по асфальту опавшей листвы.

— А твоему коллеге? — Элмер кивнул на оставшегося у двери Мёллера.

— Ему подавай летчика-камикадзе.

— Вот как?

— Да, но он забыл спросить, сколько тот стоит, — сказал Харри, затылком ощущая кривую усмешку Мёллера.

— И почем же теперь камикадзе? — позволил себе поинтересоваться владелец киоска, отсчитывая Харри сдачу.

— Если остается в живых, то потом делает что хочет, — ответил Харри. — Это единственное условие, которое он выдвигает и при котором согласен работать.

— Что ж, не так дорого, — заметил Элмер. — Удачного вам дня, господа.

На обратном пути Мёллер пообещал переговорить с начальником полиции о том, чтобы Харри получил разрешение работать с делом Эллен еще три месяца. Разумеется, если Забойщика поймают. Харри кивнул. Перед табличкой «По газону не ходить» Мёллер замешкался.

— Это ведь самый короткий путь, шеф.

— Угу, — согласился Мёллер. — Но так ботинки пачкаются.

— Делай как знаешь, — сказал Харри и решительно зашагал по лужайке. — Мои и так уже грязные.

Сразу после поворота на Ульвойе пробка рассосалась. Дождь прекратился, и уже у Льяна асфальт был сухим. За ним шоссе расширялось до четырех полос, машины набирали скорость, и их поток устремлялся вперед подобно вырвавшемуся на волю весеннему паводку. Харри покосился на Халворсена, размышляя, когда же тому надоест душераздирающий скрип, однако тот, по-видимому, ничего не слышал, ибо слишком буквально воспринимал звучащий по радио призыв Трейвиса:[22]

— «Sing, sing, siiing!»[23]

— Халворсен…

— «For the love you bring…»[24]

Харри уменьшил звук радио, и Халворсен непонимающе взглянул на него.

— Дворники, — сказал Харри. — Выключишь ты их наконец?

— Ах да. Извини.

Дальше они ехали в молчании. Миновали съезд на Дрёбак.

— Что ты сказал продавцу? — поинтересовался Харри.

— А тебе не все равно?

— Но он, стало быть, точно помнит, что доставлял продукты в дом Албу в четверг пять недель назад?

— Во всяком случае, так он мне сказал.

— Еще до того, как Албу там сам появился?

— Он сказал, что часто заходит в дом сам.

— Выходит, у него есть ключ?

— Харри, когда задаешь вопросы под таким неубедительным предлогом, надо и меру знать.

— А какой был предлог?

Халворсен вздохнул:

— Губернский опрос.

— Губернский… что?

— …опрос.

— А что это такое?

— Сам не знаю.

После съезда с главной дороги до Ларколлена пришлось тащиться еще тринадцать километров и четырнадцать раз поворачивать.

— У красного дома за заправкой — направо, — вслух вспоминал Халворсен, сворачивая на гравиевую дорожку.

— Ну очень много душевых ковриков, — пробормотал Харри пятью минутами позже, когда Халворсен остановил машину и указал на стоящий между деревьями гигантских размеров рубленый дом. Больше всего он походил на хутор-переросток, выстроенный по ошибке не на высокогорном пастбище — сеттере, — а на берегу моря.

— Похоже, людей здесь нет, — сказал Халворсен, оглядывая соседние дома. — Одни чайки. Чертовски много чаек. Вероятно, где-то поблизости тут свалка.

— Хм. — Харри посмотрел на часы. — Все же давай припаркуемся чуть подальше.

Дорожка заканчивалась площадкой для разворота. Халворсен выключил зажигание; Харри распахнул свою дверцу и выбрался из машины. Потягиваясь, чтобы размять затекшую спину, он прислушивался к крикам чаек и рокоту разбивавшихся о скалы волн, доносившемуся с берега.

— Ах-а-ха, — вдохнул полной грудью Халворсен. — Да, это тебе не столичный воздух. Что скажешь?

— Ну еще бы, — подтвердил Харри, нащупывая в кармане сигареты. — Чемоданчик взял?

По дороге к дому Харри обратил внимание на большую желтовато-белую чайку, сидящую на заборном столбе. Пока они проходили мимо, голова ее медленно поворачивалась следом. Всю дорогу до дома Харри спиной ощущал ее взгляд.

— Это будет нелегко, — заметил Халворсен, когда они поближе рассмотрели массивный замок. Сняв кепку, он повесил ее на кованый фонарь над тяжелой дубовой дверью.

— Н-да. Что ж, начинай. — Харри прикурил сигарету. — А я пока что здесь осмотрюсь.

— Слушай, — сказал Халворсен, открывая металлический чемоданчик, — а с чего это вдруг ты стал курить куда больше прежнего?

Харри на мгновение остановился и посмотрел на лес:

— Чтобы у тебя наконец появился шанс догнать меня на велотренажере.

Почерневшие от времени бревна, толстые оконные переплеты. Все в этом доме выглядело надежным и неприступным. Харри даже прикинул, не стоит ли попытаться проникнуть внутрь через внушительных размеров каменную печную трубу, однако сразу же отбросил эту мысль. Он пошел по тропинке, которую дожди превратили в раскисшее глиняное месиво. Но он живо представил себе, как летом детские ножки бегут по ней, согретой ярким солнцем, к пляжу за «бараньими лбами».[25] Остановившись, он прикрыл глаза и некоторое время постоял так, прислушиваясь. Жужжание насекомых, шелест высокой травы на ветру, обрывки песни по радио — ее звуки то становились громче, то умолкали в такт порывам ветра, испуганный плач ребенка на берегу. Ему десять лет, он потихоньку бредет в магазин за молоком и хлебом, мелкие камушки набились ему в башмаки. Однако он лишь стискивает зубы — он решил за лето закалить ноги, чтобы в городе бегать босиком наравне с Эйстейном. По дороге домой тяжелый пакет с продуктами будто вдавливает его в гравиевую дорожку, он идет как по раскаленным углям. Пытается сконцентрировать взгляд на каком-нибудь предмете впереди — на крупном камне, на листочке — и говорит себе: мне бы только дотуда добраться, только бы одолеть еще и этот кусочек пути. Когда он возвращается домой через добрых полтора часа, оказывается, что молоко уже скисло на солнце. Мать сильно ругается. Харри открыл глаза. По небу неслись темные, мрачные тучи.

В жухлой траве у края дороги он нашел следы автомобильных колес. Глубокие грубые отпечатки протектора свидетельствовали, что они оставлены тяжелым внедорожником типа «лендровера». Выпавшие за последние дни дожди полностью исключали, что следам может быть несколько недель. Скорее всего, автомобиль приезжал сюда всего пару дней назад.

Оглядевшись по сторонам, он подумал, что ничто не выглядит столь уныло, как летняя дача осенью. По дороге к дому он кивнул чайке.

Халворсен с электронной отмычкой в руках согнулся в три погибели над замком, тихо кряхтя и чертыхаясь.

— Ну как дела?

— Плохо. — Халворсен выпрямился и отер со лба пот. — Это не стандартный замок. Без лома нам с ним не сладить.

— Никакого лома. — Харри почесал в затылке. А под половиком смотрел?

Халворсен вздохнул:

— Нет. И не собираюсь.

— Почему?

— Потому что на дворе новый век, и ключи под половик уже давно никто не кладет. Особенно в домах миллионеров. Так что если хочешь, можешь рискнуть и поставить сотню, что он там. Я бы на твоем месте не стал, да и вообще отказался бы от этой затеи. Ну что?

Харри кивнул.

— Отлично, — сказал Халворсен и присел на корточки, готовясь собирать чемоданчик.

— Я имел в виду, что согласен поставить сотню, — пояснил Харри.

Халворсен с подозрением взглянул на него снизу вверх:

— Издеваешься?

Харри покачал головой.

Халворсен взялся за край коврика из искусственного волокна.

— Ну с богом! — пробормотал он, отдергивая коврик. Три муравья, два рачка и уховертка очнулись от спячки и закопошились на сером камне крыльца. Никакого ключа, однако, не было.

— Иногда ты бываешь жутко наивным, Харри, — сказал Халворсен, протягивая к нему руку ладонью вверх. — Сам посуди, с чего ему оставлять ключ?

— А вот с чего. — Харри не обратил внимания на жест напарника, поскольку в этот момент внимательно разглядывал кованый фонарь у двери. — Молоко может скиснуть, если будет стоять на солнце. — Подойдя к фонарю, он начал отворачивать крышку.

— О чем это ты?

— Продукты доставили сюда за день до приезда Албу, не так ли? Само собой разумеется, их занесли в дом.

— Ну и что? Может, у хозяина магазина есть запасной ключ?

— Не думаю. Мне кажется, Албу пытался исключить любую случайность и подстраховаться, чтобы никто не вломился в дом, когда он был там с Анной. — Он сдвинул в сторону крышку и заглянул внутрь: — А теперь мне это даже уже и не кажется.

Халворсен, недовольно бурча, убрал руку.

— Знакомый запах, — отметил Харри, входя в гостиную.

— Зеленое жидкое мыло, — определил Халворсен. — Кто-то позаботился о том, чтобы хорошенько здесь прибраться.

Массивная мебель, старинные предметы крестьянского быта и величественный стеатитовый камин наводили на мысли о Пасхе. Харри пересек гостиную и подошел к сосновому стеллажу, на котором стояли книги. Скользя взглядом по названиям на потертых переплетах, он поймал себя на мысли, что, несмотря на внешний вид, их здесь никогда никто не читал. Вероятно, они были куплены оптом в каком-нибудь букинистическом магазине в Майорстюа. Старые альбомы. Выдвижные ящики. В них — коробки сигар «Кохиба» и «Боливар». Один из ящиков был заперт.

— А ведь люди старались, мыли, — с осуждением заметил Халворсен. Харри обернулся и увидел, что коллега показывает на цепочку мокрых грязных следов, протянувшуюся за ним по полу.

Они сняли обувь в прихожей, нашли на кухне половую тряпку и, пока вытирали следы, договорились, что Халворсен возьмет на себя гостиную, а Харри — спальни и ванную.

Все свои теоретические познания насчет проведения обыска Харри почерпнул как-то в пятницу на послеобеденной лекции в душной аудитории Школы полиции. В тот момент, помнится, ему, как, впрочем, и всем остальным курсантам, больше всего хотелось сбежать домой, принять душ и отправиться на прогулку в город. Никаких учебников по данному предмету у них не было, зато был старший инспектор по фамилии Рёкке. С тех пор при проведении обысков Харри руководствовался единственным советом, полученным тогда от него: «Никогда не думай о том, что именно ты ищешь. Думай о том, что находишь. Почему оно там оказалось? Должно ли оно быть там? Что это значит? Это все равно что читать — если, видя перед собой «к», ты думаешь об «л», никогда не сможешь прочесть ни единого слова».

Первое, что увидел Харри, войдя в одну из спален, была огромная двуспальная кровать с ночным столиком, на котором красовалась фотография господина и госпожи Албу. Не особо большая, она, однако, сразу же бросалась в глаза: других фотографий в комнате не было, к тому же она смотрела прямо на дверь.

Харри открыл дверцу одного из шкафов. В нос ему сразу же ударил запах чужой одежды. Это были не повседневные вещи, которые носят на даче, а парадные смокинги, сорочки и несколько строгих костюмов. А также пара туфель для гольфа с шипами.

Харри методично осмотрел все три шкафа. Ему уже столько раз приходилось заниматься подобной работой, что ни вид, ни ощупывание чужих личных вещей ничуть его не смущали.

Сев на кровать, он принялся разглядывать снимок на ночном столике. На заднем плане были лишь небо и море, однако по тому, как падал свет, Харри определил, что фотография сделана где-то в южных краях. Арне Албу был загорелым, и глаза его сияли все тем же мальчишеским задором, который Харри уже успел подметить в ресторане на Акер-Брюгге. Жену он крепко обнимал за талию. Настолько крепко, что верхняя часть туловища Вигдис Албу даже немного отклонилась в сторону.

Харри отдернул покрывало и одеяло на кровати. Если Анна побывала в этой постели, они, без сомнения, найдут здесь ее волосы, частицы кожи, следы слюны или секреции. А скорее всего, все вместе. Однако, как он и предполагал, ничего этого здесь не было. Проведя рукой по жесткой накрахмаленной простыне, он нагнулся к подушке и понюхал ее. Белье было свежим. Черт!

Он выдвинул ящик ночного столика. Пачка жевательной резинки, нераспечатанная упаковка паралгина, колечко для ключей с ключом и латунной пластиной с инициалами АА, фотография голого младенца, изогнувшегося на пеленальном столике, как гусеница, и швейцарский армейский складной нож.

Харри хотел было взять в руки нож, как вдруг услышал одиночный пронзительный крик чайки. Он невольно вздрогнул и посмотрел в окно. Сидевшей на столбе птицы не было. Он уже готов был продолжить поиски, когда внезапно с улицы донесся отрывистый собачий лай.

В следующий момент в дверях возник Халворсен:

— Сюда кто-то идет.

Сердце учащенно забилось.

— Я беру обувь, — сказал Харри. — А ты захвати чемоданчик и инструменты.

— Но…

— Когда они войдут, мы выпрыгнем в окно. Скорее!

Тявканье снаружи становилось все громче и сильнее. Харри кинулся в прихожую, а Халворсен, встав на колени перед сосновым стеллажом, не глядя швырял в чемоданчик разные кисточки, порошки и ленты для снятия отпечатков. Собачий лай звучал уже так близко, что в паузах можно было различить грозное низкое рычание. На крыльце послышались шаги. Дверь так и осталась незапертой, однако теперь уже поздно что-то предпринимать — он мог быть застигнут с поличным! Харри стоял, затаив дыхание. Он приготовился к столкновению — может, это даст Халворсену шанс уйти незамеченным. Харри не хотелось иметь на совести еще и его увольнение.

— Грегор! — крикнул мужской голос за дверью. — Вернись!

Собачий лай немного отдалился, и Харри услышал, как мужчина спускается с крыльца.

— Грегор! Оставь косуль в покое!

Харри сделал два шага вперед и осторожно повернул задвижку замка. Потом подобрал ботинки и скользнул в гостиную; снаружи раздалось бренчание ключей. Когда распахнулась входная дверь, он как раз прикрывал за собой дверь спальни.

Халворсен, сидя на полу у окна, смотрел на Харри широко распахнутыми от страха глазами.

— В чем дело? — шепотом осведомился Харри.

— Я уже вылезал из окна, как вдруг появился этот бешеный пес, — шепнул в ответ Халворсен. — Громадный ротвейлер.

Выглянув наружу, Харри едва не уткнулся в огромную распахнутую пасть собаки, которая стояла на задних лапах, передними упираясь в стену под окном. При виде Харри пес зашелся сумасшедшим лаем и начал прыгать, стараясь его достать. С белоснежных клыков его стекала слюна. Из гостиной послышались тяжелые шаги. Харри опустился на пол рядом с Халворсеном.

— В нем всего-то килограммов семьдесят, не больше, — шепнул он коллеге. — Плевое дело.

— Пожалуйста, ты первый. Я видел в фильме «Виктор», как нападает ротвейлер.

— Хм.

— На одной из репетиций им не удалось справиться с псом. Кинологу, который изображал бандита, пришлось заново пришивать кисть.

— Я думал, они надевают специальную защиту.

— Защита была.

Они прислушались к яростному лаю за окном. Шаги в гостиной стихли.

— Ну что, может, просто выйдем и поздороваемся. Все равно это лишь вопрос времени, пока…

— Т-с-с!

Снова донесся звук шагов. Они приближались к спальне.

Халворсен зажмурился, как будто он уже смирился с предстоящим унижением. Когда он открыл глаза, то увидел Харри, прижимающего указательный палец к губам.

Раздавшийся затем голос прозвучал откуда-то из-за окна:

— Грегор! Ко мне! Мы едем домой!

Собака тявкнула еще пару раз, затем внезапно стало тихо. Единственное, что слышал Харри, — тяжелое частое дыхание, его собственное или Халворсена, этого он не знал.

— Чертовски послушные эти ротвейлеры, — шепнул Халворсен.

Они дождались звука трогающейся с места машины и только тогда вышли в гостиную. Харри успел увидеть, как в конце подъездной дорожки мелькнула задняя часть джипа «чероки» цвета морской волны. Халворсен рухнул на софу и запрокинул голову.

— О господи! — простонал он. — У меня перед глазами уже мелькали картины нашего позорного бегства в Стейнхьер. Какого дьявола ему здесь понадобилось? И пробыл-то он не больше двух минут. — Он снова вскочил. — Как думаешь, он не вернется? Может, просто решил заскочить в магазин?

Харри покачал головой:

— Они поехали домой. Такие, как он, собак своих не обманывают.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Когда-нибудь он вот так же крикнет: «Ко мне, Грегор! Мы едем к доктору тебя усыплять». — Харри осмотрелся, затем подошел к стеллажу, остановился и начал водить пальцем по корешкам книг, начиная с самой верхней полки.

Халворсен, мрачно глядя куда-то в сторону, кивнул:

— И Грегор послушно побежит, виляя хвостом. Надо же, как это у них, у собак, устроено.

Харри прекратил свое занятие и слегка усмехнулся:

— Что, Халворсен, небось сожалеешь, что ввязался?

— Не больше, чем обо всем остальном.

— Смотри-ка, ты заговорил прямо как я.

— А это и есть ты. Я цитирую твои слова после того, как мы купили кофеварку. Что ты там ищешь?

— Не знаю, — откликнулся Харри, доставая с полки толстую книгу большого формата и раскрывая ее. — Смотри-ка, альбом с фотографиями. Интересно.

— Ну и что там? Снова меня за нос водишь?

Харри указал на пол у себя за спиной, продолжая листать альбом. Халворсен выпрямился, посмотрел в ту сторону и все понял. Сырые отпечатки обуви вели по прямой от двери к полкам, где стоял сейчас Харри.

Харри поставил альбом на место, достал другой и принялся просматривать страницу за страницей.

— Вот оно! — внезапно воскликнул он и поднес альбом к самому лицу. — Точно!

— Что-то нашел?

Харри разложил альбом на столе перед Халворсеном и указал на одну из шести фотографий, расклеенных на черном листе. С нее улыбались женщина и трое детей, лежащие на пляже.

— Тот же самый снимок, что я нашел в туфле у Анны, — сказал Харри. — Теперь понюхай его.

— Зачем мне нюхать, когда и так все ясно — везде воняет клеем.

— Правильно. Он вклеил снимок только что — слегка потяни и почувствуешь, что клей еще не застыл. Нет, ты саму фотографию понюхай.

— О'кей. — Халворсен едва не прикоснулся носом к улыбкам. — Пахнет… химикатами.

— Да, но какими?

— Ну так, как пахнут только что проявленные фотографии.

— Снова правильно. И что из этого можно заключить?

— Что он… э-э, любит вклеивать фотографии?

Харри взглянул на часы. Если Албу отправился прямо домой, он будет там через час.

— Все объясню в машине, — сказал он. — Считай, у нас появилась улика, которой нам так не хватало.

Когда они добрались до шоссе Е-6, снова пошел дождь. Огни встречных машин отражались от мокрого асфальта.

— Теперь мы знаем, откуда взялась фотография, которая была у Анны в туфле, — сказал Харри. — Думаю, Анна улучила момент и вырвала ее из альбома, когда они в последний раз были в загородном доме.

— Но зачем ей понадобилась эта фотография?

— Бог знает. Может, чтобы все время видеть, что стоит между ней и Арне Албу. Чтобы лучше понимать его. Или для того, чтобы прокалывать их иголками.

— И когда ты показал ему фотографию, он догадался, откуда она ее взяла?

— Разумеется. Отпечатки шин «чероки» на подъезде к дому те же, что и оставленные ранее. Это доказывает, что он уже приезжал сюда максимум пару дней назад, может, даже вчера.

— Чтобы вымыть все в доме и стереть отпечатки пальцев?

— И чтобы проверить то, о чем догадывался, — что в альбоме не хватает одной фотографии. Вернувшись домой, он отыскал негатив снимка и отправился прямиком в фотоателье.

— Наверняка в такое, где фотографии бывают готовы в течение часа. А сегодня приехал и вклеил ее на место старой.

— Угу.

Из-под колес шедшего впереди трейлера вырвался фонтан масляных брызг, вмиг заливших все ветровое стекло; лихорадочно заработали дворники.

— Да, Албу далеко зашел, стремясь скрыть следы своих любовных похождений, — сказал Халворсен. — Но неужели ты всерьез думаешь, что он мог убить Анну Бетсен?

Харри вглядывался в логотип на задней дверце трейлера. «AMOROMA — вечно твой».

— Почему бы и нет?

— Мне он показался непохожим на убийцу. Хорошо образованный, порядочный, солидный отец семейства с незапятнанной репутацией, создал собственное дело.

— Но жене-то он изменял.

— А кто не изменяет?

— Вот именно, кто не изменяет, — медленно повторил Харри. И внезапно взорвался: — Мы что, так и будем тащиться за этим трейлером до самого Осло и ловить его дерьмо?

Халворсен взглянул в зеркало заднего вида и перестроился в левый ряд:

— И какой же у него был мотив?

— Вот давай и поинтересуемся, — предложил Харри.

— Как ты себе все это представляешь? Приедем к нему домой и спросим? Сознаемся, что добыли улики незаконно и вообще мы с ним одного поля ягоды?

— Ты можешь не ездить, я все сделаю сам.

— И чего ты этим добьешься? Если выяснится, что мы проникли в его дом, не имея ордера на обыск, любой судья в этой стране сразу же закроет дело.

— Именно поэтому.

— Именно… Извини, Харри, но я уже начинаю уставать от всех этих загадок.

— Раз у нас нет ничего, что можно использовать в качестве доказательства по этому делу, надо его спровоцировать и добыть то, что нам нужно.

— Тогда уж правильней было бы отвести его в комнату для допросов, усадить в удобное кресло, угостить нашим эспрессо и включить запись.

— Нет. Нам ни к чему записывать всю ту ложь, что он наговорит нам на пленку, — ведь мы не можем использовать то, что знаем сейчас, чтобы его уличить. Нам нужен союзник. Тот, кто мог бы разоблачить его вместо нас.

— И кто этот союзник?

— Вигдис Албу.

— Ага. А каким образом…

— Если Арне Албу действительно ей изменял, то шансы, что она досконально разберется в этом деле, достаточно велики. Равно как и что она непременно добудет необходимую нам информацию. А мы ведь знаем еще кое-что, чтобы ей помочь.

Халворсен вывернул зеркало заднего вида так, чтобы фары трейлера, который теперь повис у них на хвосте, не слепили его:

— Харри, ты и вправду считаешь, что это достойный способ?

— Нет. Знаешь, что такое анаграмма?

— Понятия не имею.

— Игра в буквы и слоги. Например, слово, которое с начала и с конца читается одинаково. Посмотри в боковое зеркальце на трейлер, который едет за нами. AMOROMA. С какого бы конца ты это ни прочел, получится одно и то же.

Халворсен хотел было что-то сказать, однако передумал и лишь укоризненно покачал головой.

— Отвези меня к «Шрёдеру», — попросил Харри.

В душной атмосфере зала витали запахи пота, табачного дыма, промокшей одежды и громкие голоса посетителей, требовавших принести еще пива.

Беате Лённ облюбовала себе тот же столик, что и Эуне. Заметить ее здесь было так же трудно, как зебру в коровнике.

— Долго ждешь? — спросил Харри.

— Не очень, — солгала она.

Перед ней стояла, очевидно, нетронутая пол-литровая кружка пива с уже давно успевшей осесть пеной. Проследив взгляд Харри, девушка подняла пиво с таким видом, будто выполняла долг.

— Пить здесь вовсе не обязательно, — заметил Харри и привычно переглянулся с Майей. — Впечатление бывает обманчивым.

— В общем, не такая уж это гадость, — сказала Беате, пригубив пиво. — Отец обычно говорил, что не доверяет людям, которые не пьют пиво.

На столике перед Харри возникли кофейник и чашка. Беате густо покраснела.

— Раньше я обычно пил пиво, — сказал Харри. — Но вынужден был завязать.

Беате пристально разглядывала скатерть.

— Это единственный недостаток, от которого я избавился, — продолжал Харри. — Я курю, обманываю, и я очень мстительный. — Он поднял свою чашку, как будто собирался чокнуться с ней. — А у тебя какие недостатки, Лённ? Кроме того, что ты помешана на видео и помнишь все лица, которые когда-либо видела?

— Их не так уж и много. — Девушка в ответ отсалютовала своей кружкой. — Если не считать сетесдальской трясучки.

— Что-то серьезное?

— Довольно серьезное. На самом деле это болезнь Хантингтона. Передается по наследству и весьма распространена в долине Сетесдаль.

— Почему именно там?

— Ну-у… это тесная долина в окружении высоких гор. Вдалеке от людных мест.

— Понятно.

— Мои отец и мать оба родом из Сетесдаля, и поначалу мать не хотела выходить за отца, поскольку у его тетки была сетесдальская трясучка. Иногда у нее внезапно случались судороги — начинала дергаться рука. Люди старались держаться от нее подальше.

— А у тебя это когда проявилось?

Беате улыбнулась:

— Когда я была маленькой, отец часто поддразнивал этим маму. Порой мы с ним в шутку дрались, я старалась как могла и лупила так сильно, что он говорил, будто у меня — сетесдальская трясучка. Я считала все это весьма забавным, мне хотелось, чтобы у меня была сетесдальская трясучка. Но однажды мать рассказала мне, что от болезни Хантингтона люди умирают. — Она задумчиво покрутила в руках свою кружку.

— А летом того же года я узнала, что такое смерть.

Харри кивнул военному моряку за соседним столиком и, не дождавшись ответного приветствия, пару раз осторожно кашлянул.

— А ты как, тоже мстительная?

Девушка недоуменно вскинула глаза:

— Что ты имеешь в виду?

Харри пожал плечами:

— Посмотри вокруг. Люди ведь без этого жить не могут. Всеми в этом мире движут два чувства — месть и расплата. И мальчишкой, над которым насмехаются в школе, а он потом вырастает и становится мультимиллионером, и грабителем банков, который считает, что общество его чем-то обделило. Взгляни хотя бы на нас. Пылающее жаждой мести общество, облекающее свои намерения в форму холодного, рационального воздаяния. Вот она — наша с тобой профессия.

— Что ж, вполне возможно, — сказала она, старательно пряча глаза. — Но ведь без наказаний общество попросту не может функционировать.

— Верно, однако тебе не кажется, что здесь не только это? Катарсис. Очищение через месть. Аристотель писал, что ужас и сочувствие, которые пробуждает в человеке трагедия, очищают его душу. Страшная мысль, не находишь? Получается, что через трагедию мести мы утоляем самые сокровенные желания своей души.

— Я не очень-то увлекаюсь философией. — Взяв кружку, девушка сделала большой глоток.

Харри понимающе кивнул:

— Вообще-то я тоже. Это так, для сведения. Ну что, вернемся к нашему делу?

— Сначала плохая новость, — сказала она. — Реконструировать лицо под маской практически не удалось. Только нос и контуры головы.

— А хорошие новости?

— Дама, которую он взял в заложницы на Грёнланнслейрет, считает, что смогла бы узнать голос налетчика. Говорит, он был необычайно высоким, в какой-то момент ей даже показалось, что это женщина.

— Хм. Что-нибудь еще?

— Да. Я побеседовала со служащими спортцентра «САТС» и кое-что проверила. Тронн Гретте пришел туда в половине третьего и ушел около четырех.

— Откуда такая уверенность?

— Когда он пришел, то расплатился за сквош с помощью карточки. Система зафиксировала время платежа — четырнадцать часов тридцать четыре минуты. Помнишь украденную ракетку для сквоша? Естественно, он заявил об этом работникам центра. Та сотрудница, чья смена была в пятницу, записала в журнал, когда именно поступила жалоба. Таким образом, получается, что Гретте покинул спортцентр в шестнадцать часов две минуты.

— Это ты считаешь хорошей новостью?

— Нет, погоди, я как раз к этому веду. Помнишь того одетого в комбинезон человека, которого Гретте видел проходящим мимо тренажерного зала?

— С надписью «Полиция» на спине?

— Я еще раз просмотрела видеозапись ограбления. Вполне вероятно, что на грудь и спину Забойщик мог приклеить липкую ленту.

— И что?

— Если тот человек действительно был Забойщиком, он мог принести с собой ленту с надписью «Полиция» и приклеить ее на комбинезон, как только пропал из поля зрения камер слежения.

— Хм. — Харри с шумом втянул в себя кофе.

— Этим можно объяснить, почему никто не заявил, что видел поблизости мужчину в абсолютно черном комбинезоне. Сразу после ограбления там полно было полицейских в черной форме.

— Ну а в спортцентре что говорят?

— Это самое интересное. Сотрудница центра помнит мужчину в комбинезоне, которого она приняла за полицейского. Он спешил, так что она подумала, что он торопится к началу своего сеанса сквоша или что-то в этом роде.

— То есть имя его не записали.

— Нет.

— Не очень-то здорово…

— Согласна, а теперь — главное. Она запомнила его, так как подумала, что он из какого-нибудь летучего отряда — уж очень пижонский у него был вид…

Беате передвинула свою кружку; Харри показалось, что по губам ее скользнула торжествующая улыбка.

— На нем был натянутый на лоб наполовину закатанный лыжный шлем. И большие темные очки, скрывающие остальную часть лица. И она сказала, что он нес черную сумку, по-видимому, очень тяжелую.

Харри поперхнулся кофе.

На электрическом проводе, протянутом между домами на Доврегата, болталась пара связанных шнурками ботинок. Фонарь на проводе честно пытался освещать брусчатку тротуара, однако осенняя мгла, казалось, высасывала силы из всех источников городского освещения. Правда, Харри этого не замечал — он и не глядя мог отыскать дорогу между Софиес-гате и «Шрёдером». Что было проверено уже не раз.

Беате составила список тех, чьи сеансы сквоша и аэробики в «САТС» приходились на время, когда там появился человек в комбинезоне; обзвонить их она собиралась завтра. Если она его и не вычислит, во всяком случае, был шанс, что кто-нибудь видел Забойщика в раздевалке, когда тот переодевался, и сумеет назвать его приметы.

Харри прошел под раскачивающимися ботинками. Он видел их здесь уже не первый год и свыкся с мыслью, что так никогда и не узнает, как они тут очутились.

Когда Харри вошел в подъезд, Али мыл лестницу.

— Ты, наверное, ненавидишь норвежскую осень, — сказал Харри, вытирая ноги. — Сплошная сырость и слякоть.

— В моем родном городе в Пакистане из-за смога дальше чем на пятьдесят метров ничего не разглядишь, — улыбнулся Али. — Круглый год.

Харри услышал далекий, но знакомый звук. По закону подлости телефоны всегда начинают звонить, когда ты их слышишь, но подойти не можешь. Он посмотрел на часы. Десять. Ракель говорила, что будет звонить в девять.

— Что до твоего чулана в подвале… — начал Али, но Харри уже летел вверх по лестнице, оставляя на каждой четвертой ступеньке отпечаток своих мартенсов.

Едва он открыл дверь, телефон умолк.

Харри сбросил ботинки и закрыл лицо руками. Затем подошел к телефону, поднял трубку. Номер гостиницы был записан на приклеенном к зеркалу желтом листке. Он отцепил листок и увидел в зеркале отражение первого послания C#MN. Он еще тогда распечатал мейл и прикрепил его на стену. Старая привычка, у них в убойном все стены были увешаны разными фотографиями, посланиями и прочими путеводными нитями, которые, если окинуть их взглядом, могли подсказать наличие неких взаимосвязей или же каким-то иным способом пробудить подсознание. У Харри не особо получалось читать текст в зеркальном изображении, но это и не требовалось:

Представим себе, что ты ужинаешь с женщиной, а на следующий день ее находят мертвой. Что будешь делать?

Раздумав звонить, он прошел в гостиную, включил телевизор и рухнул в свое кресло с высокой спинкой. Затем вдруг рывком поднялся, снова вышел в прихожую и набрал номер.

Голос у Ракели был усталый.

— Сидел у «Шрёдера», — сказал Харри. — Только что вошел.

— Я звонила, наверное, раз десять.

— Что-то случилось?

— Харри, я боюсь.

— Хм. Очень боишься?

Подойдя к дверному проему, Харри зажал трубку между плечом и щекой и с пульта убавил звук телевизора.

— Не очень, — ответила она. — Немножко.

— Когда боишься немножко, это ничего. Это только прибавляет сил.

— А что, если я очень испугаюсь?

— Ты же знаешь, я тут же приеду. Стоит тебе только сказать.

— Мы ведь уже говорили об этом, Харри, ты не можешь.

— Это даст тебе право отменить свое решение.

На экране телевизора Харри увидел человека в тюрбане и камуфляже. В его лице было что-то знакомое, кого-то он Харри определенно напоминал.

— Весь мир как с цепи сорвался, — сказала она. — Мне просто очень надо знать, что там кто-то меня ждет.

— Кто-то здесь тебя ждет.

— Но твой голос такой далекий, отстраненный.

Харри оторвался от экрана и прильнул к дверному косяку.

— Извини. Но я и вправду здесь и действительно думаю о тебе. Хотя голос и кажется отстраненным.

Она расплакалась.

— Прости, Харри. Наверное, я ужасная плакса. Знаю, ты так и думаешь. — Она перешла на шепот: — Но как же все-таки здорово, что я могу на тебя положиться.

Харри затаил дыхание. Медленно, но неуклонно надвигался приступ головной боли. Как будто кто-то стягивал череп металлическим обручем. Когда они оба положили трубки, он ощутил, как кровь бьется у него в висках.

Он выключил телевизор и включил проигрыватель, однако голос Тома Йорка сегодня казался невыносимым. Харри прошел в ванную и ополоснул лицо. Постоял на кухне, бесцельно заглянул в холодильник. Наконец он почувствовал, что не в силах дольше тянуть время, и поспешил в спальню. Оживший экран монитора отбрасывал холодные синие блики. Долгожданный контакт с окружающим миром, в результате которого он узнал, что ему пришло новое электронное сообщение. Теперь он прежде всего обращал внимание именно на это. Ужасно захотелось выпить. Сорваться с цепи. Пуститься во все тяжкие. Он высветил сообщение на экране.

Мне бы следовало проверить ее туфли. Вероятно, фотография лежала на ночном столике, и она взяла ее, когда мне пришлось отвернуться, чтобы зарядить пистолет. А с другой стороны, это даже делает игру немного увлекательнее. Немного.

C#MN

P.S. Она была испугана. Просто хочу, чтобы ты это знал.

Харри сунул руку в карман и достал кольцо с ключом и латунной пластиной с инициалами АА.

Часть III

Глава 20

Приземление

О чем думают люди, глядя в отверстие оружейного ствола? Порой мне кажется, они вообще не думают. Как та дама сегодня. «Не стреляй», — сказала она. Неужели она действительно думала, что эта ее просьба сможет что-то изменить? На карточке, приколотой к лацкану ее жакета, значилось: «Норвежский банк. Катрине Шойен». Когда я спросил ее, почему у нее такая странная фамилия, эта глупая корова, продолжая таращиться на меня, не придумала ничего лучше, как снова повторить: «Не стреляй». Тут я не выдержал, потерял над собой контроль, взревел и всадил ей пулю прямо промеж рогов.

Машины впереди, похоже, встали намертво. Спинка сиденья намокла от пота. По волне NRK «Новости постоянно» об этом до сих пор не сказали ни слова. Я смотрю на часы. При нормальном раскладе я был бы на даче в полной безопасности уже через полчаса. У машины передо мной такой мощный выхлоп, что мне приходится выключить вентилятор: Вообще-то скоро наступит время вечерних пробок, но они все-таки бывают позже. Странно. Может, впереди авария? Или все же полиция решила перекрыть все дороги? Да нет, невозможно. Сумка с деньгами лежит на заднем сиденье под курткой. Вместе с заряженной AG-3. Мотор передней машины отчаянно взревел, водитель выжал сцепление и продвинулся еще на пару метров. Снова встали намертво. От скуки я стал размышлять, что в моем положении логичнее — злиться или бояться, и тут я увидел их. По разделительной полосе шли двое — женщина в форме и высокий мужчина в сером плаще. Они внимательно вглядывались в машины справа и слева. Время от времени кто-то из них останавливался и с улыбкой перекидывался парой слов с водителем, по-видимому, непристегнутым. Вероятно, обычная рутинная проверка. Подходят ближе. По радио гнусавый голос объявляет по-английски, что температура воздуха в месте приземления выше сорока градусов, и советует принять все надлежащие меры предосторожности против солнечного удара. Я сразу начинаю потеть, хотя и знаю, что на улице скорее промозгло и холодно. Они уже прямо передо мной. Тот самый полицейский. Харри Холе. Женщина похожа на Стине. Проходя мимо, она смотрит на меня. Я с облегчением перевожу дух. Готов уже рассмеяться. И тут раздается стук в стекло. Я медленно оборачиваюсь. Жутко медленно. Она улыбается, и в этот момент я замечаю, что боковое стекло полностью опущено. Странно. Она что-то говорит, однако слова тонут в рычании мотора передней машины.

— Что? — переспрашиваю я, открывая глаза.

— Could you please put the back of your seat to an upright position. [26]

— Спинку кресла? — растерянно повторяю я.

— We'll be landing shortly, sir.[27] — Она улыбается и исчезает.

Я протираю глаза, стряхивая с себя сон, и снова все возвращается. Ограбление. Бегство. Чемодан и билет на самолет, ждущие меня в загородном доме. Эсэмэска от Принца, что путь свободен. И тем не менее некоторая нервозность, когда приходится предъявлять паспорт на контроле в аэропорту Гардермуэн. Взлет. Все прошло по плану.

Я смотрю в окно. Вероятно, я еще не совсем проснулся — в какой-то момент мне кажется, что мы пролетаем над звездами. Затем я понимаю, что это огни города, и начинаю думать о машине, которую заранее заказал в бюро проката. Или же стоит переночевать в отеле в этом большом, душном и смрадном городе и двинуться на юг завтра? Да нет, за ночь я все равно еще как следует не отдохну от перелета. Так что уж лучше сразу добраться до нужного мне места. Которое, кстати, лучше, чем его репутация. Там даже есть пара норвежцев, с которыми вполне можно поговорить. Вернуться к солнцу, морю и сладкой жизни. Вот таков план. Во всяком случае, мой план.

Я крепко сжимаю рюмку, которую успел подхватить, когда стюардесса складывала мой столик. Так почему же все-таки я не верю в успех этого плана?

Гул мотора то громче, то тише. Я чувствую, что мы действительно снижаемся. Закрываю глаза и машинально задерживаю дыхание, зная, что сейчас последует. Она. На ней то же самое платье, что и в первый раз, когда я ее увидел. Господи, я уже тоскую по ней. И то, что унять эту самую тоску было бы невозможно, невероятно, даже если бы она осталась жива, уже ничего не меняет. Поскольку в ней с самого начала все было невероятно. Скромность и необузданность. Волосы, которые, казалось бы, должны поглощать свет, а на самом деле сияют, как золото. Упрямый смех одновременно с текущими по щекам слезами. Полный ненависти взгляд, когда я овладевал ею. Лживые признания в любви и искренняя радость, когда я, на ходу выдумывая предлог, просил прощения за очередное нарушенное обещание. И так снова и снова, пока я лежу в ее постели, опустив голову на подушку, которая еще хранит отпечаток лица того, другого. Все это уже в прошлом. За миллионы лет до сегодняшнего дня. Я снова закрываю глаза, чтобы не видеть продолжения. Как я всаживаю в нее пулю. Ее зрачок, который медленно расширяется, подобно тому как распускается роза. Вытекающую из раны кровь, капли, которые тихонько капают на пол. Излом шеи, запрокинутую назад голову. И вот женщина, которую я люблю, мертва. Оказывается, все так просто. Но это по-прежнему не имеет никакого значения. Это-то и прекрасно. Все так просто и прекрасно, что едва ли со всем этим можно жить. Давление в кабине падает, а напряжение растет. Внутреннее напряжение. Невидимая сила стремится наружу, разрывая барабанные перепонки и размягчая мозг. Что-то говорит мне, что все именно так и будет. Никто меня не найдет, не вырвет у меня моей тайны. Но план все равно сорвется. Взорванный изнутри.

Глава 21

«Монополия»

Харри разбудил радиобудильник, по которому как раз начались новости. Бомбардировки стали интенсивнее. Похоже, в последнее время это превратилось в рефрен всех новостных программ.

Он постарался убедить себя, что пора вставать.

Голос по радио вещал, что с 1975 года средний вес мужчин и женщин в Норвегии увеличился соответственно на 13 и 9 килограммов. Харри закрыл глаза и стал думать о том, что однажды сказал Эуне. Что у эскапизма неоправданно дурная репутация. Постепенно он снова стал погружаться в сон. Появилось знакомое приятное ощущение теплоты и уюта, как тогда, в детстве, когда он лежал в постели и сквозь открытую дверь слышал, как отец ходит по дому и везде гасит свет — одну лампу за другой, — и с каждой новой погашенной лампой за дверью становилось все темнее и темнее.

После того как в последние недели в Осло участились случаи ограбления банков с применением насилия, банковские служащие столицы требуют организовать вооруженную охрану наиболее уязвимых отделений банков в центральной части города. Вчерашний налет на филиал «Gjensidige NOR» на Грёнланнслейрет стал еще одним звеном в цепи вооруженных ограблений, совершенных, как подозревает полиция, так называемым Забойщиком. Это человек, который застрелил…

Босые ноги Харри коснулись холодного линолеума. В лице, смотревшем на него из зеркала в ванной, было что-то от портретов позднего Пикассо.

Беате говорила по телефону. Увидев в дверях Харри, она отрицательно покачала головой. Он кивнул и хотел уйти, однако она поманила его рукой, предлагая остаться.

— В любом случае спасибо за помощь, — закончила она и положила трубку.

— Я помешал? — спросил Харри, ставя перед ней на стол чашку кофе.

— Нет, я качала головой, чтобы показать, что никаких результатов нет. Из всех мужчин, которые, по нашим сведениям, были тогда в спортцентре «САТС», только один смутно помнит человека в комбинезоне. При этом он вовсе не уверен, что видел его именно в раздевалке.

— Хм. — Харри сел и осмотрелся. Против ожиданий ее кабинет вовсе не был таким уж уютным и аккуратным. За исключением стоящего на подоконнике весьма распространенного комнатного растения, название которого, впрочем, Харри было неизвестно, здесь, как и в его собственном кабинете, полностью отсутствовали украшения. На столе Беате Харри увидел фотографию в рамке. В настоящий момент она была повернута к нему обратной стороной, однако он и так прекрасно знал, чей это портрет.

— Ты опросила только мужчин? — поинтересовался он.

— Мы ведь исходили из того, что он проник в мужскую раздевалку, где и сменил одежду, не так ли?

— А потом растворился в толпе точно таких же обычных людей. Да, конечно. Что-нибудь новенькое по вчерашнему налету на Грёнланнслейрет?

— Какое там новенькое. Скорее я бы назвала это имитацией. Тот же тип одежды, снова AG-3. Заставил заложницу говорить вместо себя. Забрал деньги из банкомата, затратив в общей сложности минуту пятьдесят секунд. Никаких следов. Короче говоря…

— Забойщик, — закончил за нее Харри.

— Что это? — Беате взяла чашку и заглянула внутрь.

— Капучино. Это тебе от Халворсена.

— Кофе с молоком? — Она недовольно поморщилась.

— Позволь, я угадаю, — сказал Харри. — Твой отец говорил, что не доверяет людям, которые не пьют черный кофе.

Он тут же пожалел о сказанном, увидев, как моментально изменилось выражение лица Беате.

— Извини, — пробормотал он. — Я не хотел… короче, дурака свалял.

— Что нам теперь делать? — поспешила разрядить обстановку Беате, водя пальцем по ручке чашки. — Мы снова оказались на старте.

Харри развалился в кресле, вытянул ноги и уставился на носки своих ботинок.

— Прямо в тюрьму.

— Что?

— Отправимся прямо в тюрьму. — Он снова выпрямился. — Хоть ты и прошла «Старт», но двух тысяч крон все равно не получишь.

— Что ты болтаешь?

— Это как в игре «Монополия». Карточки «Испытай свой шанс». Единственное, что нам остается. Попытать счастья. В тюрьме. Ты знаешь, как звонить в «Ботсен»?

— Это просто потеря времени, — сказала Беате.

Она торопливо семенила по «Кишке» рядом с Харри; голос ее, отражаясь от массивных кирпичных стен, звучал гулко.

— Вполне возможно, — отвечал Харри. — Как и вообще девяносто процентов розыскной работы.

— Я прочла все связанные с ним рапорты и протоколы его допросов. Он никогда ничего не говорит. Не считая разной философской чепухи, которая не имеет с делом ничего общего.

Харри нажал на кнопку вызова сбоку от серой стальной двери в конце туннеля.

— Слышала когда-нибудь поговорку: «Искать пропажу надо не там, где потерял, а где светлее»? Вероятно, она должна иллюстрировать человеческую глупость. А по мне, так это просто здравый смысл.

— Поднесите ваши удостоверения к камере, — велел им голос, раздавшийся из переговорного устройства.

— Ну а где я буду все это время? Ты ведь хотел беседовать с ним один? — спросила Беате, прошмыгнув в дверь вслед за Харри.

— Мы с Эллен часто так делали. Сам допрос всегда вел один из нас, а другой в это время просто сидел и слушал. Когда становилось ясно, что беседа заходит в тупик, мы объявляли перерыв. Если сначала допрашивал я, то я выходил из комнаты, а Эллен в это время начинала разговаривать с подозреваемым совсем о другом, о самых обыденных бытовых мелочах. К примеру, о том, что пора бросать курить, или же о том, какое дерьмо показывают по телевизору. Или что с тех пор, как она порвала со своим парнем, квартплата кажется ей слишком большой. Выждав некоторое время, пока они так поболтают, я заглядывал в комнату и говорил, что что-то случилось и ей надо идти.

— И что, это действовало?

— Всегда.

Поднявшись по лестнице, они оказались в запертом отсеке, дверь которого вела в тюремные коридоры. Надзиратель, показавшийся в окошке за толстым пуленепробиваемым стеклом, кивнул им и нажал на кнопку. Послышался гнусавый голос: «Дождитесь надзирателя».

Надзирателем оказался весь покрытый буграми мускулов коротышка, очень похожий на гнома, в том числе и своей корявой, вразвалочку, походкой. Он провел их в самое сердце тюрьмы — овальный зал с трехэтажной галереей по периметру, вдоль которой виднелись выкрашенные в голубой цвет двери камер. Пространство между этажами забрано стальной сеткой. Не видно ни души, а царящую здесь тишину лишь однажды нарушил звук хлопнувшей где-то двери.

Харри приходил сюда уже далеко не впервые. Тем не менее каждый раз при мысли, что за этими дверями сидят люди, которых общество сочло необходимым держать взаперти помимо их воли, у него возникало ощущение абсурда. Харри и сам не знал, почему эта мысль кажется ему столь нелепой. Скорее всего, ему просто претило это наглядное проявление официальной, узаконенной мести за совершенные преступления. Весы и меч.

Ключи на связке в руках надзирателя жалобно звякнули, когда он отпер дверь, на которой большими черными буквами было написано: «Комната свиданий».

— Пожалуйста. Если захотите выйти, просто постучите.

Они вошли внутрь, и дверь за ними захлопнулась. В наступившей тишине Харри отметил про себя раздававшийся время от времени низкий звук — это гудела одна из трубок-ламп дневного освещения, которая то гасла, то загоралась вновь. Пластиковые цветы на стенах бросали бледные тени на выцветшие, мутные акварели. В торце комнаты за столом, установленным точно посередине желтоватой стены, выпрямив спину, сидел человек. Руки его лежали на столе, а между ними виднелась шахматная доска. Волосы зачесаны назад и туго стянуты на затылке, оставляя открытыми правильной формы уши. Одет он был в хорошо отглаженный серый костюм, немного похожий на комбинезон. Хорошо очерченные брови и тень, падающая с обеих сторон прямого носа каждый раз, когда лампа гасла, составляли достаточно четкую букву Т. Но и сейчас, как тогда на похоронах, Харри прежде всего поразил взгляд этого мужчины — противоречивая смесь страдания и отсутствия всякого выражения.

Харри кивком указал Беате на стул возле двери. Сам он прошел к столу и уселся напротив Расколя.

— Спасибо, что нашли время встретиться с нами.

— Время. — Голос у Расколя оказался неожиданно высоким и мягким. — Оно здесь дешево стоит. — Говорил он на восточноевропейский манер — с твердыми «р» и отчетливо выговаривая каждое слово.

— Понимаю. Я Харри Холе, а мою коллегу зовут…

— Беате Лённ. Вы похожи на отца, Беате.

Харри услышал звук, похожий на всхлип, как будто Беате не хватало воздуха, и наполовину обернулся к ней. Против его ожиданий, лицо девушки вовсе не вспыхнуло, а наоборот, стало еще бледнее обычного. Кроме того, рот ее искривился и застыл, как будто она только что получила пощечину.

Склонившись к столу, Харри закашлялся. Лишь теперь он обратил внимание на то, что достаточно неприятное ощущение, которое могло возникнуть из-за идеально симметричного положения Расколя относительно продольной оси помещения, скрадывается благодаря одной мелочи: положению короля и королевы на шахматной доске.

— А вас где я раньше видел, Холе?

— По большей части я нахожусь поблизости от покойников, — сказал Харри.

— Ага. Похороны. Вы один из сторожевых псов господина начальника отдела, да?

— Нет.

— Стало быть, не нравится, когда вас называют его сторожевым псом. Что так, поругались?

— Нет. — Харри на мгновение задумался. — Просто мы с ним друг друга недолюбливаем. У вас, кажется, та же история?

Расколь мягко улыбнулся; в тот же самый момент лампа мигнула.

— Надеюсь, он не принял это близко к сердцу. К тому же костюм, похоже, был дешевенький.

— Думаю, больше всего пострадал не костюм.

— Он хотел, чтобы я кое-что ему рассказал. Вот я и рассказал ему кое-что.

— Что стукачей клеймят навек?

— Недурно, старший инспектор, недурно. Однако эти чернила со временем сходят. Вы играете в шахматы?

Харри предпочел не обращать внимания на то, что Расколю, как выяснилось, известно его звание. Хотя, вполне возможно, он просто догадался.

— Я вот все думаю, где вы умудрились спрятать приемник, — сказал Харри. — Я слышал, они потом здесь все вверх дном перевернули.

— А кто говорит, что я что-то прятал? Белые или черные?

— Говорят, вы все еще мозговой центр большей части крупных ограблений в Норвегии. Это по-прежнему ваше основное занятие, и определенный процент с добычи поступает на ваш заграничный банковский счет. Выходит, вы специально позаботились о том, чтобы попасть именно сюда — в отделение А в «Ботсене»? Ведь тут содержат тех, у кого короткий срок заключения. Вы встречаетесь с ними, разрабатываете план, а они затем, выйдя на свободу, осуществляют его, верно? Но как вы общаетесь, когда они освобождаются? У вас что, здесь есть мобильник или, может, компьютер?

Расколь вздохнул:

— Вы хорошо начали, старший инспектор, но теперь уже становитесь утомительным. Так мы будем играть?

— Игра скучна, — сказал Харри. — Разумеется, если на кону ничего не стоит.

— Что ж, согласен. На что будем играть?

— На это. — В руках у Харри появилось колечко с единственным ключом и латунной пластиной.

— А что это такое? — спросил Расколь.

— Никто не знает. Однако иногда стоит испытать судьбу — а вдруг то, что поставлено на кон, чего-нибудь да стоит.

— Но мне-то это зачем?

Харри перегнулся к нему через стол:

— Потому что мне вы верите.

Расколь громко рассмеялся:

— Назови мне хоть одну причину, по которой я должен тебе верить, Спиуни.

— Беате, — сказал Харри, не сводя глаз с Расколя. — Будь так добра, выйди и оставь нас одних.

Он услышал за спиной стук в дверь и немного погодя — звяканье ключей. Дверь отворилась и с громким щелчком замка закрылась опять.

— Взгляните. — Харри положил ключ на стол.

— А? — спросил Расколь, пристально глядя Харри прямо в глаза.

Харри взял в руки белого короля. Очень красивая фигура, наверняка ручной работы.

— Это инициалы человека, у которого была проблема весьма деликатного свойства. Он был богат. Имел жену и детей. Собственный дом в городе и загородную виллу. Собаку и любовницу. Все шло чертовски хорошо. — Харри покрутил фигуру в руках. — Однако со временем этот богатый человек изменился. Волею судьбы однажды он осознал, что семья — самое важное в его жизни. Он продал фирму, расстался с любовницей и поклялся самому себе и родным, что отныне будет жить только ради семьи. Единственная проблема заключалась в том, что любовница стала угрожать предать огласке их прежние отношения. Ну да, кроме всего прочего, она хотела от него денег. Но не столько из алчности, сколько по бедности. А еще потому, что завершала одну свою работу, которую искренне считала шедевром, и ей требовались средства, чтобы познакомить мир с этим произведением искусства. Она становилась все настойчивее, и вот как-то раз — ближе к ночи — он собрался ее навестить. Вечер этот был выбран им не случайно: она рассказала, что именно сегодня ждет визита своей прежней пассии. Зачем она ему это рассказала? Может, чтобы он ее приревновал? Или чтобы показать, что кроме него есть и другие мужчины, которые хотят быть с ней? Ревновать он не стал. Напротив, он торжествовал. Ему представился прекрасный случай. — Харри покосился на Расколя. Тот сидел со скрещенными на груди руками, внимательно глядя на него. — Он ждал на улице. Все ждал и ждал и смотрел на освещенные окна ее квартиры. Незадолго до полуночи ее гость ушел. Случайный человек, который — как потом выяснилось, зря — не позаботился о том, чтобы время его ухода было кем-то замечено. Однако он пробыл у Анны весь вечер. Это может подтвердить ее чуткая соседка Астрид Монсен, слышавшая, как он звонил в дверь в самом начале вечера. А вот наш с вами мужчина — нет, он звонить не стал. Наш мужчина сам открыл подъезд и сам вошел в квартиру.

Харри взял с доски черного короля и сравнил его с белым. Если не приглядываться, их можно было счесть практически идентичными.

— Пистолет не был зарегистрирован. Возможно, он принадлежал Анне, возможно, ему самому. Что именно произошло в квартире, я не знаю. Скорее всего, мир об этом так и не узнает, ибо она мертва. А в полиции ее смерть признали самоубийством и дело закрыли.

— «Я»? «В полиции»? — Расколь потрогал свою козлиную бородку. — А почему же не «мы», «у нас»? Вы что, старший инспектор, пытаетесь убедить меня, что действуете в одиночку?

— Что вы имеете в виду?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Подозреваю, что вы нарочно отослали напарницу, чтобы заставить меня поверить, будто во все это действительно посвящены только вы и я. Однако… — Он медленно соединил ладони. — Нельзя исключать, что все так и было. Еще кому-нибудь известно то, о чем знаете вы?

Харри покачал головой.

— Так чего же вам надо? Денег?

— Нет.

— На вашем месте, старший инспектор, я бы не стал торопиться с ответом. Ведь я пока еще не сказал, насколько ценна для меня ваша информация. Может статься, речь пойдет о крупной сумме. Разумеется, если вы сумеете предоставить доказательства сказанного. А наказание виновного может быть осуществлено — скажем, так — в частном порядке, без привлечения официальных властей.

— Вопрос не в этом, — возразил Харри, надеясь, что выступившие на лбу капельки пота незаметны собеседнику. — Вопрос в том, насколько ваша информация окажется ценной для меня.

— Так что ты предлагаешь, Спиуни?

— Вот что я предлагаю, — сказал Харри, держа обоих шахматных королей в одной руке. — Ничью. Вы рассказываете мне, кто такой Забойщик. А я добываю улики против человека, убившего Анну.

Расколь негромко рассмеялся:

— Ах вот оно что. Можешь идти, Спиуни.

— Подумайте об этом, Расколь.

— Не стоит. Я доверяю людям, которые охотятся за деньгами, а не каким-то там крестоносцам.

Глаза их встретились. Светильник мигнул и зашипел. Харри кивнул, поставил фигуры на стол, поднялся, подошел к двери и постучал.

— Вероятно, вы ее любили, — сказал он, стоя спиной к Расколю. — Квартира на Соргенфри-гате официально зарегистрирована на ваше имя, а я-то знаю, как туго было у Анны с деньгами.

— И что дальше?

— Поскольку это ваша квартира, я оставил распоряжение, чтобы ключ передали вам. Его должны доставить сегодня в течение дня. Рекомендую вам сравнить его с тем, что вы только что получили от меня.

— Зачем?

— Существовало всего три ключа от квартиры Анны. Один был у нее, другой она передала электрику. Этот я нашел в ночном столике загородного дома того человека, о котором вам говорил. Это третий, последний ключ. Единственный, которым мог воспользоваться убийца, если Анна действительно была убита.

За дверью послышались шаги.

— Ну и, наконец, еще кое-что. Разумеется, если, по-вашему, это подтверждает мой рассказ, — добавил Харри. — Сейчас я просто спасаю свою шкуру.

Глава 22

Америка

Если хочешь выпить, место всегда найдется. Взять, к примеру, «У Малика» на Тересес-гате. Обычный бар с гамбургерами, ни намека на то, что делало распивочную «Шрёдер» в общем-то достойным заведением. Ну да если верить слухам, гамбургеры у Малика получше, чем у конкурентов, а интерьер в индийском стиле с непременной фотографией норвежской королевской четы на самом видном месте с некоторой натяжкой можно считать не лишенным определенного простоватого шарма. Так или иначе, это была лишь жалкая забегаловка, в которую человек, готовый заплатить за выпивку в приличном месте, никогда не заглянет, чтобы накатить свои обычные пол-литра пивка.

К Харри это не относилось.

Правда, он давно уже не бывал «У Малика», но, оглядевшись по сторонам, отметил, что все здесь было по-прежнему. Эйстейн в компании нескольких собутыльников и одной собутыльницы восседал за столиком для курящих. Под аккомпанемент устаревших поп-хитов, Евроспорта и шипящего масла текла неспешная дружеская беседа о выигрышах в лотерею, последних криминальных новостях и нравственных качествах отсутствующего приятеля.

— А-а, Харри, привет! — Хриплый голос Эйстейна сумел пробиться через все прочие звуки. Тряхнув длинными сальными волосами, он вытер ладонь о штанину и протянул Харри руку.

— Это тот коп, о котором я вам говорил, ребята. Он еще пристрелил одного типа в Австралии. Прямо в лобешник закатал, верно?

— Здорово! — откликнулся один из его приятелей, лица которого Харри не видел — тот сидел, наклонившись вперед, так что длинные волосы скрывали не только лицо, но и стоящую перед ним пол-литровую кружку. — В общем, стало быть, прибрал мусор.

Харри указал на свободный столик; Эйстейн кивнул, потушил окурок, сунул в нагрудный карман джинсовой рубахи пачку табаку для самокруток и сконцентрировал все свое внимание на том, чтобы перенести на новое место, не пролив при этом ни капли, только что полученную кружку пива.

— Давненько тебя не встречал, — заметил Эйстейн, сворачивая себе новую самокрутку. — Впрочем, как и остальных ребят. Совсем их не вижу. Все разъехались, переженились, завели детей. — Эйстейн выдавил из себя сухой, горький смешок. — Стали такими правильными — куда там. Кто бы мог подумать.

— Хм.

— В Уппсале-то когда-нибудь бываешь, а? Ведь твой отец живет все в том же доме, верно?

— Да, но я к нему редко заезжаю. Иногда говорим по телефону.

— А сестренка как? Не лучше?

Харри усмехнулся:

— При синдроме Дауна, Эйстейн, улучшений не бывает. Но она, в общем-то, справляется. Живет одна в собственной квартирке в Согне.[28] Даже парень у нее есть.

— Ого! Да у нее, кажись, все получше, чем у меня.

— Ты все шоферишь?

— Н-да. Только что сменил хозяина. Прежний считал, что от меня, видите ли, плохо пахнет. Идиот чертов.

— А к компьютеру вернуться не хочешь?

— Чего ж тут не хотеть-то?! — Сдерживая горький смешок, Эйстейн чуть не поперхнулся: в этот момент он как раз заклеивал самокрутку — водил кончиком языка по краю бумажки. — Миллион в год, солидная контора — понятно, я был бы очень даже не против. Однако, Харри, поезд ушел. Время таких рок-н-ролльщиков, как я, в компьютерном мире уже давно позади.

— Я тут разговаривал с одним парнем из Норвежского банка, который отвечает у них за безопасность локальной сети. Он сказал, что ты по-прежнему слывешь пионером хакерства.

— Харри, «пионер» у нас значит «старик». Как думаешь, кому сейчас нужен отовсюду уволенный хакер, да к тому же отставший от времени лет на десять? А тут еще и этот скандал в придачу.

— Хм. Что там, собственно говоря, произошло?

— Ха! Что произошло, говоришь? — Эйстейн закатил глаза к небу. — Ты же знаешь меня. Единожды хиппи — хиппи навсегда. Нужны были бабки. Попытался взломать одну систему, которую нельзя было трогать. — Прикурив, он огляделся по сторонам, тщетно пытаясь найти пепельницу. — Ну а ты-то как? Я смотрю, пить совсем завязал?

— Пытаюсь. — Харри потянулся и взял пепельницу с соседнего столика. — Я теперь не один.

Он рассказал о Ракели, Олеге и судебном процессе в Москве. Ну и о жизни вообще. Много времени это не заняло.

Эйстейн, в свою очередь, поведал о том, как сложилась жизнь у остальных ребят, выросших вместе с ними на улицах Уппсаля. О Сиггене, переехавшем в Харестюа с дамочкой, которая, по мнению Эйстейна, была слишком хороша для него. О Кристиане, который катается в инвалидном кресле, с тех пор как попал на своем мотоцикле в аварию севернее Миннесунна. Врачи, однако, считают, что надежда есть.

— Надежда на что? — не понял Харри.

— Что снова сможет трахаться как кролик, — сказал Эйстейн и залпом допил остатки пива.

Туре по-прежнему работал учителем, но с Силией они развелись.

— Вот у кого дела не ахти, — продолжал Эйстейн. — Набрал лишних тридцать килограммов. Ей-богу! Потому-то она его и бросила. Как-то встретил в городе Торкиля. Говорит, бросил есть свинину. — Он отставил свою кружку. — Но ведь ты мне позвонил не для того, чтобы все это выслушивать, а?

— Нет, мне нужна помощь. Понимаешь, я тут веду одно дело.

— Все плохих парней ловишь? И с этим ты решил прийти ко мне? С ума сойти. — Эйстейн расхохотался, но тут же закашлялся.

— В этом деле у меня личный интерес, — сознался Харри. — Долго объяснять, но мне нужно узнать, что за тип шлет мейлы на мой личный адрес. Думаю, он делает это через анонимный сервер, расположенный где-то за границей.

Эйстейн задумчиво кивнул:

— Стало быть, у тебя проблемы?

— Может быть. А почему ты так думаешь?

— Я пьющий таксист, ни черта не смыслящий во всех этих новомодных компьютерных примочках. Что касается работы, то все мои друзья в курсе — на меня лучше не полагаться. Короче говоря, единственная причина, по которой ты пришел именно ко мне, в том, что я твой старинный приятель. Все дело в лояльности. Я умею держать язык за зубами. Верно? — Он сделал большой глоток. — Может, я и алкаш, Харри, но отнюдь не дурак. — Жадно затянувшись самокруткой, он поинтересовался: — Когда начинаем?

На Слемдаль медленно опускались вечерние сумерки. Отворилась дверь, и на крыльцо вышли мужчина и женщина. Тепло распрощавшись с провожавшим их хозяином, они спустились с крыльца на подъездную дорожку. Хруст гравия под черной блестящей обувью сливался с бормотанием парочки, вполголоса обсуждавшей угощение, хозяев и других гостей. Они были так поглощены разговором, что когда вышли из ворот и пошли по Бьорнетроккет, не обратили никакого внимания на такси, припаркованное чуть дальше по улице. Харри потушил сигарету, сделал радио погромче и услышал, как Элвис Костелло блеет свою знаменитую композицию «Watching The Detectives». На волне Р4. Он давно уже обратил внимание, что музыканты-бунтари — кумиры его молодости — с годами, как правило, оседают отнюдь не на бунтарских радиоканалах. Харри прекрасно понимал, что это может означать только одно — он тоже стареет. К примеру, вчера Ника Кейва передавали по «Девятичасовому».

Вкрадчивый голос ночного ведущего объявил следующую композицию — «Another Day In Paradise», — и Харри выключил радио. Опустив стекло, он начал вслушиваться в приглушенные звуки басов, доносящиеся со стороны дома Албу. Больше ничто не нарушало ночную тишину квартала. Вечеринка для взрослых. Деловые партнеры, соседи, однокашники по изучению BI — «бизнес-интеллекта». Не легкомысленные танцульки, но и не разухабистая пьянка, а всего понемногу: джин-тоник, «АББА», «Роллинг Стоунз». Гостям под сорок, все с высшим образованием. Харри посмотрел на часы и вдруг вспомнил о новом сообщении, которое дожидалось его, когда они с Эйстейном включили компьютер:

Мне скучно. Боишься или ты просто глуп?

C#MN.

Эйстейна он оставил у компьютера, а сам одолжил его автомобиль — заезженный «мерседес», выпущенный еще в 70-х, который заходил ходуном на «лежачих полицейских», стоило только Харри въехать в квартал дорогих вилл. И все-таки ездить на нем все еще было одно удовольствие. Увидев, что из дома выходят нарядные люди, он решил дождаться, пока последние из гостей откланяются. Затевать скандал прилюдно не стоит. Все-таки надо еще раз хорошенько все взвесить, чтобы не натворить глупостей. Харри попытался мыслить здраво, однако это «Мне скучно» без конца лезло в голову.

— Сейчас ты у меня попляшешь, — пробормотал Харри, рассматривая свою физиономию в зеркале заднего вида. — Сейчас ты у меня будешь глуп.

Дверь ему открыла Вигдис Албу. Ей вполне удался фокус, доступный лишь женщинам-иллюзионисткам: технология его показа для мужчин, подобных Харри, всегда пребудет тайной за семью печатями. Она была очаровательна. При этом единственная, насколько мог заметить Харри, перемена в ней заключалась в бирюзовом вечернем платье, прекрасно оттенявшем ее огромные — а теперь еще и широко распахнутые от изумления — голубые глаза.

— Простите, что беспокою вас так поздно, фру Албу. Но мне хотелось бы переговорить с вашим мужем.

— У нас гости, — сказала она. — Нельзя ли подождать с этим до завтра? — Она просительно улыбнулась, но Харри прекрасно видел, как ей хотелось просто захлопнуть дверь у него перед носом.

— Весьма сожалею, — сказал он. — Однако ваш муж солгал, утверждая, что не знает Анну Бетсен. Впрочем, быть может, и вы тоже. — Харри не знал, что в большей степени спровоцировало его на столь вежливый тон — неприязнь или же ее вечернее платье. Губы Вигдис Албу округлились.

— У меня есть свидетель, который видел их вместе, — продолжал Харри. — И я знаю, откуда взялась та фотография.

Женщина дважды моргнула.

— Почему… — запинаясь, пролепетала она. — Почему…

— Потому что они были любовниками, фру Албу.

— Нет, я спрашиваю, почему вы мне все это рассказываете? Кто дал вам право?

Харри открыл уже рот, готовясь ответить. Он хотел было сказать, что, как ему кажется, ей следует знать правду, потому что однажды она все равно выплывет наружу, и тому подобное. Но вместо этого молча застыл, глядя на нее. Ведь она-то прекрасно понимала, почему он все это рассказывает, а сам он, получается, и не догадывался — вплоть до настоящего момента. Он неловко закашлялся.

— Право на что, дорогая?

Харри увидел спускающегося по лестнице Арне Албу. Лоб его блестел от пота, а развязанный галстук-бабочка болтался на шее между полами расстегнутого смокинга. Харри услышал, как наверху в гостиной Дэвид Боуи пытается уверить, будто «This is not America».[29]

— Tc-c, Арне, дети проснутся, — сказала Вигдис, не сводя с Харри умоляющего взгляда.

— Э-э, да их, пожалуй, атомной бомбой не разбудишь, — протянул супруг.

— По-моему, именно это Холе сейчас и сделал, — тихо заметила фру Албу. — Видимо, в расчете на максимальный ущерб.

Харри встретился с ней взглядом.

— Что ж, — осклабился Арне Албу, обнимая жену за плечи. — А меня с собой поиграть не возьмете? — Улыбка была лукавой и в то же время открытой, почти невинной. В ней сквозила беззаботная радость мальчишки, без спросу взявшего покататься отцовский автомобиль.

— Сожалею, — сказал Харри. — Но игра окончена. У нас есть все необходимые доказательства. А в настоящий момент наш эксперт по компьютерам как раз вычисляет адрес, с которого вы посылали сообщения.

— Что это он несет? — рассмеялся Албу. — Какие доказательства? Какие сообщения?

Харри посмотрел на него:

— Тот снимок, что оказался у нее в туфле, Анна взяла из фотоальбома, когда вы с ней были в вашем загородном доме в Ларколлене несколько недель назад.

— Несколько недель? — переспросила Вигдис, оглядываясь на мужа.

— Он это понял, когда я показал ему фотографию, — сказал Харри. — Вчера он съездил в Лар-коллен и вставил в альбом копию.

Арне Албу поморщился, впрочем, не переставая улыбаться:

— Вы что, констебль, хлебнули лишнего?

— Не надо было говорить ей, что она умрет, — продолжал Харри, чувствуя, что вот-вот утратит над собой контроль. — Или уж потом не спускать с нее глаз. Ей удалось положить фото в туфлю. Именно это, Албу, тебя и погубило.

Харри услышал, как фру Албу тяжело вздохнула.

— Ах, туфли, туфли, туфли, всюду эти туфли, — дурашливо пропел Албу, ласково щекоча затылок супруге. — Знаете, почему у норвежцев не идет бизнес за границей? Они забывают о туфлях. К костюмам от Прада за пятнадцать тысяч они надевают туфли, купленные на распродаже в «Скоринген». Зарубежным партнерам это кажется подозрительным. — Албу указал вниз на свои ботинки. — Вот, смотрите. Итальянские, ручная работа. Восемнадцать тысяч крон. И это вовсе не дорого, когда речь идет о том, чтобы завоевать доверие.

— Лишь одно никак не возьму в толк, — сказал Харри. — Зачем тебе непременно надо было дать мне понять, что ты вообще существуешь? Что это, ревность, что ли?

Арне, смеясь, покачал головой; жена между тем высвободилась из его объятий.

— Может, принял меня за ее нового любовника? — продолжал Харри. — Посчитал, что я не решусь копаться в деле, в котором, того и гляди, сам окажусь замешанным, и потому можно со мной поиграть, поизводить, заставить лезть на стену? Так, что ли? Отвечай!

— Арне, возвращайся! Сейчас Кристиан будет говорить! — Наверху на лестнице появился покачивающийся господин с бокалом в одной руке и сигарой в другой.

— Начинайте без меня, — сказал Арне. — Сначала я провожу этого любезного господина.

Человек с бокалом нахмурился:

— Что, какие-то проблемы?

— Да нет, Томас, с чего ты взял? — поторопилась разрядить обстановку Вигдис. — Мы сейчас, иди к остальным.

Пожав плечами, господин исчез.

— Меня поражает еще кое-что, — заметил Харри. — Твоя наглость. Даже после того как я показал тебе фотографию, ты продолжал присылать свои мейлы.

— Извини, констебль, если я повторяюсь, — процедил Албу. — Но все же объясни, что именно ты имеешь в виду, когда твердишь о каких-то… мейлах, что ли?

— Изволь. Видишь ли, многие считают, что можно посылать мейлы совершенно анонимно, если использовать сервер, где не обязательно регистрироваться под собственным именем. Но это не так. Мой друг-хакер объяснил мне, что все — абсолютно все — действия в Сети оставляют своего рода электронный след, который может привести — а в нашем случае обязательно приведет — к тому компьютеру, с которого они произведены. Нужно только уметь искать. — Харри потянул из внутреннего кармана пачку сигарет.

— Пожалуйста, не… — начала было Вигдис, но вдруг умолкла.

— Скажите, господин Албу, — Харри закурил, — где вы были во вторник на прошлой неделе между одиннадцатью и часом ночи?

Арне и Вигдис Албу переглянулись.

— Можем выяснить все либо здесь, либо в Управлении полиции — вам выбирать, — предложил Харри.

— Он был дома, — сказала Вигдис.

— Что ж, вы мое предложение слышали. — Харри выпустил дым через нос. Он понимал, что переигрывает, однако пути назад не было — нельзя блефовать наполовину. — Мы могли прояснить все на месте. Теперь, по-видимому, придется ехать в Управление. Мне самому объявить гостям, что праздник окончен?

Вигдис закусила нижнюю губу.

— Но ведь я же сказала, что он… — Теперь она уже не казалась очаровательной.

— Все в порядке, Вигдис, — сказал Албу успокаивающе похлопав ее по плечу. — Пойди займись гостями, а я провожу Холе до ворот.

Выйдя на улицу, Харри ощутил неподвижность ночного воздуха. Однако стоило поднять голову, как стала очевидной обманчивость этого затишья: дул сильный ветер, время от времени нагонявший на лунный диск торопливо бегущие облака. Они медленно направились к воротам.

— Зачем это надо было делать здесь? — спросил Албу.

— Ты сам напросился.

Албу кивнул:

— Да, наверное. Но зачем тебе понадобилось, чтобы она обо всем узнала именно так?

Харри пожал плечами:

— А как бы ты хотел, чтобы она узнала?

Музыка стихла; в доме с регулярными промежутками раздавались взрывы смеха. Похоже, Кристиан сегодня в ударе.

— Можно стрельнуть у тебя сигарету? — попросил Албу. — Вообще-то, я бросил.

Харри протянул ему пачку.

— Спасибо. — Зажав сигарету в зубах, Албу наклонился к зажигалке в руке Харри. — Чего ты на самом деле добиваешься? Денег?

— Да что вы все об одном и том же? — пробормотал Харри с досадой.

— Ты явился сюда один, без ордера на арест и пытаешься блефовать, грозя отвезти меня в участок. А если ты и вправду побывал в загородном доме в Ларколлене, у тебя могут возникнуть минимум такие же проблемы, как у меня.

Харри медленно покачал головой.

— Так что, деньги ни при чем? — Албу посмотрел на небо. Кое-где мерцали одинокие звезды. — Тогда, выходит, что-то личное? Вы были любовниками?

— Я думал, тебе все обо мне известно, — сказал Харри.

— К любви Анна относилась серьезно. Она любила любовь. Нет, неправильное слово. Боготворила. Она боготворила любовь. Только ей было отведено место в ее жизни. Любви — и ненависти. — Он кивком указал на небо. — Для нее два этих чувства были подобны нейтронным звездам. Знаешь, что такое нейтронные звезды?

Харри помотал головой. Албу вынул изо рта сигарету:

— Это планеты, обладающие столь высокой плотностью и силой притяжения, что если бы я бросил эту сигарету на одну из них, она бы произвела эффект ядерного взрыва. То же самое и с Анной. Ее тяга к любви — и ненависти — была столь велика, что в промежутке между ними уже ничто не могло существовать. Любая мелочь могла вызвать ядерный взрыв. Понимаешь? Мне, например, чтобы понять, потребовалось немало времени. Она, как Юпитер, вечно пыталась укрыться за неким сернистым облаком. За юмором. Сексуальностью.

— Венера.

— Что?

— Так, ничего.

В прогалине между двух облаков появилась луна и высветила в саду бронзовую статую олененка, который в лунном сиянии стал похож на какое-то сказочное животное.

— Мы с Анной договорились встретиться около полуночи, — сказал Албу. — Она сказала, что у нее сохранились мои личные вещи, которые ей хотелось бы мне вернуть. Я приехал на Соргенфри-гате в двенадцать и простоял там до четверти первого. Она просила меня не подниматься, а позвонить ей по телефону из машины. По ее словам, соседка уж больно любопытна. Как бы там ни было, трубку она не брала. Тогда я поехал домой.

— Значит, твоя жена лгала?

— Конечно. Мы договорились, что она подтвердит мое алиби, еще в тот день, когда ты впервые пришел с этой фотографией.

— А почему ты теперь от него отказываешься?

Албу рассмеялся:

— Разве наш разговор что-нибудь значит? Нас здесь двое, единственный молчаливый свидетель — луна. Позже я от всего смогу отпереться. Да и, сказать по правде, я сильно сомневаюсь, что у тебя что-нибудь против меня есть.

— Тогда почему бы тебе не рассказать и обо всем остальном?

— Намекаешь, что я ее убил? — Он снова рассмеялся, на этот раз уже громче. — Но ведь выяснить это — твоя работа, не так ли?

Они дошли до самых ворот.

— Тебе просто захотелось посмотреть, как мы отреагируем, да? — Албу потушил сигарету о мраморный столб. — А еще ты жаждал отомстить, вот и рассказал ей все. Ты был рассержен. Злой мальчишка, бьющий туда, куда дотянется. Ну что, теперь доволен?

— Когда у меня будет электронный адрес, я тебя поимею, — пообещал Харри. Он больше не чувствовал злости. Просто усталость.

— Никакого адреса ты не найдешь, — сказал Албу. — Прости, друг. Мы, конечно, можем продолжить эту игру, но тебе в ней не выиграть.

Харри ударил. Звук получился глухим и коротким. Албу покачнулся, сделал шаг назад и схватился за бровь.

В темноте Харри сумел различить светлую струйку пара от собственного дыхания.

— Зашивать придется, — сказал он.

Албу взглянул на свою испачканную кровью руку и внезапно расхохотался;

— Господи, Харри, какой же ты жалкий неудачник! Ничего, что я по имени? Просто это нас еще больше сблизило, верно?

Харри не ответил, а Албу все не унимался:

— Что она нашла в тебе, Харри? Ведь ей никогда не нравились неудачники. По крайней мере, она не позволяла им себя трахать.

Пока Харри шел к своему такси, хохот становился все громче. Бородки ключей, которые Харри машинально сжимал в руке, больно впивались в кожу.

Глава 23

Туманность «Конская Голова»

Харри разбудил телефонный звонок. Он бросил взгляд на часы. 7.30. Это был Эйстейн. Всего лишь три часа назад он покинул квартиру Харри. Тогда он сумел установить, что сервер находится где-то в Египте. Теперь ему, вероятно, удалось продвинуться еще дальше.

— Я тут связался по электронке с одним старым знакомым. Он живет в Малайзии и все еще понемногу хакерит. Сервер этот находится в Эль-Торе на Синайском полуострове. У них там полно таких серверов, это, можно сказать, своего рода центр. Ты уже спал?

— Пытался. Как ты думаешь искать нашего абонента?

— Боюсь, есть только один способ. Отправиться туда с толстой пачкой американских президентов.

— Сколько?

— Столько, чтобы кто-нибудь захотел рассказать, с кем мне надо поговорить. А тот сказал, с кем на самом деле нужно разговаривать. А тот, с кем на самом деле нужно разговаривать, согласился бы…

— Понятно. Так сколько?

— Тысячи долларов на первое время должно хватить.

— На первое время?

— Не цепляйся к словам. Откуда я, к черту, могу знать?

— О'кей. Так задание принято?

— Спрашиваешь!

— Так и быть, задница, расходы я оплачу. Но помни, самый дешевый рейс и самый задрипанный отель.

— Идет.

Часы показывали двенадцать, и в столовой Управления полиции Осло было полно народу. Харри стиснул зубы и вошел внутрь. Коллег своих он недолюбливал. Однако не по каким-то принципиальным причинам, а чисто инстинктивно. С годами неприязнь только усугублялась.

— Вполне заурядная паранойя, — называл это Эуне. — Да у меня у самого такая. Мне кажется, ко мне несправедливы все мои коллеги-психиатры, хотя на самом деле — не более половины.

Внимательно осмотревшись, Харри увидел Беате, которая, как всегда, ела принесенные из дома бутерброды, а также спину человека, составлявшего ей компанию за столиком. Лавируя между столиками, Харри старался не замечать обращенные к нему взгляды. Некоторые, правда, бормотали что-то вроде «приветик», но он не отвечал, считая, что его, скорее всего, подкалывают.

— Я не помешаю?

Беате взглянула на Харри так, будто он застал ее за чем-то непристойным.

— Вовсе нет, — ответил хорошо знакомый голос. Сосед по столику поднялся. — Я как раз собирался идти.

Харри почувствовал, как волосы на затылке понемногу начинают топорщиться. Не по каким-то принципиальным соображениям, а чисто инстинктивно.

— Что ж, до вечера. — Том Волер одарил покрасневшую как рак Беате белозубой улыбкой, подхватил свой поднос, кивнул Харри и удалился. Беате, уткнувшись в бутерброд с коричневым сыром,[30] силилась придать лицу более-менее нейтральное выражение; Харри между тем плюхнулся напротив.

— Ну?

— О чем ты? — с преувеличенно непонимающим видом прощебетала она.

— На моем автоответчике было сообщение, что у тебя есть что-то новенькое, — сказал Харри. — Мне показалось, это срочно.

— Я разобралась. — Беате отпила глоток молока из стакана. — В тех набросках лица Забойщика, которые выдала программа. Меня все мучила мысль, что они мне кого-то напоминают.

— Те распечатки, что ты мне показывала? Но там нет ничего, хотя бы отдаленно похожего на лицо. Просто случайный набор черточек.

— И все же.

Харри пожал плечами:

— Что ж, ведь это у тебя fusiform gyrus. Ладно, валяй.

— Сегодня ночью я поняла, кого. — Она сделала еще глоток и промокнула следы молока салфеткой.

— И кого же?

— Тронна Гретте.

Харри смерил ее взглядом:

— Ты что, издеваешься?

— Нет, — ответила она. — Просто говорю, что есть определенное сходство. К тому же Гретте находился поблизости от Бугстадвейен как раз в момент убийства. Однако, как я сказала, я во всем разобралась.

— А как…

— Я связалась с лечебницей Гэуста. Если это тот же налетчик, который потом ограбил отделение Норвежского банка на Киркевейей, то это не Гретте. В тот момент он сидел в телехолле в компании как минимум трех санитаров. Я послала парней из криминалистического отдела снять у Гретте отпечатки пальцев. Вебер только что сравнил их с отпечатком на бутылке из-под кока-колы. Совершенно точно, он ему не принадлежит.

— Значит, раз в кои-то веки ты ошиблась?

Беате упрямо мотнула головой:

— Нет, просто мы ищем человека, чьи физические характеристики идентичны параметрам Гретте.

— Прошу меня извинить, Беате, однако вынужден заметить, что у Гретте нет ни физических, ни каких-либо иных характеристик. Он бухгалтер, и внешность у него как у бухгалтера. Я даже уже не помню, как он выглядит.

— Ничего, — сказала она, разворачивая следующий бутерброд, — зато я помню. У нас есть на что опереться.

— Хм. У меня тоже есть новость. Возможно, хорошая.

— Да?

— Я сейчас двину в «Ботсен». Расколь изъявил желание поговорить со мной.

— Вот как?! Что ж, удачи.

— Благодарю. — Харри встал и, немного помявшись, наконец решился: — Знаю, я не твой отец, но можно я тебе кое-что скажу?

— Пожалуйста.

Осмотревшись по сторонам, он убедился, что никто их не слышит, и только после этого рискнул:

— На твоем месте я был бы поосторожней с Волером.

— Спасибо. — Беате откусила большой кусок. — Но вообще-то ты все правильно сказал о себе и моем отце.

— Всю свою жизнь я прожил в Норвегии, — начал Харри. — Вырос в Уппсале. Родители были учителями. Отец мой сейчас на пенсии; с тех пор как умерла мама, он живет как во сне, лишь изредка навещая нас, бодрствующих. Моей младшей сестренке его очень не хватает. Полагаю, мне тоже. Мне недостает их обоих. Они думали, что я стану учителем. Я тоже так считал. Вместо этого поступил в Школу полиции. Немного изучал право. Если меня спросят, почему я стал полицейским, я приведу десять веских причин, хотя сам не верю ни в одну. Теперь я об этом уже и не думаю. Это просто работа, за которую я получаю деньги; иногда мне удается сделать что-то хорошее, такое, что долго еще будут помнить. Мне не было и тридцати, когда я стал алкоголиком. А может, и двадцати — это как посмотреть. Говорят, алкоголизм заложен на генном уровне. Вполне возможно. Когда я вырос, то узнал, что мой дед, который жил в Ондальснесе, напивался ежедневно на протяжении пятидесяти лет. Мы бывали там каждое лето до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать, и я ничего не замечал. К сожалению, этого его таланта я не унаследовал. Вытворял такое, что просто не могло пройти незамеченным. Короче говоря, это чудо, что я все еще работаю в полиции.

Харри покосился на табличку «Не курить» и закурил.

— Мы с Анной были любовниками шесть недель. Она не любила меня. Я не любил ее. Порвал с ней скорее для ее же пользы. Хотя она думала иначе.

Второй человек, находившийся в комнате, кивнул.

— За свою жизнь я любил трех женщин, — продолжал Харри. — Сначала была первая юношеская любовь, я даже чуть было не женился на ней, но потом у нас все разладилось. Она покончила с собой много лет спустя после нашей последней встречи. Я к этому не имею никакого отношения. Другая была убита на другом конце света человеком, за которым я охотился. То же самое произошло и с моей напарницей, Эллен. Не знаю почему, но женщины, которые окружают меня, умирают. Может, всему виной гены.

— А третья твоя любимая женщина?

Третья женщина. Третий ключ. Харри погладил пальцами инициалы АА и бородку ключа, который Расколь подтолкнул к нему на другой конец стола, едва Харри вошел в комнату. Когда Харри поинтересовался, идентичен ли этот ключ тому, что был послан ему по почте, Расколь кивнул.

А потом попросил Харри рассказать о себе.

И вот теперь Расколь сидел, оперев локти о стол и сплетя длинные худые пальцы, будто для молитвы. Неисправную трубку светильника заменили, и теперь падающий на его лицо свет придавал ему ровный бледно-голубой оттенок.

— Третья женщина сейчас в Москве, — сказал Харри. — Думается, она вполне жизнеспособна.

— Она твоя?

— Я бы не стал это так называть.

— Но вы вместе?

— Да.

— И планируете быть вместе всю оставшуюся жизнь?

— Ну-у… Мы ничего не планировали. Еще слишком рано об этом думать.

Расколь печально улыбнулся:

— То есть ты еще не планировал. Женщины, однако, планируют. Они планируют всегда.

— Так же как и ты?

Расколь покачал головой:

— Я умею планировать кражи денег. Что касается кражи сердец, тут все мужчины — жалкие любители. Мы можем считать, что завоевали ее, подобно полководцу, занявшему вражескую крепость, но слишком поздно замечаем — разумеется, если замечаем вообще, — что нас просто заманили в ловушку. Ты что-нибудь слышал о Сунь-Цзы?

Харри кивнул:

— Китайский генерал, военный тактик. Написал трактат «Искусство войны».

— Утверждают, что это он написал «Искусство войны». Я лично думаю, что автором трактата была женщина. На первый взгляд «Искусство войны» — руководство по тактике ведения боя, однако если копнуть глубже, в нем описывается, как вообще побеждать в конфликтах. А еще точнее — искусство получать то, что хочешь, по самой низкой цене. Выигравший войну не всегда оказывается победителем. Многие завоевывали корону, но при этом несли слишком большие потери и могли править лишь на условиях, которые выдвигали их якобы поверженные противники. Когда речь идет о власти, женщины, в отличие от мужчин, не столь тщеславны. Они не стремятся продемонстрировать свою власть всему свету. Женщина хочет просто обладать властью, которая позволит ей получить все остальное. Уверенность. Пищу. Удовольствия. Месть. Мир. Она — рационально мыслящий властелин, умеющий строить планы, способный видеть дальше отдельных битв и победного ликования. К тому же она обладает врожденной способностью определять слабости своей жертвы и инстинктивно чувствует, когда и куда следует нанести удар. А когда лучше воздержаться. Выучиться этому нельзя, Спиуни.

— Поэтому ты и сидишь сейчас в тюрьме?

Расколь прикрыл глаза и беззвучно рассмеялся:

— Я мог бы ответить, но тебе не стоит верить ни единому моему слову. Сунь-Цзы говорит, что первый принцип войны — это tromperie.[31] Поверь мне — все цыгане лгут.

— Хм. Значит, если я тебе поверю, получится как в греческом парадоксе про лжеца?

— Сам суди, господин полицейский, раз уж ты знаешь не только уголовный кодекс. Если все цыгане лгут, а я цыган, выходит, неправда, будто все цыгане лгут. То есть я говорю правду — все цыгане лгут. Следовательно, лгу и я. Логически замкнутый круг, из которого невозможно выбраться. Такова и моя жизнь, и это единственное, что истинно. — Он рассмеялся звонким, почти женским смехом.

— Ну что ж. Я перед тобой раскрылся. Теперь твоя очередь.

Расколь некоторое время разглядывал Харри. Затем кивнул.

— Меня зовут Расколь Баксхет. Это албанское имя, хотя отец всегда отрицал, что мы албанцы. Он называл Албанию анальным отверстием Европы. Поэтому мне и всем моим братьям и сестрам говорили, что мы родились в Румынии, крестили нас в Болгарии, а обрезание делали в Венгрии.

Расколь рассказал, что семья его, по-видимому, принадлежала к мекарийцам — самой многочисленной группе албанских цыган. Спасаясь от преследований ненавидевшего цыган Энвера Ходжи, они бежали из страны, перебравшись через горы в Черногорию, а затем отправились дальше на восток.

— Нас гнали, куда бы мы ни пришли. Утверждали, что мы воры. Мы и вправду воровали, но они даже не утруждали себя поиском доказательств — единственной уликой против нас было то, что мы цыгане. Я все это рассказываю потому, что цыгана нельзя понять, не представив себе, что он от рождения носит на лбу клеймо низшей касты. Все режимы в Европе вечно преследовали нас, будь то фашисты, коммунисты или демократы. Просто фашисты делали это гораздо эффективней. У цыган нет какого-то особого отношения к холокосту — он не слишком отличался от тех гонений, к которым мы издавна привыкли. Ты мне, кажется, не веришь?

Харри пожал плечами. Расколь скрестил руки на груди:

— В тысяча пятьсот восемьдесят девятом году в Дании была введена смертная казнь для всех цыганских вожаков. Спустя полвека шведы постановили вешать всех цыган мужского пола. В Моравии цыганкам отрезали левое ухо, в Богемии — правое. Архиепископ Майнца провозгласил, что всех цыган следует казнить без суда, ибо сам их образ жизни запретен. В тысяча семьсот двадцать пятом году в Пруссии был принят закон, согласно которому все цыгане старше восемнадцати лет подлежали смертной казни без всякого судебного разбирательства, однако позже закон был изменен — возрастной барьер снижен до четырнадцати лет. Четверо братьев отца умерли в тюрьме. И лишь один из них — во время войны. Мне продолжать?

Харри покачал головой.

— Но и здесь есть логически замкнутый круг, — продолжал Расколь. — Причина того, что нас преследуют, но мы выживаем, всегда одна. Мы есть — и будем — другие. Как никто не принимает нас к себе, так и мы не принимаем к себе гадзо. Цыган — это мистический и грозный чужак, о котором точно ничего не известно, однако ходит масса слухов. На протяжении многих поколений цыган считали каннибалами. Когда я рос — в Балтени под Бухарестом, — утверждали, что мы потомки Каина и осуждены на вечную погибель. Соседи-гадзо совали нам деньги, чтобы мы держались подальше от них.

Взгляд Расколя блуждал по глухим стенам.

— Отец мой был кузнецом, но в Румынии для кузнецов не было работы. Нам пришлось перебраться на мусорную свалку на окраине города, где жили цыгане-кальдерас. В Албании отец был булибасом — местным вожаком и судьей. А здесь, среди цыган-кальдерас, просто безработным кузнецом.

Расколь тяжело вздохнул.

— Никогда не забуду выражения его глаз, когда он пришел домой, ведя за собой на поводке ручного бурого медвежонка. Он купил его на последние деньги у цыган-урсарийцев. «Он умеет танцевать», — сказал отец. Коммунисты платили за то, чтобы посмотреть, как зверь танцует. Это позволяло им думать, что они лучше его. Стефан, мой брат, пытался кормить медвежонка, но тот ничего не ел. Мать спросила отца, не болен ли медведь, но тот ответил, что всю дорогу от Бухареста они шли пешком и зверю просто нужно отдохнуть. Четыре дня спустя медвежонок издох.

Расколь снова прикрыл глаза и улыбнулся своей грустной улыбкой:

— В ту же осень, осужденные на вечную погибель, мы со Стефаном сбежали. Двумя ртами меньше. Мы отправились на север.

— Сколько вам было лет?

— Мне девять, ему двенадцать. У нас был план перебраться в Западную Германию. В то время там принимали беженцев со всей Европы и кормили их — таким образом немцы замаливали свои грехи. Стефан считал, что чем мы младше, тем больше шансов у нас туда попасть. Но на границе с Польшей нас остановили. Тем не менее мы добрались до Варшавы и заночевали под мостом, завернувшись каждый в свое шерстяное одеяло, за забором восточного железнодорожного терминала в районе Всходни. Мы знали, что здесь можно отыскать шлеппера — проводника, переправляющего людей туда, куда им нужно. После нескольких дней поисков мы встретили говорившего по-румынски человека, который называл себя проводником; он обещал перевести нас в Западную Германию. Правда, у нас не было денег, чтобы ему заплатить, однако он сам нашел выход: сказал, что знает людей, готовых выложить кучу денег за красивых цыганских мальчиков. Мне было непонятно, о чем он говорил, Стефан же, напротив, прекрасно все понял. Он отвел проводника в сторону, и они долго о чем-то спорили; при этом проводник время от времени показывал на меня. Стефан только упрямо мотал головой, и под конец проводник всплеснул руками и, очевидно, сдался. Стефан велел мне дожидаться, а сам куда-то уехал с ним на автомобиле. Я послушно ждал, время шло, а его все не было. Наступила ночь, и я уснул. В первые две ночи под мостом я то и дело просыпался при звуке тормозов прибывавших товарных составов, однако вскоре мой молодой слух стал подсказывать мне, что это вовсе не те звуки, которых следует опасаться. Итак, я уснул и проснулся, лишь когда ближе к полуночи услышал осторожные шаги. Это был Стефан. Он забрался под одеяло и прижался к сырой каменной стене. Я слышал, что он плачет, однако продолжал лежать с закрытыми глазами, не подавая вида, что не сплю. И скоро опять стали слышны лишь звуки прибывающих поездов. — Расколь вскинул голову: — Ты любишь поезда, Спиуни?

Харри кивнул.

— Проводник вернулся на следующий день. Он сказал, что нужны еще деньги, и Стефан снова уехал на автомобиле. Четыре дня спустя я проснулся очень рано и первым делом посмотрел на Стефана. Его не было всю ночь. Он спал, как обычно, с полуоткрытыми глазами, в морозном воздухе виднелось облачко пара от его дыхания. На распухших, плотно сжатых губах запеклась кровь. Я взял свое одеяло и пошел на вокзал. Там перед туалетами, также в ожидании отправки на запад, расположилась семья цыган-кальдерас. Я заговорил со старшим из мальчиков. Он рассказал мне, что тот, кого мы приняли за шлеппера, на самом деле обычный вокзальный сутенер. Их отцу он посулил тридцать злотых, чтобы тот взял с собой еще двух мальчиков. Я показал парню свое шерстяное одеяло. Оно было толстое и красивое — мы украли его в Любляне прямо с бельевой веревки. Парню оно понравилось. На носу был декабрь. Я попросил, чтобы он показал мне свой нож. Он был у него под рубашкой.

— Откуда ты знал, что у него есть нож?

— У каждого цыгана есть нож. Для еды. Даже члены одной семьи всегда пользуются только собственными столовыми приборами, опасаясь mahrime — заразы. Тот парень совершил выгодный обмен. Нож у него был маленький и тупой. К счастью, мне удалось его наточить в железнодорожной мастерской.

Длинным острым ногтем правого мизинца Расколь почесал переносицу.

— В тот же вечер, как только Стефан уселся в автомобиль, я спросил сутенера, нет ли у него покупателя и на меня. Он просиял и попросил меня подождать. Когда он вернулся, я стоял в тени под мостом и смотрел на уходящие и прибывающие поезда. «Иди сюда, синти, — крикнул он. — У меня есть хороший клиент. Богатый партийный функционер. Ну иди же, у нас мало времени!» Я ответил: «Нам надо дождаться поезда из Кракова». Он подошел ко мне и схватил за руку. «Идем прямо сейчас, понимаешь?» Я едва доставал ему до груди. «Вон он, смотри», — я указал в сторону путей. Он отпустил меня и поднял голову. Мимо нас длинной вереницей шли стальные вагоны, из окон выглядывали бледные лица. Наконец последовало то, чего я дожидался. Скрежет стали о сталь, когда включились тормоза. Он перекрыл все звуки.

Харри зажмурился, как будто это могло помочь ему понять, правдив ли рассказ Расколя.

— Когда мимо медленно проплывали последние вагоны, я увидел женское лицо, смотревшее на меня из окна. Я как будто встретился с призраком. Она была похожа на мою мать. Я поднял окровавленный нож и показал ей. Знаешь, Спиуни, это был единственный момент в моей жизни, когда я чувствовал себя абсолютно счастливым. — Расколь мечтательно прикрыл глаза, как будто вновь переживая эту минуту. — Koke per koke. Голова за голову. Так албанцы говорят о кровной мести. Высший восторг и самое опасное опьянение из всех, дарованных людям Господом.

— Что было потом?

Расколь открыл глаза:

— Знаешь, Спиуни, что такое baxt?

— Понятия не имею.

— Судьба. Удача и карма. То, что управляет нашей жизнью. Я нашел бумажник сутенера, в нем оказалось три тысячи злотых. Вернулся Стефан; вместе с ним мы перенесли труп через пути и положили в товарный вагон состава, идущего на восток. Сами мы отправились на север. Двумя неделями позже в Гданьске мы пробрались на корабль, который доставил нас в Швецию. Оттуда направились в Осло. Здесь, в Тойене, был земельный участок, на котором стояли четыре фургона. В трех из них жили цыгане. Четвертый — старый, ветхий, с поломанной осью — пустовал. Он стал домом для меня и Стефана на пять последующих лет. Здесь в рождественский вечер мы отпраздновали мой девятый день рождения. Закутавшись в единственное оставшееся у нас шерстяное одеяло, мы ели печенье, запивая его молоком. На следующий день мы впервые взломали киоск и решили, что наконец-то попали в подходящее место. — Расколь широко улыбнулся. — Это оказалось проще, чем отнять у ребенка конфетку.

Довольно долгое время они сидели молча.

— У тебя такой вид, будто ты все еще не до конца мне веришь, — сказал наконец Расколь.

— Разве это имеет какое-то значение? — грубовато парировал Харри.

Расколь улыбнулся.

— Откуда ты знаешь, что Анна тебя не любила? — в свою очередь спросил он.

Харри молча пожал плечами.

Рука об руку, скованные наручниками, они вошли в «Кишку».

— Не стоит на все сто процентов рассчитывать, что я узнаю налетчика, — предупредил Расколь. — Вполне может быть, что это кто-нибудь из залетных.

— Понятно, — буркнул Харри.

— Отлично.

— Так если Анна — дочь Стефана и он живет в Норвегии, почему его не было на похоронах?

— Потому что он мертв. Сорвался, когда ремонтировал крышу много лет тому назад.

— А мать Анны?

— Они с сестрой и братом после смерти Стефана подались на юг, в Румынию. Адреса ее я не знаю, да и вообще сомневаюсь, чтобы он у нее был.

— Иварссону ты сказал, что родственники не пришли на похороны, потому что она навлекла позор на всю семью.

— Правда? — В карих глазах Расколя блеснули лукавые искорки. — Если скажу, что солгал, ты мне поверишь?

— Поверю.

— Однако я не лгал. Семья отвергла Анну. Для отца она больше не существовала, он запретил называть ее имя в своем присутствии. Чтобы избежать mahrime. Понимаешь?

— Честно говоря, нет.

Они дошли до здания Управления и остановились в ожидании лифта. Расколь пробормотал что-то неразборчивое; вслух же он спросил:

— А почему ты решил, что мне можно верить, Спиуни?

— Разве у меня есть выбор?

— Выбор всегда есть.

— Гораздо интереснее, почему ты веришь мне. Пусть ключ, который я тебе дал, — дубликат ключа от квартиры Анны, но ведь вовсе не факт, что я нашел его у убийцы.

Расколь покачал головой:

— Ты не понял. Я не верю никому. Полагаюсь лишь на инстинкт. А он говорит мне, что ты вовсе не дурак. У каждого есть что-то, ради чего он живет. То, что можно у него отнять. В том числе и у тебя. Это вовсе не сложно.

Двери лифта раскрылись, и они вошли внутрь.

Пока Расколь просматривал видеозапись ограбления, Харри в полутьме наблюдал за ним. Цыган сидел с невозмутимым видом, выпрямившись и плотно сжав ладони. Лицо его оставалось бесстрастным даже тогда, когда в «Камере пыток» раздался искаженный звук выстрела из винтовки.

— Хочешь просмотреть еще раз? — спросил Харри, когда они дошли до последних кадров, на которых Забойщик уходил по Индустри-гате.

— Не нужно, — отказался Расколь.

— Ну и?.. — Харри попытался скрыть возбуждение.

— А еще что-нибудь есть?

Харри воспринял это как дурной знак:

— Э-э. У нас есть запись видеокамеры из «Севен-элевен», расположенного напротив, откуда он наблюдал за банком перед самым ограблением.

— Ставь.

Харри прокрутил пленку дважды.

— Ну? — повторил он свой вопрос, когда изображение на экране вновь сменилось пургой.

— Я так понимаю, что было еще несколько налетов, и мы могли бы посмотреть и эти записи, — сказал Расколь и взглянул на часы. — Однако все это пустая трата времени.

— Мне казалось, ты говорил, что время — это единственное, чего у тебя в избытке.

— Очевидная ложь. — Расколь встал и протянул Харри руку. — Как раз со временем у меня туго. Давай, Спиуни, пристегивай нас.

Харри про себя выругался. Он защелкнул наручники на запястье Расколя, и они вместе, бочком, протиснулись между столом и стеной к двери. Харри взялся за собачку замка.

— Большинство из тех, кто грабит банки, — простые ребята, — сказал Расколь. — Потому-то они и грабят банки.

Харри замер.

— Одним из самых знаменитых грабителей был американец Уилли Саттон, — продолжал Расколь. — Когда он был пойман и предстал перед судом, судья спросил его, почему он грабит банки. Саттон ответил: «Because that's where the money is».[32] У американцев это выражение стало крылатым — должно быть, как пример того, с какой гениальной прямотой и простотой можно изъясняться. Что до меня, я здесь вижу лишь идиота, который попался. Лучшие грабители банков — те, что остались неизвестными, но их никто не цитирует. Ты о них никогда и не слышал. Тот, кого вы ищете, именно такой.

Харри все еще выжидал.

— Гретте, — сказал Расколь.

— Гретте? — Беате так выпучила глаза, что, казалось Харри, еще немного — и они вылезут ей на лобик. — Гретте? — На шее у нее нервно забилась тоненькая жилка. — У Гретте алиби! Тронн Гретте — бухгалтер с расстроенными нервами, а вовсе никакой не грабитель! Тронн Гретте… да он…

— Он невиновен, — сказал Харри. — Знаю. — Шагнув внутрь, он закрыл за собой дверь ее кабинета и плюхнулся на стул возле письменного стола. — Но мы говорим не о Тронне Гретте.

Беате раскрыла и снова закрыла рот, довольно отчетливо зашлепав при этом губами.

— Ты слыхала о Льве Гретте? — спросил Харри. — Расколь сказал, что ему достаточно было и первых тридцати секунд, а дальше он смотрел лишь затем, чтобы окончательно убедиться. Потому что Льва Гретте уже много лет никто не видел. Последнее, что слышал о нем Расколь, — это что он живет за границей.

— Лев Гретте, — повторила Беате, и взгляд ее сделался отсутствующим. — Помню, отец рассказывал мне о нем — эдакий криминальный вундеркинд. Я читала рапорты о налетах, в которых, как подозревали, он принимал участие, когда ему было всего шестнадцать. Он был легендой, потому что полиции так и не удалось его задержать, а когда он исчез, у нас не осталось ничего, даже его отпечатков. — Она посмотрела на Харри. — Как же я могла так сглупить. Та же фигура. Похожее лицо. Это брат Тронна Гретте, правильно?

Харри кивнул.

Беате наморщила лоб:

— Получается, что Лев Гретте застрелил собственную невестку.

— И это объясняет кое-что другое, не так ли?

Подумав, она медленно кивнула:

— Двадцать сантиметров между лицами. Они знали друг друга.

— И если Лев Гретте понял, что его узнали…

— Конечно, — подхватила Беате. — Она стала свидетелем, и он не мог допустить, чтобы она его опознала.

Харри поднялся.

— Пойду попрошу Халворсена сварить нам что-нибудь покрепче. Сейчас будем смотреть видео.

— Готов поспорить, Льву Гретте заранее не было известно, что Стине Гретте работает там, — сказал Харри, глядя на экран. — По всей видимости, он ее узнал, но все-таки решил использовать в качестве заложницы. Однако он должен был понимать, что вблизи она обязательно опознает его — хотя бы по голосу.

Беате недоуменно покачала головой, глядя на кадры, где пока царили мир и покой, а шаркающий подошвами Август Шульц был еще на полпути к цели своего путешествия.

— Тогда почему он все-таки сделал это?

— Он профессионал. Не привык ничего оставлять на волю случая. Стине Гретте была приговорена вот с этого момента. — Харри остановил запись на том месте, где налетчик входит в банк и осматривает помещение, как будто сканируя его. — Как только Лев Гретте увидел ее и понял, что, возможно, она его опознает, он тут же решил — она должна умереть. Поэтому он вполне мог использовать ее как заложницу.

— Совершенно хладнокровно.

— Не то слово. Единственное, что я не совсем понимаю, — зачем ему идти на убийство, если его все равно уже разыскивают за прошлые ограбления?

Вебер вошел в гостиную, держа в руках поднос с кофе.

— Да, но Льва Гретте никто не разыскивает за прошлые ограбления, — сказал он, осторожно ставя поднос на журнальный столик. Гостиная выглядела так, словно с тех пор, как ее обставили еще в пятидесятые годы, ничья рука ее не касалась. Плюшевые кресла, пианино и пыльные растения на подоконниках создавали странное ощущение покоя, даже маятник висевших в углу часов качался бесшумно. С портрета, стоящего в рамке за стеклом на камине, беззвучно смеялась седовласая женщина с сияющими глазами. Тишина поселилась здесь, когда восемь лет назад Вебер овдовел. Все вокруг него умолкло раз и навсегда; казалось, даже из пианино теперь не извлечь ни звука. Квартира помещалась на первом этаже старого дома в Тойене. И шум транспорта, доносившийся с улицы, лишь подчеркивал царящую здесь тишину. Осторожно, как будто это был музейный экспонат, Вебер устроился в одном из двух кресел с высокими спинками.

— Нам так и не удалось найти ни единого доказательства, что Гретте был причастен к какому-нибудь ограблению. Ни примет, полученных от свидетелей, ни доносов осведомителей, ни отпечатков пальцев или каких-то иных вещественных доказательств. В отчетах лишь указывалось, что он является подозреваемым.

— Хм. Стало быть, пока у Стине Гретте не появилась возможность его сдать, он, можно сказать, оставался человеком с кристальной репутацией?

— Совершенно верно. Печенье?

Беате покачала головой.

У Вебера был выходной, однако Харри по телефону настоял на том, чтобы они заехали к нему. Он знал, что Вебер неохотно принимает гостей, но это ничуть его не смутило.

— Мы попросили дежурного криминалиста сличить отпечаток пальца на бутылке из-под кока-колы с отпечатками Льва Гретте, известными по тем ограблениям, в которых его подозревали, — сказала Беате. — Но он ничего не нашел.

— Как я и говорил, — заметил Вебер, поправляя крышку на кофейнике. — Лев Гретте никогда не оставлял на месте преступления никаких следов.

Беате полистала свои записи.

— Ты согласен с Расколем, что это преступление совершено Львом Гретте?

— Ха. А почему бы и нет? — Вебер начал разливать кофе по чашкам.

— Потому что ни одно ограбление, в причастности к которым его подозревают, не совершалось с применением насилия. И потом, она все-таки была его невесткой. Убить, потому что тебя могут узнать, — не слишком ли это слабый мотив для убийства?

Вебер прекратил разливать кофе и внимательно посмотрел на нее. Потом взглянул на Харри, который только молча пожал плечами.

— Нет, не слишком, — наконец сказал он и снова занялся кофе. Беате мучительно покраснела.

— Вебер у нас поборник классической школы, — чуть ли не извиняющимся тоном начал Харри. — Он считает, что убийство по определению исключает сколько-нибудь рациональные мотивы. Существуют лишь поводы, в разной степени сложные и запутанные, но всегда немотивированные, хотя в некоторых из них подчас удается углядеть что-то похожее на здравый смысл.

— Именно, — согласно кивнул Вебер, отставляя в сторону кофейник.

— А я вот все думаю, — сказал Харри, — почему Лев Гретте бежал из страны, хотя у полиции на него ничего не было?

Вебер смахнул с подлокотника кресла невидимую пылинку:

— Точно не скажу.

— Точно?

Вебер сжал тонкую, изящную ручку кофейной чашки толстым, большим и пожелтевшим от никотина указательным пальцем.

— В то время появился один слушок. Не то чтобы мы особо ему верили. Утверждали, что он бежал не от полиции. Кто-то слышал, что последнее ограбление прошло не совсем по плану. Будто бы Гретте бросил напарника на произвол судьбы.

— Каким образом? — спросила Беате.

— Этого никто не знал. Одни думали, что Гретте был водителем и уехал, оставив подельника в банке, как только на месте преступления появилась полиция. Другие говорили, что налет прошел успешно, но Гретте сбежал за границу, прихватив общие деньги. — Вебер сделал глоток и осторожно поставил чашку на место. — Но с точки зрения того дела, над которым мы сейчас работаем, особенно интересно, не каким образом, а кого именно он подвел. Кто был этот его напарник.

Харри посмотрел на Вебера:

— По-твоему, им был?..

Старый криминалист кивнул. Беате и Харри переглянулись.

— Черт! — выругался Харри.

Беате включила левый поворотник и стала дожидаться разрыва в потоке машин, мчащихся справа по Тойен-гате. Харри прикрыл глаза. Он знал, что если сосредоточиться, то шум проносящихся мимо машин можно принять за плеск штормовых волн о нос парома, а сам он смотрит за борт на клочья белой пены, вложив ладошку в руку деда. Однако на все это у него сейчас не было времени.

— Значит, у Расколя есть свои счеты с Львом Гретте, — сказал Харри, открывая глаза. — И он указывает нам на него как на человека, совершившего ограбление. Так что же, налетчик на видеопленке — действительно Гретте или Расколь просто хочет таким образом ему отомстить? Или это новая затея Расколя, чтобы поводить нас за нос?

— Или, как сказал Вебер, все это пустые слухи, — подытожила Беате. Поток машин справа не прекращался, и она нетерпеливо барабанила пальцами по рулю.

— Может, ты и права, — сказал Харри. — Чтобы отомстить Гретте, Расколю не нужна помощь полиции. А если предательство Гретте — пустые слухи, зачем Расколю обвинять его в ограблении, которого он не совершал?

— Очередная причуда?

Харри покачал головой:

— Расколь — тактик. Он не стал бы указывать не на того человека без веской на то причины. Вовсе не обязательно, что Забойщик действует полностью самостоятельно.

— Что ты имеешь в виду?

— Может, все эти ограбления планирует кто-то другой. Некто, у кого есть возможность доставать оружие. Автомобили. Конспиративные квартиры. У кого есть чистильщик, который уничтожает потом оружие и одежду грабителя. И мойщик, который отмывает деньги.

— Расколь?

— Если Расколь хочет отвлечь наше внимание от истинного преступника, что может быть хитроумнее, чем заставить нас искать человека, чье местонахождение никому неизвестно? Не исключено, что он давно умер или живёт за границей под чужим именем. Короче говоря, подозреваемого, которого нам никогда не удастся исключить. Так он может заставить нас гоняться за собственной тенью, вместо того чтобы ловить виновного.

— По-твоему, он лжет?

— Все цыгане лгут.

— И что?

— Я цитирую Расколя.

— Что ж, по крайней мере в чувстве юмора ему не откажешь. Так почему бы ему не лгать тебе, если он лжет всем?

Харри не ответил.

— Наконец-то просвет, — сказала Беате, легонько нажимая на газ.

— Постой! — внезапно воскликнул Харри. — Давай-ка направо, к Финнмарк-гате.

— Пожалуйста, — удивленно сказала она, сворачивая на улицу перед Тойен-парком. — Куда едем?

— Надо бы навестить Тронна Гретте.

Сетки на теннисном корте не было. И не было света ни в одном из окон квартиры Гретте.

— Нет дома, — констатировала Беате, когда и после второго звонка им никто не открыл.

Соседское окно неожиданно распахнулось.

— Тронн там, дома он, — послышался картавый голос, и в окне появилось сморщенное старушечье личико, которое показалось Харри еще более смуглым, чем в прошлый раз. — Просто открывать не хочет. Звоните подольше, он откроет.

Беате решительно утопила кнопку, и из квартиры донеслась звонкая, неприятно резанувшая слух однотонная трель. Соседское окно захлопнулось, и сразу же вслед за этим они увидели бледное лицо с иссиня-черными кругами вокруг глаз, взиравших на них с глубочайшим равнодушием. На Тронне Гретте был желтый халат. Выглядел он так, будто только что встал с кровати, проспав целую неделю. И не выспался. Не говоря ни слова, он жестом предложил им войти. При этом луч солнца ярко зажег бриллиант на его левом мизинце.

— Лев был не такой, как все, — сказал Тронн. — В пятнадцать лет он чуть не убил человека.

Он мечтательно улыбнулся, словно это было одним из самых дорогих его воспоминаний.

— Мы с ним как будто поделили на двоих один полный комплект генов. То, чего не было у него, было у меня, и наоборот. Мы выросли здесь, в Дисенгренде, в этом самом доме. Льва знала вся округа, а я — я был просто его младшим братом. Первые мои воспоминания — о школе: о том, как на переменах Лев ходил по водостоку. Водосток был на уровне четвертого этажа, и никто из учителей не решался снять брата. Мы стояли внизу и подбадривали его криками, пока он там плясал, балансируя руками. Как сейчас, вижу его фигурку на фоне голубого неба. Я совсем не боялся за него, мне и в голову не могло прийти, что мой старший брат может сорваться. Кажется, все остальные испытывали точно такие же чувства. Лев — единственный, кто мог справиться с братьями Гаустенами из блочных домов на Травервейен, хотя они были на два года старше и уже успели побывать в колонии для несовершеннолетних. Когда Льву было четырнадцать, он угнал у отца автомобиль, съездил в Лиллестрём и вернулся оттуда с красивым пакетом, который стянул в киоске на станции. Отец так ничего и не заметил. А пакет Лев подарил мне.

Казалось, еще немного — и Тронн Гретте улыбнется. Они устроились за столом на кухне. Тронн приготовил какао. Порошок он насыпал в чашки прямо из банки, которую сначала долго крутил в руках и рассматривал. На ее металлической поверхности тушью было выведено: «КАКАО». Почерк аккуратный — по всей видимости, женский.

— И ведь из него вполне могло выйти что-то путное, — продолжал Тронн. — Беда в том, что ему все быстро надоедало. Все говорили, что такого талантливого футболиста в команде «Шейд» не было уже много лет. Его даже пригласили играть за юношескую сборную страны, но однажды он просто сказал, что не хочет больше ходить на тренировки. Когда ему исполнилось пятнадцать, он взял у кого-то гитару и уже через два месяца выступал в школе с собственными композициями. Один парень, которого звали Воктор,[33] предложил ему играть в их ансамбле в Гроруде, однако Лев отказался — на его взгляд, остальные музыканты группы ему и в подметки не годились. Все у него получалось само собой. У него и в школе все шло бы как по маслу, если бы он делал уроки и поменьше прогуливал. — Тронн криво усмехнулся. — Расплачиваясь ворованными лакомствами, он заставил меня научиться копировать его почерк, чтобы писал за него сочинения. Так что по норвежскому у него всегда были хорошие отметки. — Тронн даже засмеялся, однако тут же резко оборвал себя и снова посерьезнел. — Потом гитара ему надоела, и он вступил в молодежную банду старших ребят из Орвола. Лев никогда не жалел о том, от чего отказывался, постоянно стремясь найти что-то новое, лучшее, более интересное.

— Может, глупо спрашивать об этом его брата, — сказал Харри. — Но ты действительно хорошо его знаешь?

Некоторое время Тронн размышлял:

— А вопрос-то вовсе не глупый. Да, мы с ним росли вместе. Да, Лев был общительным и интересным парнем, с которым все — и мальчишки, и девчонки — были не прочь познакомиться. Однако на самом деле он одинокий волк. Однажды он признался мне, что у него нет настоящих друзей — только поклонники и поклонницы. Многого в нем я не мог понять. Например, когда братья Гаустены приходили к нам драться. Их было трое, и все старше Льва. Местные мальчишки бросались наутек, едва завидев их. Но только не Лев. Он и не думал бежать. Они лупили его пять лет. И вот однажды старший из них, Рогер, явился один. Как обычно, мы разбежались. Когда я осторожно выглянул из-за дома, то увидел, что Рогер лежит навзничь, а Лев сидит на нем верхом. Ногами он зажал руки Рогера, а сам держал прутик. Я подошел поближе, чтобы все видеть. Кроме тяжелого сопения ни один из них не издал ни звука. И тут я стал свидетелем того, как Лев всадил прутик Рогеру прямо в глаз.

Беате заерзала на стуле.

— Лев действовал сосредоточенно, будто занимался делом, требовавшим величайшей точности и аккуратности. Похоже, он собирался вынуть глазное яблоко. У Рогера из глаза текла кровь, с мочки уха она капала на асфальт. Стояла такая тишина, что был слышен звук падающих капель — кап-кап.

— И что ты сделал? — спросила Беате.

— Меня вырвало. Я никогда не выносил вида крови — меня от него мутит и становится дурно. — Тронн медленно покачал головой. — Лев отпустил Рогера и пошел со мной домой. Глаз Рогеру спасли, однако после этого братья Гаустены к нам больше не совались. Но я так и не смог забыть то, что увидел: Льва с прутиком в руке. Тогда я еще подумал, что порой мой старший брат превращается в другого человека, которого я совсем не знаю. К сожалению, такие превращения стали происходить с ним все чаще и чаще.

— Ты говорил о том, будто он пытался кого-то убить?

— Это случилось как-то воскресным утром. Прихватив с собой отвертку и карандаш, Лев отправился на велосипеде к одному из пешеходных мостиков у кольцевой автодороги. Вы ведь бывали на таких мостиках, знаете? Довольно неприятное ощущение, потому что идти приходится на семиметровой высоте по решетчатым металлическим квадратикам, через которые видно все, что делается под тобой. Как я уже сказал, стояло воскресное утро и народу было немного. Лев открутил винты, которыми крепилась площадка, оставив только два с одного края, а под другой подложил карандаш. И стал ждать. Первой показалась дамочка, «очевидно, свежеоттраханная», как выразился Лев. Расфуфыренная, встрепанная, поминутно чертыхаясь, она ковыляла на сломанной шпильке. — Тронн негромко рассмеялся. — К пятнадцати годам Лев многое успел повидать и попробовать. — Он поднял чашку ко рту и застыл, удивленно глядя в окно на мусоровоз, остановившийся у помойных баков за сушкой для белья. — Сегодня у нас что, понедельник?

— Нет, — ответил Харри. Он так и не прикоснулся к своей чашке. — Так что же было с этой девицей?

— Там ведь два ряда решеток. Она пошла по левому. «Невезуха», — говорил потом Лев. Он бы предпочел ее, а не старика. В общем, по правому ряду шел старик. Из-за подложенного карандаша открученная решетка выступала, и Льву показалось, что старик заметил опасность — по мере приближения к ней он шел все медленней и медленней. Перед тем как сделать последний шаг, он словно застыл с поднятой ногой.

Медленно качая головой, Тронн созерцал, как мусоровоз с шумом заглатывает соседский мусор.

— Едва он опустил ногу, как решетка рухнула вниз, точно крышка люка. Ну знаете, такого, какой используют, чтобы вешать людей. Старик упал на асфальт и сломал себе обе голени. Если бы это случилось не в воскресенье утром, его бы тут же переехала машина. «Невезуха», — сказал Лев.

— А в полиции он тоже это повторил? — поинтересовался Харри.

— Да-а, полиция, — протянул Тронн, глядя в свою чашку. — Они пришли спустя два дня. Дверь им открыл я. Они спросили, принадлежит ли стоящий на улице велосипед кому-либо в доме. Я ответил утвердительно. Оказалось, что свидетель видел, как Лев отъезжал от пешеходного мостика. Он сообщил полиции приметы велосипеда и парня в красной куртке. Я показал им красную дутую куртку, которая тогда была на брате.

— Ты? — удивился Харри. — Выходит, ты сдал собственного брата?

Тронн вздохнул:

— Я сказал, что это мой велосипед и моя куртка. Внешне мы со Львом очень похожи.

— Зачем ты так поступил?

— Мне было четырнадцать — слишком мало, чтобы меня наказывать. А Льва бы отправили в колонию для несовершеннолетних, туда, где побывал Рогер Гаустен.

— А как к этому отнеслись отец с матерью?

— Что они могли сказать? Все, кто нас знал, догадывались, чьих рук это дело. Лев был хулиганом, он воровал сладости и бросался камнями, а я — тихий, послушный мальчик, который прилежно учился и переводил старушек через улицу. В семье об этом просто больше никогда не говорили.

Беате кашлянула:

— А кто решил, что лучше будет, если ты возьмешь вину на себя?

— Я сам. Я любил Льва больше всех на свете. Я и сейчас рассказываю это только потому, что срок давности по делу уже истек. А кроме того… — Тронн улыбнулся своей характерной безучастной улыбкой. — Иногда мне даже хотелось, чтобы это я осмелился на такой поступок.

Харри и Беате молча крутили в руках чашки. Харри размышлял, кому из них сейчас стоит задать следующий вопрос. Будь с ним Эллен, они бы уже давно разобрались.

— Где… — одновременно начали оба. Тронн удивленно заморгал. Харри, уступая, кивнул Беате.

— Где твой брат сейчас? — спросила она.

— Где… где сейчас Лев? — Тронн посмотрел на нее, явно не понимая.

— Да, — подтвердила она. — Нам известно, что некоторое время назад он пропал.

Гретте повернулся к Харри.

— Вы не говорили, что речь у нас пойдет о Льве. — В голосе его звучали укоризненные нотки.

— Мы сказали, что хотели бы поболтать о том о сем, — сказал Харри. — О «том» мы уже поболтали.

Тронн резко вскочил, схватил чашку, поспешно подошел к раковине и выплеснул остатки какао:

— Но Лев… он же… Какое он имеет ко всему этому отношение?

— Может, и никакого, — сказал Харри. — В таком случае нам тем более понадобится твоя помощь, чтобы доказать его непричастность.

— Его же даже нет в стране, — простонал Тронн, поворачиваясь к ним.

Беате и Харри обменялись взглядами.

— А где он живет? — спросил Харри.

Прежде чем дать ответ, Тронн молчал ровно на одну десятую долю секунды дольше, чем требовалось:

— Не знаю.

Харри проводил глазами отъезжающий желтый мусоровоз:

— Не очень-то у тебя получается врать.

Тронн, не отвечая, смотрел на него застывшим взглядом.

Харри хмыкнул.

— Может, нам и не стоит рассчитывать, что ты поможешь нам отыскать своего братца. С другой стороны, это ведь твою жену убили. И у нас есть свидетель, который утверждает, что убийца — твой брат. — Произнося последние слова, он поднял взгляд на Тронна и увидел, как на шее у того под дряблой бледной кожей нервно дернулся кадык. В повисшей вслед за этим тишине слышно было, как у соседей играет радио.

Харри кашлянул:

— Так что мы были бы весьма признательны, если бы ты все же сумел нам что-нибудь сообщить.

Тронн покачал головой.

Еще некоторое время посидели молча. Затем Харри поднялся:

— Ладно, если надумаешь, ты знаешь, как нас найти.

Они стояли на крыльце, и Тронн выглядел таким же измученным, как когда они только пришли к нему. Харри, прищурившись, посмотрел на проглядывающее из-за туч низкое солнце.

— Понимаю, Гретте, это нелегко, — сказал он. — Но может, сейчас самое время снять с себя ту красную куртку.

К вечеру тучи рассеялись. По дороге домой от «Шрёдера» в конце Доврегата Харри остановился, задрал голову и посмотрел на небо. В безлунной вышине тихо мерцали звезды. Один огонек — самолет — медленно плыл на север в сторону Гардермуэна. Туманность «Конская Голова» в созвездии Орион. Туманность «Конская Голова». Орион. Кто же ему об этом рассказывал? Неужели Анна?

Войдя в квартиру, он первым делом включил центральный канал, чтобы послушать новости. Разные героические истории о мужестве американских пожарных. Пришлось выключать. Снизу с улицы доносился мужской голос, выкрикивающий женское имя. Судя по голосу, мужчина был пьян. Харри порылся в карманах в поисках клочка бумаги с новым номером телефона, который дала ему Ракель, и внезапно обнаружил все еще лежащий там ключ с инициалами АА. Он убрал его подальше в ящик телефонного столика, а сам набрал номер. Ответа не последовало. Поэтому, когда раздался звонок, он был уверен, что перезванивает Ракели. Вместо этого сквозь потрескивание он услышал голос Эйстейна:

— Фу ты черт, как же они здесь водят!

— Не стоит так кричать, Эйстейн.

— Черт меня подери, да они тут все — просто убийцы на шоссе! Из Шарм-эль-Шейха взял такси прямо до места. Я-то думал, отличная прогулка — через пустыню, никакого транспорта, прямая дорога. Не тут-то было. Клянусь тебе. Это чудо, что я все еще жив. А эта жара! А кузнечиков здешних слышал? Сверчки пустыни! Стрекочут выше всех в мире. Имеется в виду высота звука. Все мозги наизнанку вывернули, черти. Вот что здесь клево — так это море! Водичка — шик! Абсолютно прозрачная, с чуть зеленоватым отливом. А температура — как температура тела, так что ее даже не замечаешь. Вылез вчера из моря, так веришь, черт меня дери, не мог понять, купался я или…

— Шут с ней, с водой, Эйстейн. Ты нашел сервер?

— И да и нет.

— Что это значит?

Ответа Харри не получил. По-видимому, на другом конце провода завязалась дискуссия, из которой до Харри долетали лишь фрагменты, типа «the boss» и «the money».

— Харри? Прости, у парня здесь паранойя. Да и у меня тоже. Все чертова жара! Но я нашел, как мне кажется, тот самый сервер. Конечно, есть шанс, что парень меня дурачит, но завтра я, похоже, увижу и саму машину, и хозяина. Три минуты работы у клавиатуры — и я буду точно знать, то ли это, что нам нужно. Тогда остальное — лишь вопрос цены. По крайней мере, надеюсь. Позвоню завтра. Видел бы ты, какие ножи у здешних бедуинов…

Смех Эйстейна звучал глухо, как из бочки.

Перед тем как потушить свет, Харри полистал энциклопедию. Туманность «Конская Голова» оказалась темной туманностью, о которой мало что известно. Как, впрочем, и об Орионе, который, однако, был назван одним из самых красивых созвездий. Также указывалось, что Орионом звался некий мифологический персонаж — титан, охотник-великан. Он был совращен богиней зари Эос, после чего Артемида в гневе убила его. Харри лег спать с таким чувством, что кто-то о нем вспоминает.

Когда на следующее утро он открыл глаза, в голове у него был полнейший беспорядок: все мысли перемешались и спутались, в сознании проносились какие-то смутные ощущения и обрывки полузабытых воспоминаний. Как будто кто-то произвел у него в мозгу обыск и теперь содержимое, до того аккуратно рассортированное по разным полкам и ящикам, было свалено в одну большую кучу. Должно быть, ночью ему что-то снилось. Телефон в прихожей звонил не переставая. Харри, сделав над собой усилие, поднялся и взял трубку. Это снова был Эйстейн. Он говорил из какой-то конторы в Эль-Торе.

— У нас проблемы, — сказал он.

Глава 24

Сан-Паулу

Уголки губ у Расколя опущены так, что кажется, будто он все время слегка улыбается. Вот и теперь невозможно определить, то ли он и вправду улыбнулся этой своей легкой улыбкой, то ли нет. Харри выбрал последний вариант.

— Значит, твой приятель обретается сейчас в каком-то египетском городишке и пытается раздобыть некий телефонный номер, — сказал Расколь, и по его тону Харри так и не понял, съязвил он или же просто констатировал факт.

— В Эль-Торе, — уточнил Харри и провел ладонями по ручкам стула. Он ощущал неприятную тяжесть в желудке, и не только из-за того, что снова пришлось наведаться в эту голую комнату для свиданий, просто его нынешняя миссия не вызывала у него положительных эмоций. Он обдумал все другие возможности для выхода из создавшегося положения. Например, самому взять ссуду в банке. Или посвятить в дело Бьярне Мёллера. Или же продать «форд-эскорт» владельцу мастерской, где он и так стоит без движения. Последнее — единственный реальный выход, единственное логичное решение. Но ведь это же полное безумие.

— Это не просто номер телефона, — продолжил Харри. — Он выведет нас на абонента, который прислал мне письмо по электронке. И по этому письму можно судить, что его автору известны конкретные детали смерти Анны, которыми он не мог располагать, если бы не побывал у нее перед самым убийством.

— И твой приятель говорит, что владельцы сервера потребовали шестьдесят тысяч египетских фунтов. Сколько это?

— Круглым счетом сто двадцать тысяч крон.

— Которые ты хочешь получить от меня.

— Ничего я не хочу, просто рассказываю, какая сложилась ситуация. Они требуют деньги, а таких денег у меня нет.

Расколь провел пальцем по верхней губе:

— Но почему ты решил, что это моя проблема, Харри? Ведь у нас уговор, и свои обязательства я выполнил.

— Я тоже выполню свои, только без денег это займет больше времени.

Расколь покачал головой, всплеснул руками и пробормотал что-то, как решил Харри, на цыганском языке. В голосе Эйстейна, когда тот звонил по телефону, чувствовались нотки отчаяния. Нет, не было никаких сомнений, что они вышли на нужный им сервер, но он ожидал обнаружить допотопный, чихающий от старости, проржавевший аппарат в каком-нибудь сарае, где барышник в тюрбане попросит у него трех верблюдов и пачку американских сигарет в придачу за полный список абонентов. На деле же он оказался в офисе с кондиционером, где молодой египтянин в костюме, рассматривая Эйстейна через очки в серебряной оправе, сказал, что речь не идет о «торговой сделке» и потому деньги следует выплатить наличными, чтобы операцию нельзя было проследить по банковской отчетности, и что предложение действует в течение трех дней.

— Полагаю, ты продумал все последствия на случай, если станет известно, что ты, находясь на службе, взял деньги у такого человека, как я.

— Я не на службе, — сказал Харри.

Расколь прижал ладони к ушам:

— Сунь-Цзы говорит, что тот, кто теряет контроль над развитием событий, сам становится их заложником. А ты утратил контроль над событиями, Спиуни. И это значит, что ты совершил ошибку. А я не могу полагаться на людей, которые ошибаются. Поэтому у меня есть другое предложение. Мы упростим дело для обеих сторон. Давай так: ты сообщаешь мне имя этого человека, а я позабочусь об остальном.

— Нет! — Харри ударил ладонью по столу. — Не хочу, чтобы его самым подлым образом пришил кто-нибудь из твоих мордоворотов.

— Ты удивляешь меня, Спиуни. Если я правильно тебя понимаю, ты и так уже находишься в щекотливом положении в связи с этим делом. Так почему же ты не хочешь, чтобы акт справедливости свершился столь безболезненно, сколь это вообще возможно.

— Никакой вендетты. В этом смысл нашего уговора.

Расколь улыбнулся:

— А ты крепкий парень, Холе, мне это нравится. И я уважаю договоренности. Но ежели ты начинаешь совершать ошибки, то как я могу быть уверен, что это именно тот человек, который нам нужен?

— Ты ведь сам сравнивал ключ Анны с тем, что я нашел у него в загородном доме, и убедился в их идентичности.

— И теперь ты снова хочешь прийти мне на помощь? В таком случае скажи, что тебе еще известно.

Харри сглотнул:

— Я обнаружил фотографию в туфле Анны.

— Продолжай.

— По-моему, она спрятала ее туда перед самой смертью. А на фотографии — семья убийцы.

— Это все?

— Да.

Расколь покачал головой. Перевел взгляд на Харри и снова покачал головой:

— Не понимаю, кто из нас выглядит глупее. Ты, которого надувает твой же друг? Твой приятель, который надеется скрыться после того, как умыкнет мои деньги? — Он тяжело вздохнул: — Или я, который дает деньги?

Харри думал, что ощутит радость или хотя бы облегчение. Но вместо этого узел у него в животе затянулся еще туже:

— Какая информация тебе нужна?

— Только имя твоего приятеля и название банка в Египте, где он снимет деньги со счета.

— Сообщу через час. — Харри поднялся.

Расколь потер руки так, словно с него только что сняли наручники.

— Надеюсь, ты не думаешь, что понимаешь меня, Спиуни, — сказал он тихим голосом, не поднимая глаз.

Харри остановился:

— Что ты имеешь в виду?

— Я ведь цыган. И в моем мире все может быть поставлено с ног на голову. Ты знаешь, как будет «Бог» по-цыгански?

— Нет.

— Девел. Забавно, не правда ли? Если хочешь продать душу, Спиуни, неплохо бы знать, кому ты ее продаешь.

Халворсен не преминул проехаться по поводу изможденного вида Харри.

— А что такое «изможденный»? — спросил Харри и откинулся на спинку офисного стула. — Хотя ладно, не затрудняйся.

Когда же Халворсен поинтересовался, как прошло свидание, а Харри попросил его определить значение слова «свидание», тот покинул кабинет, чтобы купить счастливый билетик в киоске у Элмера.

Харри набрал номер, который сообщила ему Ракель, но опять же кто-то, как понял Харри, по-русски ответил, что он не туда попал. Тогда он позвонил Бьярне Мёллеру и попытался создать у шефа впечатление, что он попал в точку. Судя по голосу собеседника, попытка оказалась безуспешной.

— Мне нужны хорошие новости, Харри. А не отчеты о том, на что ты тратишь свое рабочее время.

В кабинет вошла Беате. Она просмотрела запись еще раз десять, и теперь у нее уже не осталось сомнений в том, что Забойщик и Стине Гретте знали друг друга:

— По-моему, в последнее мгновение он сказал ей, что сейчас она умрет. Ты можешь прочесть это по ее взгляду, он у нее одновременно отрешенный и испытующий. В точности как у подпольщиков из военных фильмов, когда они стоят перед строем расстрельной команды.

Возникла пауза.

— Эй! — Беате помахала рукой перед глазами у Харри. — Совсем выдохся?

Харри набрал номер Эуне:

— Это Харри. Слушай, как ведут себя приговоренные к смерти в последний момент перед казнью?

Эуне кашлянул.

— Они фокусируют внимание, — наконец произнес он, — на времени.

— А страх? В панику они не впадают?

— Это от многого зависит. О какой казни идет речь?

— О публичной. Об убийстве в помещении банка.

— Я подумаю. Давай перезвоню тебе через пару минут.

В ожидании звонка Харри смотрел на часы. Он прозвучал через сто десять секунд.

— Уход из жизни точно так же, как и появление на свет, — процессы сугубо интимного свойства, — сказал Эуне. — Человек в таких ситуациях инстинктивно старается скрыть свои ощущения от окружающих не только потому, что чувствует себя физически уязвимым. Смерть в присутствии других людей, как в случае с публичной казнью, воспринимается приговоренным как двойное наказание: ведь это грубое вторжение в самые сокровенные сферы жизни личности. Вот почему всегда считалось, что публичная казнь гораздо более эффективное превентивное средство в борьбе с преступностью, нежели приведение приговора в исполнение в одиночной камере без посторонних глаз. Разумеется, предпринимались определенные меры для облегчения участи осужденного — к примеру, палачи вершили свое дело в масках. И это не для того, чтобы, как думают многие, скрыть личность палача, ведь всем был знаком местный забойщик скота или канатчик. Маску на палача надевали ради осужденного — чтобы он не ощущал такой близости с чужим человеком в момент своей смерти.

— М-м. Грабитель тоже был в маске.

— Психологи эффектом маски практически не занимаются. К примеру, современные представления о том, что маска закрепощает нас, — полная ерунда. Маска ведь обезличивает человека, и в ней он, вполне вероятно, почувствует себя более свободным. Чем, по-твоему, объясняется популярность балов-маскарадов в викторианские времена? Или почему маски используются в сексуальных играх? Хотя у грабителя, разумеется, были более приземленные причины для того, чтобы появиться в банке в маске.

— Возможно.

— Возможно?

— Я не знаю, — вздохнул Харри.

— Ты какой-то…

— Да замотался просто. Ладно, бывай.

Солнце медленно удалялось от того места на земном шаре, где находился Харри, да и сумерки теперь день ото дня наступали все раньше и раньше. Когда Харри поднимался к дому по Софиес-гате, лимоны на деревьях перед магазинчиком Али светились, будто маленькие желтые звездочки, а по асфальту бесшумно моросил дождь. Всю вторую половину дня он занимался переводом денег в Эль-Тор, что, впрочем, особого труда не составило. Он переговорил с Эйстейном, узнал номер его паспорта и адрес ближайшего к его отелю отделения банка и передал по телефону информацию в редакцию газеты заключенных «Двойник», где Расколь сидел и писал статью о Сунь-Цзы. Теперь оставалось только ждать.

Харри подошел к воротам, но ключи достать не успел, потому что за спиной у него раздался топот бегущей по тротуару большой собаки. Оборачиваться он не стал.

Пока не услышал слабое рычание.

Вообще-то он даже не удивился: когда подливаешь масла в огонь, жди неприятностей.

Морда у пса была черна, словно ночь, и только зубы белели в раскрытой пасти. В тусклом свете фонаря сверкнула струйка слюны, стекавшая с огромного клыка.

— Сидеть! — произнес знакомый голос из-под выступавшей над въездом в гараж крыши на другой стороне узкой тихой улочки. Ротвейлер неохотно опустил свой мощный мускулистый зад на мокрый асфальт, не спуская с Харри карих блестящих глаз, выражение которых никак не напоминало того, что обычно ассоциируется с собачьим взглядом.

Тень от полей шляпы скрывала лицо приближавшегося мужчины.

— Добрый вечер, Харри. Ты что, собак боишься?

Харри посмотрел прямо в красную раскрытую пасть пса. В мозгу вдруг всплыло воспоминание. Где-то он читал, что римляне использовали предков ротвейлеров при завоевании Европы.

— Да нет. А тебе что от меня нужно?

— Просто хочу сделать тебе предложение. Предложение, от которого ты не… как это там говорится?

— Отлично! Озвучь предложение, Албу.

— Предлагаю перемирие, — Арне Албу приподнял шляпу и попытался изобразить мальчишескую улыбку, но теперь она вышла не такой естественной, как в прошлый раз. — Ты не трогаешь меня, а я тебя.

— Забавно, Албу. А что ты можешь предпринять против меня?

Албу кивнул в сторону ротвейлера, который не столько сидел, сколько готовился к прыжку:

— Есть у меня свои методы. Кое-какими возможностями располагаю.

— М-м, — Харри протянул было руку в карман пиджака за сигаретами, но, услышав грозное рычание пса, отдернул ее. — Вид у тебя уж больно измученный, Албу. Что, бег так измотал?

Албу покачал головой:

— Да это не я бегаю, Харри, а ты.

— Что? Ты угрожаешь полицейскому прямо на улице. По-моему, это признак усталости. Отчего же ты не хочешь продолжить игру?

— Игру? Ты так это называешь? А ставки в этой игре — человеческие судьбы, так, что ли?

Харри увидел гнев в глазах Арне Албу. Скулы ходили ходуном, а на висках и лбу вздулись жилы. Он был в отчаянии.

— Ты вообще-то понимаешь, что ты натворил? — едва ли не прошептал он и уже не делал попыток улыбнуться. — Она ушла от меня. Она… она забрала детей и ушла. А все из-за какой-то ерундовой истории. Анна для меня уже ничего не значила.

Арне Албу вплотную приблизился к Харри:

— Мы с Анной встретились случайно. Один из моих друзей показывал мне свою галерею, а Анна как раз устраивала там вернисаж. Я и купил две ее картины, даже не знаю зачем. Сказал, что для офиса. Я их, естественно, нигде не вывешивал. А когда на следующий день пришел за ними, мы с Анной разговорились, и я вдруг пригласил ее на ланч. Потом мы еще раз пообедали вместе, а две недели спустя съездили на уик-энд в Берлин. Я словно в омут упал. Меня будто цепью к ней приковали, и я даже не пытался освободиться. Пока Вигдис обо всем не догадалась и не пригрозила уйти.

Голос у него слегка задрожал.

— Я сказал Вигдис, что сглупил, влюбился по-идиотски, точно мальчишка, как это иной раз бывает с мужиками моего возраста, когда они встречают молодую женщину, напоминающую им, какими они были когда-то. Молодыми, сильными и свободными. А теперь мы уже не такие, во всяком случае, что свободы касается. Вот заведешь детей — сам все поймешь.

Голос у него сорвался, он тяжело задышал, но потом сунул руки в карманы пальто и снова заговорил:

— Эта Анна такая страстная. Я бы даже сказал, ненормальная. Ей в постели всего было мало. Мне буквально вырываться из ее объятий приходилось. Как-то раз она мне даже пиджак в дверях порвала, когда я пытался от нее убежать. По-моему, ты понимаешь, о чем я. Она ведь мне рассказала, что с ней творилось, когда ты ее бросил. Для нее словно бы жизнь кончилась.

Харри был слишком смущен и ничего не ответил.

— Но мне было жалко Анну, — продолжил Албу. — Иначе я не согласился бы снова встретиться с ней. Я напрямую сказал, что между нами все кончено. Но, по ее словам, она собиралась всего лишь вернуть мне пару вещиц. И я же не мог знать, что в этот момент заявишься ты и начнешь гнать волну. Представишь дело так, что… что мы возобновили наши встречи. — Он опустил голову. — Вигдис мне больше не верит. Говорит, что больше никогда не поверит мне. Ни-ко-гда!

Он поднял голову, и Харри увидел отчаяние в его глазах:

— Ты забрал единственное, что у меня было. Они — единственное, что у меня есть. И я не знаю, как их вернуть. — Лицо его исказила гримаса страдания.

Харри вспомнил о подлитом в масло огне. Это было совсем недавно.

— У меня один-единственный шанс остался, если ты… если ты не…

Харри инстинктивно среагировал на движение руки Албу в правом кармане пальто. Он ударил его сбоку по ноге, и тот опустился коленями на тротуар. И когда ротвейлер в ту же секунду бросился на него, Харри выставил руку, защищая лицо. Он услышал звук разрываемой материи, почувствовал, как зубы ротвейлера вонзились ему в руку. Но вопреки ожиданиям, исчадие ада ослабило хватку, и Харри попытался ногой оттолкнуть от себя это скопище мышц, скрывавшихся под черной шерстью, но промахнулся. И тут же услышал скрежет когтей об асфальт готового к новому прыжку зверя и увидел перед собой его раскрытую пасть. Кто-то рассказывал ему, будто уже в трехмесячном возрасте ротвейлеры знают, что жертву легче всего убить, перегрызя ей глотку. И вот теперь, когда пятидесятикилограммовая гора мускулов уже пролетела мимо его рук, он, используя инерцию движения после неудавшегося выпада ногой, развернулся, и потому челюсти пса сомкнулись у него не на горле, а сзади, на шее. Но это отнюдь не решало его проблем. Он схватил руками челюсти пса и изо всех сил попытался их разжать. Но порвать ему пасть он не смог, наоборот, хватка усилилась, и зубы собаки погрузились в шею Харри еще на несколько миллиметров. Казалось, будто жилы и мускулы у ротвейлера из стального троса. Харри отступил назад и спиной бросился на кирпичную стенку. Он услышал, как у пса хрустнуло ребро, но челюсти тот так и не разжал. Харри чувствовал, что впадает в панику. Ему ведь известно, что такое мертвая хватка, он слышал рассказы о гиенах, вцепившихся в горло мертвого льва: их челюсти нельзя было разжать спустя долгое время после того, как их самих убили львицы. Он почувствовал, что кровь теплой струйкой стекает у него по спине, и обнаружил, что стоит на коленях. Неужели он теряет сознание? Но где же люди? Софиес-гате, конечно, тихая улочка, но Харри казалось, что никогда еще она не было так пуста, как сейчас. Он вдруг понял, что все произошло в полнейшей тишине, не было слышно ни криков, ни лая — только звук сталкивающихся тел и раздираемой кожи. Харри попробовал было крикнуть, но не смог выдавить из себя ни звука. В глазах у него потемнело, и он понял, что сонная артерия пережата и в мозг поступает недостаточно крови. Светящиеся лимоны перед магазинчиком Али померкли. Что-то черное, плоское, мокрое и тяжелое ударило ему в лицо, и он почувствовал вкус асфальта. Откуда-то издалека донесся до него голос Арне Албу:

— Фу!

Он почувствовал, что пес ослабил хватку. Но солнце медленно отдалялось от того места на земле, где находился Харри, и вокруг было совсем темно, когда он услышал над собой мужской голос:

— Ты жив? Слышишь меня?

Потом прямо у его уха раздался металлический щелчок. Оружие. Затвор передергивает.

— Ох, ч… — Послышался слабый стон, затем шлепки блевотины об асфальт. Снова металлический щелчок. Снимает с предохранителя… Через несколько секунд все будет кончено. Так вот что человек переживает в такой момент. Не отчаяние, не страх — и даже не сожаление. А всего лишь облегчение. Вроде бы терять ему было нечего. Но Албу дал ему время. И его оказалось достаточно, чтобы Харри осознал, что ему все же есть что терять. Кое-какие дела остались у него здесь, на земле. Он набрал полные легкие воздуха. Насыщенные кислородом кровеносные сосуды стали толчками подавать кровь в мозг.

— Ну так… — заговорил было склонившийся над ним мужчина, но тут же умолк, получив от Харри удар кулаком в гортань.

Харри поднялся на колени — только на это у него хватило сил. Он постарался не потерять сознание в ожидании последней, решающей схватки. Прошла секунда. Две секунды. Три. Смрад от блевотины на асфальте забивал ноздри. Наконец ему удалось сфокусировать взгляд на свете висевшего над ним фонаря. Улица была пуста. Совершенно пуста. Только какой-то человек в дутике, из-под которого выбивался воротник рубашки, похожей на пижамную куртку, лежал рядом с ним, и в горле у него что-то клокотало. Свет фонаря отразился от металлического предмета. Это был не пистолет. Это была зажигалка. И только теперь до Харри дошло, что лежащий на асфальте человек — вовсе не Арне Албу. Это был Тронн Гретте.

Харри поставил чашку с горячим чаем на кухонный стол перед Тронном, который все так же жадно хватал ртом воздух, издавая при этом какие-то скрежещущие звуки. Во взгляде его выпученных, почти вылезших из орбит глаз читался панический страх.

У самого Харри кружилась голова, он чувствовал тошноту и пульсирующую боль в затылке, словно от ожога.

— Пей, — сказал Харри. — Здесь много лимона, а он успокаивает боль в мышцах, они расслабятся, и тебе станет легче дышать.

Тронн послушался. И к великому изумлению Харри, напиток подействовал. Тронн сделал несколько глотков, пару раз при этом закашлявшись, но наконец-то его бледные щеки слегка порозовели.

— Вжашный фвиф, — едва ли не прошипел он.

— Что-что? — Харри опустился на другой из двух стоявших на кухне стульев.

— Ужасный у тебя вид.

Харри улыбнулся и потрогал полотенце, которое обмотал вокруг шеи. Оно уже насквозь промокло от крови:

— Тебя из-за этого вырвало?

— Не выношу вида крови, — признался Тронн. — Я совсем… — Он возвел очи горе.

— Да ладно. Могло быть гораздо хуже. Ты спас меня.

Тронн покачал головой:

— Я ведь далеко был, когда вас увидел, и просто крикнул. Не уверен, что именно поэтому он приказал псу отпустить тебя. Номер машины я, извини, не запомнил, но во всяком случае они смылись на джипе «чероки».

Харри протестующее взмахнул рукой:

— Я его знаю.

— Что-что?

— Этот тип у меня в разработке. Но лучше расскажи, что ты делал в этом районе, Гретте?

Тронн задумчиво повертел в руках чашку:

— Тебе бы надо в травмопункт — с такой-то раной.

— С этим я сам разберусь. Ты как, надумал что-нибудь рассказать мне с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Тронн слегка кивнул.

— Ну и что скажешь?

— Что я больше не могу помогать ему. — Харри так и не понял, почему Тронн произнес последнее предложение шепотом — то ли из-за боли в горле, то ли по какой-то иной причине.

— Так где же твой брат сейчас?

— Я хочу, чтобы вы сами сказали ему, что я вас поставил об этом в известность. Он поймет.

— Договорились.

— В Порту-Сегуру.

— Ну-ну.

— Это муниципалитет в Бразилии.

Харри наморщил лоб:

— Отлично. И как нам найти его?

— Он только сказал, что там у него дом. Адрес он мне не сообщил, дал лишь номер своего мобильного.

— А почему? Он же не в розыске.

— Насчет последнего я не уверен, — Тронн сделал еще один глоток. — Во всяком случае, он сказал, что мне лучше его адреса не знать.

— Хм. Это большой город?

— По словам Льва, почти миллион жителей.

— Точно. А других сведений у тебя нет? Ты не знаешь кого-нибудь из его знакомых, кто может сообщить адрес?

Тронн помедлил, а потом покачал головой.

— Давай выкладывай, — сказал Харри.

— Мы с Львом пили кофе, когда встретились в Осло. Он сказал, что кофе был еще хуже, чем обычно. Что лучшего кофе, чем кафезиньо в тамошней ахве, не найти.

— Ахва? Это вроде арабская кофейня?

— Верно. А кафезиньо — это крутой бразильский вариант эспрессо. Лев сказал, что он почти каждый день там бывает. Пьет кофе, курит кальян, играет в домино с владельцем кофейни — сирийцем, с которым он вроде как подружился. Я запомнил его имя. Его зовут Мохаммед Али. В точности как знаменитого боксера.

— И как пятьдесят миллионов других арабов. Брат сказал тебе, где это кафе находится?

— Наверняка, но я не запомнил. А что, по-твоему, в бразильском городке полно таких кафешек?

— Наверное, не много, — Харри задумался. В любом случае есть конкретные сведения — с ними можно поработать. Он хотел приложить руку ко лбу, но как только поднял ее, сразу почувствовал боль в затылке.

— Хорошо, Гретте, последний вопрос. Что же заставило тебя рассказать мне об этом?

Тронн все вертел и вертел чашку в руках:

— Я знал, что он приехал в Осло.

Харри почувствовал, что полотенце сжимается вокруг его шеи, словно канат:

— То есть?

Тронн долго чесал подбородок, прежде чем ответить:

— Мы с ним больше двух лет не общались. И вдруг он звонит мне и говорит, что он в городе. Мы встретились в кафе и долго беседовали. Под кофе.

— Когда это было?

— За три дня до ограбления.

— И о чем же вы говорили?

— Обо всем. И ни о чем. Когда знаешь друг друга так долго, как мы, большие проблемы становятся такими огромными, что в основном говоришь о мелочах. К примеру, об… отцовских розах и тому подобном.

— И что это за огромные проблемы?

— То, чего не нужно было делать. И то, о чем не стоит говорить.

— Значит, вместо этого вы говорили о розах.

— Я унаследовал отцовские розы, когда нам со Стине достался рядный дом. Дом, в котором мы с Львом выросли. Мне хотелось, чтобы и наши дети выросли в этом доме. — Он прикусил губу и уставился взглядом в клеенку — единственное, что Харри досталось в наследство от матери.

— Об ограблении он ничего не говорил?

Тронн покачал головой.

— А ты понимаешь, что ограбление к тому моменту было уже спланировано? И что речь шла о банке, где работала твоя жена?

Тронн тяжело вздохнул:

— Будь все так, как ты говоришь, я бы знал и мог бы ему помешать. Дело в том, что Лев с удовольствием рассказывал о совершенных им ограблениях. Ему удалось достать копии видеозаписей, которые он хранил на чердаке в Дисенгренде. и иногда он заставлял меня смотреть их вместе с ним. Так что я видел, как умело действовал мой старший брат. Но когда я женился на Стине и она поступила на работу, я сказал ему коротко и ясно, что больше ничего не хочу знать о его подвигах. Ведь это могло поставить меня в весьма щекотливое положение.

— М-м. Так значит, он знал, что Стине работает в банке?

— Я упоминал, что она работает в «Нордеа», но в каком именно филиале, ему не говорил.

— А они были знакомы?

— Виделись несколько раз. Семейные праздники и все такое. Лев этих посиделок не любил.

— И как они ладили?

— Хорошо. Лев мог кого угодно очаровать, когда хотел. — Тронн криво усмехнулся. — Мы, что называется, поделили с ним на двоих один набор генов. Мне нравилось, что он хотел показать ей себя с лучшей стороны. И когда я рассказал ей, как он может вести себя с людьми, которых не уважает, она почувствовала себя польщенной. В первый раз, когда он нас навестил, он взял ее на прогулку по округе и показал все те места, где мы с ним играли в детстве.

— Но наверное, пешеходный мостик не показывал?

— Нет конечно, — Тронн поднял руки и в задумчивости стал рассматривать ладони. — Нет, ты не думай, что он старался себя выгородить. Лев вообще-то с превеликим удовольствием рассказывал обо всем дурном, что совершил. Но тут он понимал, что мне не понравится, если Стине узнает, каков мой братец на самом деле.

— Хм, а ты не думаешь, что в душе твой брат совсем не так благороден, как ты расписываешь?

Тронн покачал головой:

— В душе у Льва есть и светлая, и темная сторона. Как, впрочем, у всех у нас. Он на смерть пойдет за тех, кого любит.

— Но не в тюрьму?

Тронн открыл рот, но ответа не последовало. Под глазом у него задрожала жилка. Харри вздохнул и с трудом поднялся со стула:

— Придется вызвать такси до травмопункта.

— Я на машине, — сказал Тронн.

Тихо гудел мотор. Харри смотрел на уличные фонари, и ему казалось, будто свет их отражается от черного неба и высвечивает приборную доску и обхватившую руль правую руку Тронна, на мизинце которой матово блеснул бриллиант.

— А насчет кольца, что у тебя на руке, ты мне соврал, — прошептал Харри. — Такой маленький бриллиант на тридцать тысяч не потянет. Думаю, стоит он тысяч пять, не больше, и купил ты его для Стине в ювелирном салоне здесь, в Осло. Не так ли?

Тронн кивнул.

— Ты встречался с Львом в Сан-Паулу, верно? И передал ему деньги?

Тронн снова кивнул.

— И денег этих хватило на первое время, — сказал Харри. — По крайней мере на авиабилет до Осло. Он ведь решил вернуться сюда и снова приняться за работу.

Тронн не ответил.

— Лев все еще в Осло, — прошептал Харри. — Мне нужен номер его мобильника.

— Понимаешь, — сказал Тронн, осторожно сворачивая направо к площади Александра Хьелланна, — ночью мне приснилось, что Стине пришла ко мне в спальню, чтобы поговорить со мной. На ней было ангельское одеяние, но не настоящее, а бутафорское, какое надевают на карнавал. Она сказала, что не нашла себе места там, наверху. А проснувшись, я вспомнил Льва. Как он сидел на краю школьной крыши и болтал ногами, пока мы все торопились на следующий урок. Снизу он казался небольшим расплывшимся пятнышком, но я помню, о чем подумал в тот раз. О том, что там, наверху, ему самое место.

Глава 25

Бакшиш

В кабинете Иварссона их было трое. Иварссон восседал на высоком стуле за чисто прибранным столом, а Беате и Харри располагались перед ним на стульях пониже. Этот трюк со стульями в общении с подчиненными настолько широко известен, что ничего не стоило попасть впросак, полагая, будто он уже не используется, но Иварссон придерживался иного мнения. Опыт подсказывал ему, что основополагающие методы работы никогда не выходят из употребления.

Харри поставил свой стул слегка наискосок, чтобы можно было поглядывать в окно. Оно выходило на гостиницу «Плаза». Круглые облака нависали над стеклянной башней и городом, но дождем все не проливались. Харри совсем не спал ночью, хотя принял болеутоляющее, после того как в травмопункте ему сделали противостолбнячный укол. Его рассказ о напавшей на него бездомной собаке был слишком оригинален, чтобы прозвучать достоверно, и настолько близок к истине, что его версия никого не убедила. Шея у него распухла, и края жесткой повязки врезались в кожу. Харри знал, как больно ему будет, если он попытается повернуть голову в сторону разглагольствующего Иварссона. Но так же точно он знал, что не стал бы этого делать, даже если бы это не причинило ему вообще никакой боли.

— Итак, вам нужны авиабилеты до Бразилии, где вы собираетесь продолжить расследование, — сказал Иварссон, провел рукой по совершенно чистой столешнице, словно хотел протереть ее, и сделал вид, будто старается подавить улыбку. — Но ведь заведомо известно, что Забойщик находится в Осло и готовит новые ограбления, так?

— Нам неизвестно его местонахождение, — ответила Беате. — Вообще не факт, что он в Осло. Но мы надеемся найти дом, который, по словам брата, он купил в Порту-Сегуру. Если мы его отыщем, значит, найдем и отпечатки, и если они совпадут с теми, что мы имеем на бутылке из-под кока-колы, у нас будут железные улики. Так что поездка окупится на все сто.

— Да ну? И где же эти отпечатки, о которых известно только вам, и никому другому.

Беате безуспешно попыталась обменяться взглядом с Харри:

— Раз уж мы договорились вести расследование независимо друг от друга, то и решили не раскрывать наши карты. Пока.

— Милая Беате, — начал Иварссон и прищурил правый глаз, — ты говоришь «мы», но я слышу только Харри Холе. Я уважаю стремление Холе работать по предложенному мной методу, но мы не можем ставить принципы выше возможности совместно добиться результатов. Поэтому повторяю: о каких отпечатках идет речь?

Беате в отчаянии посмотрела на Харри.

— Что скажешь, Холе?

— Мы продолжили работу по принятому плану. Пока.

— Ну как хочешь, — сказал Иварссон. — Но в таком случае забудьте об этой поездке. Вы просто можете связаться с бразильскими полицейскими и попросить их помочь вам раздобыть отпечатки.

Беате кашлянула:

— Я уже все проверила. Нам придется отправлять письменный запрос начальнику полиции штата Баия, после чего тамошний прокурор рассмотрит дело и, возможно, разрешит провести в доме обыск. Тот, с кем я говорила, сказал, что если у нас нет знакомств среди бразильских чиновников, решение вопроса, как показывает практика, может затянуться на срок от двух месяцев до двух лет.

— Мы заказали билеты на завтрашний вечер, — сказал Харри и стал внимательно разглядывать ноготь на одном из своих пальцев.

Иварссон рассмеялся:

— О чем ты говоришь? Вы приходите ко мне, просите денег на билеты в другой конец земного шара, а сами не желаете даже обосновать необходимость такой поездки. Вы без всякого разрешения задумали провести в доме обыск, и даже если вы действительно отыщете доказательства, суд отвергнет их как добытые незаконным путем.

— Трюк с кирпичом, — тихо произнес Харри.

— Что-что?

— Неизвестный бросает в окно кирпич. А тут совершенно случайно мимо проезжает полицейский патруль, которому в таком случае не нужно никакого разрешения, чтобы проникнуть в дом. Им кажется, что в гостиной пахнет марихуаной. Мнение субъективное, но оно дает основание для немедленного проведения обыска во всем доме. Вот так мы и добудем на месте улики в виде отпечатков пальцев. Все по закону.

— Короче говоря, мы думали о том, о чем ты говоришь, — поспешила вставить Беате. — И если мы отыщем дом, то отпечатки добудем законным путем.

— А как?

— Надеюсь, без кирпича.

Иварссон покачал головой:

— Мне все это не нравится. Я категорически против вашей поездки. — Он поглядел на часы, давая понять, что встреча окончена, и добавил с тонкой змеиной ухмылкой: — Пока.

— Ты что, не мог хотя бы ему возразить? — спросила Беате, когда они, выйдя из кабинета Иварссона, шли по коридору.

— А зачем? — ответил Харри и осторожно повернул голову. — Он же все заранее решил.

— Но ты ему даже шанса не дал передумать и оплатить нам командировку.

— Я дал ему другой шанс — чтобы на него не наехали.

— Что ты имеешь в виду? — Они остановились у лифта.

— Я ведь говорил, что нам даны некие полномочия по этому делу.

Беате повернулась и посмотрела на него.

— По-моему, я понимаю, — медленно сказала она. — И что теперь будет?

— Отъезд. Не забудь крем от загара! — Дверь лифта закрылась.

Позднее в тот же день Бьярне Мёллер рассказал Харри, как оторопел Иварссон, когда начальник Управления полиции лично сообщил ему, что направляет Харри и Беате в Бразилию, а командировку оплачивает Отдел грабежей и разбойных нападений.

— Ну что, теперь доволен собой? — спросила Беате, когда Харри собрался домой.

Но, когда Харри проходил мимо «Плазы» и тучи наконец-то разродились дождем, он, как ни странно, не чувствовал никакого удовлетворения. А только смущение, недосып и боль в затылке.

— Бакшиш? — заорал в трубку Харри. — Что это, черт побери, еще за бакшиш такой?

— Да элементарная взятка, отблагодарить надо, — сказал Эйстейн. — В этой проклятой стране без бакшиша никто и пальцем не пошевелит.

— Дьявол! — Харри стукнул ногой по ножке столика, стоявшего перед зеркалом. Аппарат качнуло в сторону, и трубка выпала из рук.

— Алло? Харри, ты куда пропал? — трескуче прозвучал голос Эйстейна из лежавшей на полу трубки. Больше всего Харри хотелось там ее и оставить. Бросить все. Или зарядить на полную мощь пластинку «Металлики». Одну из старых.

— Соберись, Харри! — пропищало на другом конце провода.

Харри наклонился, стараясь, правда, не опускать голову, и наконец поднял трубку:

— Сорри, Эйстейн. Так сколько, ты говоришь, они сверху требуют?

— Двадцать штук египетских. Сорок штук норвежских. И номер сразу будет у меня.

— Они что, голову нам морочат, Эйстейн?

— Конечно. Так нужен нам номер этого абонента или нет?

— Деньги будут. Не забудь только расписку взять, о'кей?

Харри лежал в постели, ожидая, когда подействует тройная доза успокоительных таблеток, и перед глазами у него маячила школьная крыша. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, был сидящий на краю и болтающий ногами мальчишка, который глазел на него сверху вниз.

Часть IV

Глава 26

Дажуда

Фред Баугестад болел с похмелья. Ему шел тридцать второй год, он был разведен и вкалывал простым рабочим на буровой вышке «Статфьорд Б». Работка на вышке совсем не сахар, да и во время вахты даже пивка ни-ни. Зато платили будь здоров как, в комнате у тебя телевизор, классная еда, а самое главное — график работы: после трех недель вахты следовал четырехнедельный отпуск. Кто-то уезжал домой к жене и, лежа на диване, глазел в потолок, кто-то в это время водил такси или строил дом, чтобы не помереть со скуки, а кто-то, как Фред, отправлялся в какую-нибудь жаркую страну и напивался там вусмерть. Изредка он отсылал почтовые открытки Кармёй, девочке, или «пацанке», как он ее называл, хотя ей исполнилось уже десять лет. Или, может, одиннадцать? Да какая разница — это был единственный человек на континенте, с которым он поддерживал связь, — ну и на том спасибо. В последний свой разговор по телефону с отцом тот с сожалением поведал, что мамашу опять забрали за очередную кражу капитанского кекса в «Рими».[34] «Я молюсь за нее», — сказал отец и поинтересовался, берет ли Фред с собой Библию на норвежском, когда едет за границу. «Отец, я без Книги не могу обойтись, как без завтрака», — ответил Фред. Что было совершеннейшей правдой, если принять во внимание, что Фред, находясь в Дажуде, никогда не принимал пищу до обеда. Если, конечно, не считать едой кайпиринью. А это уже вопрос к специалисту, ведь в каждый бокал он добавлял по меньшей мере четыре столовые ложки сахара. Фред Баугестад потреблял кайпиринью, потому что это было отвратительнейшее пойло. В Европе коктейль пользовался незаслуженно доброй славой, поскольку там использовали джин или водку вместо кашасы — вонючего, едкого бразильского самогона из сахарной свеклы. Поэтому Фред и считал, что питье кайпириньи задумано как плата за грехи. Оба Фредовых деда были алкоголиками, и, имея такую наследственность, Фред полагал, что потребление этой гадости убережет его от привыкания.

Сегодня он зашел к Мохаммеду в двенадцать, выпил чашку эспрессо и рюмку бренди, а потом медленно побрел обратно по узкой, в глубоких рытвинах гравиевой дороге вдоль каменных домов более или менее белого цвета, над которыми дрожал раскаленный воздух. Дом, который он снимал вместе с Рогером, белым назвать было трудно. Штукатурка обвалилась, и внутри были только голые серые стены, которые насквозь продувал влажный ветер с Атлантики, так что, лизнув стену, можно было ощутить горький вкус камня. «Но зачем это делать?» — подумал Фред. Дом-то вполне ничего себе. Три спальни, два матраса, холодильник и плита. А еще диван и столешница на двух пустотелых цементных блоках в гостиной — так они называли эту комнату, поскольку в одной из ее стен было почти квадратное отверстие, которое они величали окном. Вообще-то им следовало почаще убираться в доме, ведь кухня кишмя кишела ужасно кусачими огненно-рыжими муравьями — lava ре, как называют их бразильцы. Правда, после того как они перенесли холодильник в гостиную, Фред не так часто бывал в кухне. Он лежал на диване и пытался спланировать свои действия на остаток дня, когда в комнату вошел Рогер.

— Ты где был? — спросил Фред.

— В аптеке в Порту, — ответил Рогер, и все его широкое, в красных пятнах лицо расплылось в улыбке. — Ты не поверишь, что они здесь продают. Ты такие вещи даже по рецепту в Норвегии не получишь. — Он высыпал содержимое пластикового пакета на столешницу и начал громко читать этикетки:

— Три миллиграмма бензодиазепина. Два миллиграмма флунитразепама. Тьфу ты черт, Фред, а ведь мы говорим «рогипнол».

Фред промолчал.

— Тебе что, плохо? — встревожился Рогер. — Ты хоть поел чего-нибудь?

— Nao. Только кофе выпил у Мохаммеда. Там, кстати, сегодня какой-то подозрительный тип побывал. Расспрашивал Мохаммеда о Льве.

Рогер оторвал взгляд от очередной этикетки:

— О Льве? Как выглядит тот тип?

— Высокий. Светловолосый, голубоглазый. Судя по выговору, вроде бы норвежец.

— Дьявол, ты чего меня так пугаешь, Фред? — Рогер возобновил чтение этикеток.

— Ты это о чем?

— Скажем так: будь он черноволосый, высокий и худой, нам следовало бы делать ноги отсюда, из Дажуды. Да и вообще перемещаться в Восточное полушарие, если на то пошло. На легавого он смахивает?

— А как выглядят легавые?

— Они… ладно, забудь об этом, нефтяник.

— Выпить ему хотелось точно. Уж я-то, во всяком случае, знаю, как алкаши выглядят.

— О'кей. Наверно, приятель Льва. Ну что, поможем ему?

Фред покачал головой:

— Лев говорил, что живет здесь совершенно ин… ин… какое-то латинское слово, в общем, тайно. Мохаммед сделал вид, что никогда о Льве не слыхал. Парень найдет Льва, если Лев захочет.

— Да прикалываюсь я. Кстати, а где Лев обретается? Я его уже несколько недель не видел.

— Последнее, что я слышал… он вроде бы в Норвегию собирался, — сказал Фред и осторожно попытался поднять голову.

— А может, его взяли, когда он банк пытался грабануть? — сказал Рогер и улыбнулся. Но не потому, что желал Льву оказаться в кутузке, просто одна только мысль об ограблении банка всегда вызывала у него улыбку. Сам он три таких дельца провернул и всякий раз испытывал при этом огромное удовольствие. Пусть в первых двух случаях их и накрыла полиция, зато в последний раз он все сделал правильно. Правда, описывая происшедшее, он обычно забывал упомянуть о сопутствовавшей ему удаче: камеры наблюдения какое-то время не работали. Но так или иначе, сорванный куш оказался достаточно велик, чтобы он теперь мог наслаждаться заслуженным отдыхом и даже изредка баловаться опиумом здесь, в Дажуде. Этот небольшой красивый поселок располагался точно к югу от Порту-Сегуру и до недавнего времени оставался главным в южной от Боготы части континента прибежищем объявленных в розыск преступников. Начало этому процессу было положено в семидесятые годы, когда в Дажуду стали стекаться хиппи и прочий люд, который в летнюю пору промышлял в Европе, выступая в роли уличных музыкантов, продавцов кустарных украшений или татуировщиков. Они приносили Дажуде дополнительный доход и, по большому счету, никому не мешали. А посему две бразильские семьи, которые, собственно, контролировали всю экономику поселка, договорились смотреть сквозь пальцы на курение марихуаны на пляже, в кафе, барах, которых становилось все больше и больше, а потом и на улицах, и вообще где угодно.

Правда, одна проблема оставалась. Важным источником доходов для полицейских, получавших, как и везде, мизерную зарплату от государства, служили «штрафы», взимаемые с туристов за курение марихуаны и нарушение иных мало кому известных законов. Поэтому, чтобы обеспечить мирное сосуществование туристов и полиции, упомянутым семьям пришлось позаботиться о создании для полицейских альтернативных источников доходов. Началось с того, что некоего американского социолога и его аргентинского любовника, наладивших производство и сбыт марихуаны в здешних краях, обязали выплачивать полиции комиссионные за обеспечение их безопасности и монополии на бизнес. То есть за то, что их потенциальных конкурентов без долгих выяснений арестовали и под фанфары выдали федеральной полиции. Деньги рекой потекли в карманы тесного кружка местных госслужащих, и все были рады и довольны друг другом, но тут появились трое мексиканцев, предложивших комиссионные побольше. И тогда американца и аргентинца взяли под белы руки и в одно прекрасное воскресное утро тоже под фанфары передали федеральной полиции на площади перед зданием почты. Тем временем эффективная, регулируемая законами рынка система продажи и покупки прав на защиту бизнеса продолжала успешно развиваться, и вскоре Дажуду заполонили находящиеся в розыске преступники со всех концов света, которые в здешних условиях могли обеспечить себе относительно спокойное существование, и притом гораздо дешевле, нежели в Патайе или еще где-нибудь. Однако в восьмидесятые годы эту прекрасную жемчужину с ее почти не тронутой природой, огромными пляжами, багровыми закатами и превосходного качества марихуаной открыли для себя двигатели прогресса туристического бизнеса — любители шататься по планете с рюкзаком за спиной. Они нахлынули в Дажуду в таком количестве и с такими материальными запросами, что контролировавшие местную экономику две семьи призадумались, насколько рентабельно и далее использовать поселок в качестве убежища для преступников всех мастей. Постепенно уютные, полуосвещенные бары стали переоборудовать под пункты проката инвентаря для ныряльщиков, а в кафе, где прежде аборигены на старый лад отплясывали свою ламбаду, начали устраивать «Wild-Wild-Moonparty».[35] А у местной полиции входили в обычай молниеносные облавы в каменных домах, отличавшихся не столь белым цветом, обитателей коих, несмотря на их негодующие протесты, в наручниках доставляли на площадь. Но все равно нарушителям закона было спокойнее обретаться в Дажуде, чем во многих других уголках земли, хотя параноидальный страх преследовал их всех, а не только Рогера.

Именно по этой причине в сети общественного питания Дажуды и нашлось место такому человеку, как Мохаммед Али. Вообще-то зарабатывал он на существование в основном потому, что его кафе располагалось в стратегически важном пункте — на площади, где находилась конечная остановка автобуса из Порту-Сегуру. Из-за стойки своей открытой ахвы Мохаммед имел возможность наблюдать за всем, что происходило на выжженной солнцем и выложенной булыжником единственной плазе Дажуды. Когда подъезжал очередной автобус, он прекращал подавать кофе и набивать кальяны бразильским табаком — весьма неважным заменителем m'aasil из его родных краев — и пытался определить, нет ли среди вновь прибывших переодетых полицейских или вымогателей. Если благодаря никогда не подводившему его чутью он распознавал среди приехавших представителей двух вышеозначенных категорий, тут же бил тревогу. С теми, кто ежемесячно выплачивал ему определенную мзду, он заключал своего рода договор об обслуживании и в случае необходимости предупреждал их о появлении нежелательных лиц либо по телефону, либо с помощью маленького быстроногого Паулиньо. Однако Мохаммед был и лично заинтересован в том, чтобы следить за всеми, кто приезжал в Дажуду. С тех пор как он увел Розалиту у мужа и сбежал вместе с ней из Рио, он ни на миг не усомнился в том, чего им следует ожидать, если обманутый супруг прознает, где они живут. Где-нибудь в павелах — трущобах Рио или Сан-Паулу — можно было заказать человека за пару сотен долларов, но даже профессиональный киллер взял бы не больше двух-трех тысяч долларов плюс расходы на проведение операции под названием find and destroy[36] — такая цена сложилась на рынке в последние десять лет. Кроме того, можно еще и скидку получить, если заказываешь двоих.

Бывало, что выявленные Мохаммедом вымогатели сразу же направлялись в его ахву. Обычно они для виду заказывали кофе и, сделав несколько глотков, задавали неизбежный вопрос: а-ты-знаешь-где-живет-мой-друг-такой-то-и-такой-то или знаешь-ли-ты-человека-на-этой-фотографии-я-должен-ему-деньги. Мохаммед брал с клиентов дополнительную плату, если, выслушав его стандартный ответ («Два дня назад я видел, как он с большим чемоданом садился на автобус до Порту-Сегуру, senor»), вымогатель на следующем автобусе отправлялся восвояси.

И поэтому, когда высокий светловолосый мужчина в помятом льняном костюме и с забинтованным затылком поставил на стойку дорожную сумку и пакет с игровой приставкой, вытер пот со лба и по-английски заказал кофе, Мохаммед сразу понял, что есть возможность заработать несколько лишних реалов сверх оговоренного гонорара. Но почуял он выгоду не из-за мужчины, а из-за прибывшей вместе с ним женщины. Слово «полиция» у нее словно на лбу было написано.

Харри огляделся. Кроме него, Беате и араба в кофейне находились еще трое. Двое туристов с рюкзаками и еще один «турист», похоже, страдавший тяжким похмельем. Убийственная боль в затылке не утихала. Харри посмотрел на часы. Двадцать часов назад они отбыли из Осло. Звонил Олег, он побил рекорд в тетрисе, и Харри перед вылетом из Хитроу успел купить приставку Namco G-Con 45. Из Ресифе они на винтовом самолете добрались до Порту-Сегуру и, выйдя из аэровокзала, по-видимому за какую-то бешеную по здешним меркам цену, договорились с таксистом, который довез их до порта, откуда они на пароме добрались до пристани на берегу, где располагалась Дажуда, а остаток пути проделали в автобусе, подпрыгивавшем на бесконечных ухабах.

Двадцать четыре часа назад он сидел в комнате для свиданий и пытался объяснить Расколю, почему необходимо передать египтянам еще сорок тысяч крон. Тогда Расколь и рассказал, что ахва Мохаммеда Али находится не в Порту-Сегуру, а в поселке неподалеку. «В Дажуде, — пояснил Расколь и широко улыбнулся, — я знаю двух ребят, которые там живут».

Араб поглядел на Беате, но она отрицательно покачала головой, и он поставил чашку кофе перед Харри. Кофе оказался горьким и крепким.

— Мохаммед, — начал Харри и увидел, что человек за стойкой замер. — You are Muhammed, right?[37]

Араб сглотнул:

— Who's asking?[38]

— A friend.[39] — Харри сунул правую руку во внутренний карман пиджака и по выражению лица собеседника понял, что тот запаниковал. — Младший брат Льва хочет связаться с ним. — Харри вытащил из кармана одну из фотографий, что Беате добыла у Тронна, и положил ее на стойку.

Мохаммед на мгновение прикрыл глаза и, судя по движению его губ, произнес про себя благодарственную молитву.

На карточке были изображены два парня. Тот, что постарше, одетый в красную стеганую куртку, смеялся и по-товарищески обнимал младшего, который улыбался в объектив фотоаппарата.

— Не знаю, говорил ли тебе Лев, что у него есть младший брат, — сказал Харри, — а зовут его Тронн.

Мохаммед взял карточку и стал внимательно разглядывать ее.

— Хм, — произнес наконец он и почесал в бороде. — Никого из них не встречал. И никогда ни о каком Льве в Дажуде не слыхал. А ведь я знаю почти всех, кто здесь живет.

Он вернул фотографию Харри, который положил ее во внутренний карман и допил кофе.

— Нам нужно устроиться на ночлег, Мохаммед. А потом мы вернемся. Так что подумай пока.

Мохаммед покачал головой, вытащил двадцатидолларовую бумажку, которую Харри сунул под чашку, и протянул ему:

— Я крупных купюр не принимаю.

Харри пожал плечами:

— Мы все же зайдем еще, Мохаммед.

В небольшой гостинице под названием «Виттория» их поселили в огромные номера, поскольку сезон был уже на исходе. Харри получил ключ с цифрой 69. Хотя в двухэтажном отеле насчитывалось всего-то около двадцати номеров. Харри решил, что попал в люкс для новобрачных, когда, выдвинув ящик тумбочки, стоявшей возле кровати в форме красного сердечка, обнаружил там два презерватива и приветственное обращение к гостям от хозяев гостиницы. На двери в ванную висело зеркало, в котором можно было наблюдать за собой в постели. Помимо кровати в комнате стоял еще несоразмерный по ширине и глубине платяной шкаф, где висели два несколько потрепанных короткополых купальных халата с вышитыми на спине восточными символами.

Администраторша гостиницы только улыбнулась и покачала головой, когда они показали ей фотографию Льва Гретте. То же ожидало их и в ресторане рядом с отелем, и в расположенном чуть подальше на удивительно тихой главной улице интернет-кафе. Она по традиции вела от церкви к кладбищу, вот только называлась теперь Бродвеем. В магазинчике, торгующем продуктами, напитками и всякими безделушками вроде елочных игрушек, на дверях которого красовалась надпись СУПЕРМАРКЕТ, они после долгих поисков обнаружили кассиршу. Она отвечала «yes» на все их вопросы и все время, пока они не поняли, что дело дохлое, и ушли, смотрела на них пустым взглядом. На обратном пути они увидели лишь одного человека — молодого полицейского с кобурой на бедре, который, скрестив на груди руки и опершись на дверцу джипа, провожал их скучающим взглядом.

В ахве Мохаммеда худощавый парень за стойкой объяснил, что шеф внезапно решил отдохнуть и отправился на прогулку. Беате спросила, когда он собирался вернуться, но парень с недоумением покачал головой, указал на солнце и произнес:

— Транкозо.

В гостинице администраторша рассказала, что растянувшийся на тринадцать километров покрытый белым песком пляж — главная здешняя достопримечательность. А если не брать во внимание католическую церковь на площади, то и вовсе единственная.

— М-м, а почему здесь так мало людей, senora? — спросил Харри.

Она только улыбнулась и указала пальцем в сторону пляжа.

Там-то люди и обнаружились — на раскаленном песке, простиравшемся в обе стороны настолько, насколько можно было что-то разглядеть в знойном мареве. Стройными рядами лежали загорающие, по щиколотку утопали в песке продавцы фруктов, согбенные под тяжестью рюкзаков и мешков, в импровизированных кафешках под громкие звуки самбы суетились бармены, тут и там мелькали серфингисты в костюмах цвета формы бразильской сборной, с белыми от цинковой мази губами. И были еще на этом пляже женщина и мужчина, что брели по песку в сторону юга с обувью в руках. На ней были шорты, узкий лифчик и соломенная шляпка, которую она надела в гостинице. А он так и остался с непокрытой головой и в помятом льняном костюме.

— Сколько, она сказала? Тринадцать километров? — спросил Харри и смахнул с кончика носа капельку пота.

— Наверное, стемнеет еще до нашего возвращения, — сказала Беате и указала пальцем. — Смотри, все уже уходят.

На пляже обозначилась черная полоса — это казавшийся нескончаемым караван людей, в спину которым светило послеполуденное солнце, двинулся домой.

— Точно по заказу, — сказал Харри и поправил сбившиеся было солнцезащитные очки. — Здесь все, кто живет в Дажуде. Нам надо быть повнимательнее. Не найдем Мохаммеда, так, может, с самим Львом посчастливится повстречаться.

Беате улыбнулась:

— Ставлю стольник.

В жаркой дымке мелькали лица. Черные, белые, молодые, постаревшие, улыбающиеся, кислые. По ним сразу можно определить, кто под кайфом, а кто чист. Там и сям сидели группки туристов и курили сигареты, явственно пахнущие марихуаной.

— Я тут подумал об интимных вещах и вспомнил нашу версию, — сказал Харри. — Как ты думаешь, не связывало ли Льва и Стине Гретте нечто большее, чем просто родственные отношения?

— Ты имеешь в виду, что они вместе разработали план ограбления, а потом он ее застрелил, чтобы замести следы? — Беате прищурилась на солнце. — Ну а почему бы и нет?

Хотя шел уже пятый час, жара почти не спадала. Они надели обувь, добредя до каменистого участка, в конце которого Харри нашел толстую высохшую ветку. Он воткнул ее в песок, вынул бумажник и паспорт из карманов пиджака и повесил его на ветку, словно на вешалку.

Вдали уже виднелось Транкозо, когда Беате сообщила, что они только что повстречали человека, которого она видела прежде на видео. Харри сперва решил, будто речь идет о каком-то не слишком известном актере, но она сообщила, что зовут этого человека Рогер Персон и что помимо задержаний за незаконный оборот наркотиков он дважды сидел за попытку ограбить почтовое отделение в Гамлебюен и Вейтвете, а также подозревается в ограблении почты в Уллеволе.

Фред выдул три бокала кайпириньи в ресторане на пляже в Транкозо. И тем не менее по-прежнему считал совершенно бессмысленной тринадцатикилометровую прогулку с целью всего лишь — как выразился Рогер — проветрить кожу, чтобы грибок не завелся.

— Тебе просто из-за этих новых таблеток на месте не сидится, — раздраженно упрекнул Фред товарища, который едва ли не рысью бежал впереди, оттягивая мыски и высоко задирая колени.

— Ну и что? Тебе надо сжечь побольше калорий, прежде чем возвращаться в Северное море, к разносолам на нефтяной вышке. Расскажи лучше, что Мохаммед говорил по телефону об этих двух полицейских.

Фред вздохнул и нехотя предпринял попытку покопаться в памяти:

— Говорил о невысокой девчонке с такой бледной, словно прозрачной, кожей. И о здоровенном немце с сизым носом алкаша.

— О немце?

— Так Мохаммед предположил. А может, он русский. Или индеец из инков, или…

— Забавно. Он уверен, что это легавый?

— Как это? — Фред едва не налетел на Рогера, который внезапно остановился.

— Не нравится мне все это, скажем так, — ответил Рогер. — Насколько я знаю, Лев грабил банки только в Норвегии. А норвежские полицейские ни за что не потащатся в Бразилию за негодяем, грабанувшим несколько банков. Наверняка это русские. Дьявол! Теперь понятно, кто их сюда наладил. И значит, не одним только Львом они интересуются.

— Умоляю, только не заводи опять шарманку про этого проклятого цыгана, — простонал Фред.

— Ты думаешь, это паранойя, но ведь он что сам сатана. Ему достаточно пальцем пошевелить, чтобы грохнуть того, кто его хотя бы на крону надул. Я и думать не думал, что он когда-нибудь об этом узнает. Да и взял-то я тогда из сумки всего пару тысяч на карманные расходы, верно? Но тут дело принципа, усек? Если ты главарь, значит, должен вызывать уважение, а не то…

— Рогер! Я лучше фильм на видео посмотрю, когда мне захочется послушать эту хрень насчет мафии.

Рогер не ответил.

— Эй! Рогер!

— Заткнись! — прошептал Рогер. — И не оборачивайся, иди вперед.

— А что?

— Не будь ты вдрызг пьян, ты бы заметил, мимо кого мы только что прошли — той бледнолицей и парня с сизым носом.

— Правда? — Фред оглянулся. — Рогер…

— Ну?

— По-моему, ты прав. Они тоже обернулись.

Рогер продолжал идти, глядя вперед:

— Черт! Черт! Черт!

— Что нам делать?

Не услышав ответа, Фред оглянулся и обнаружил, что Рогер исчез. Он с удивлением вгляделся в оставленные на песке глубокие следы и обнаружил, что его приятель резким прыжком повернул налево. Снова поднял взгляд и увидел, как сверкают пятки Рогера. И тогда Фред тоже рванул в сторону густых зеленых зарослей.

Харри сдался почти сразу.

— Бесполезно, — крикнул он Беате, и она нехотя остановилась.

Всего в нескольких метрах от пляжа они словно попали в совсем другой мир. Душный, недвижный воздух повис в сумеречном пространстве между стволами деревьев под зеленой лиственной крышей. Даже если бы двое убегавших мужчин и говорили о чем-то, их все равно заглушили бы крики птиц и шум прибоя.

— А тот, отставший, никудышный спринтер, — заметила Беате.

— Они эти тропинки знают лучше нас, — сказал Харри. — И потом, у нас оружия нет, а у них, возможно, есть.

— Если Льва еще не предупредили, то в любом случае сделают это сейчас. Как будем действовать?

Харри потер рукой промокшую насквозь повязку на затылке. Москиты уже успели пару раз его укусить.

— По плану Б.

— Вот как? И в чем он заключается?

Харри посмотрел на Беате и, к своему удивлению, не обнаружил у нее на лбу ни капельки пота, хотя с него лило, точно из прохудившейся водосточной трубы.

Быстро заходившее солнце явило великолепное зрелище, окрасив небо во всевозможные оттенки красного цвета.

— Пару штук сверху, — возразил Мохаммед и указал на горизонт, где светило плавилось, точно кусок масла на сковородке.

Стоявшего перед стойкой немца закат не занимал. Он только что сказал Мохаммеду, что выплатит тысячу долларов тому, кто поможет найти Льва Гретте или Рогера Персона. И спросил, не сможет ли Мохаммед распространить это предложение в своем кругу. Он добавил, что все заинтересованные лица могут обращаться в номер 69 гостиницы «Виттория». После чего немец покинул ахву вместе с бледнолицей женщиной.

Ласточки совсем взбесились, когда насекомые завели свои вечерние танцы, но и они продолжались недолго. Солнце казалось теперь каким-то красным месивом, опускающимся на водную поверхность. А через десять минут наступила темнота.

Час спустя, когда Рогер, чертыхаясь, появился в кофейне, даже под загаром было видно, как он побледнел.

— Чертов цыган, — пробормотал он и рассказал, что в баре Фредо уже распространяют слухи о богатеньком иностранце, вот он сразу и смылся оттуда. По дороге Рогер заскочил в супермаркет к Петре, и она сообщила, что немец с блондинкой сегодня заходили к ней дважды. В последний раз ни о чем не спрашивали, просто купили моток рыболовной лески.

— На кой она им? — спросил он и быстро огляделся по сторонам, пока Мохаммед наливал в чашку кофе. — Неужто на рыбалку собрались?

— Пожалуйста, — сказал Мохаммед и кивнул в сторону чашки. — Помогает от паранойи.

— Паранойи? — воскликнул Рогер. — Хренова тыща долларов. Да здешние за десятую часть кого угодно с удовольствием угрохают.

— Так что ты будешь делать?

— То, что нужно. Надо немца опередить.

— Вот оно что! И как же?

Рогер попробовал кофе и одновременно вытащил из-за пояса черный пистолет с короткой красновато-бурой рукояткой:

— Знакомься: «таурус-РТ92С» из Сан-Паулу.

— Нет, спасибо, — прошипел Мохаммед — Ну-ка убери его сейчас же. Ты что, спятил? Собираешься одолеть немца в одиночку?

Рогер пожал плечами и засунул пистолет за пояс:

— Фред лежит дома и весь дрожит. Говорит, что больше никогда не просохнет.

— Этот парень профи, учти, Рогер.

Рогер фыркнул:

— А я кто? Я ведь несколько банков грабанул. И знаешь, Мохаммед, что самое главное? Эффект внезапности. Это все и решает. — Рогер допил кофе. — Да и какой он к чертовой матери профи, если кому ни попади сообщает, в каком номере живет?

Мохаммед возвел очи горе и сложил ладони, вознося молитву.

— Аллах тебя не оставит, Мохаммед, — сухо пробормотал Рогер и поднялся со стула.

Рогер увидел блондинку сразу, как только вошел в холл гостиницы. Вместе с группой мужчин она смотрела футбол по телевизору над стойкой администратора. Ну точно: ведь сегодня вечером «Фла-Флу» показывают — традиционное дерби в Рио между «Фламенго» и «Флуминенсе», вот у Фредо и собралось столько народу.

Он быстро миновал болельщиков, надеясь, что никто не обратил на него внимания. Взбежал по покрытой ковролином лестнице и рванул в коридор. Он знал, куда идти. Когда мужу Петры случалось уехать, он и сам, бывало, заказывал именно этот номер.

Рогер приложил ухо к двери: ни звука. Он поглядел в замочную скважину, но в комнате было темно. То ли немец ушел, то ли заснул. Рогер сглотнул. Сердце у него бешено забились, но он приказал себе успокоиться. Прежде чем осторожно нажать на ручку двери, он проверил, заряжен ли пистолет, и снял его с предохранителя. Дверь оказалась открыта! Рогер быстро шагнул в комнату и, стараясь не шуметь, закрыл дверь за собой. Стоя в полной темноте, он пытался сдержать дыхание. Он ничего не видел и не слышал. Никто в комнате не двигался, никто не дышал. Только в водосточном желобе слабо шуршал ветер. К счастью, Рогер прекрасно знал расположение мебели в номере. И пока глаза медленно привыкали к темноте, он направил пистолет на кровать в форме сердца. Вдруг туда упала узкая полоска бледного лунного света, и оказалось, что одеяло на ней отдернуто. Надо было быстро решать, что происходит. Неужели немец ушел и забыл запереть дверь? Тогда Рогер мог бы просто подождать, пока он не покажется в дверном проеме. Но в подобную удачу трудно поверить — прямо как в банке, где сотрудники забыли включить таймер камер наблюдения. Такого просто не бывает. Шум ветра в водостоке…

Сомнения его подтвердились в то же мгновение.

Рогер вздрогнул, когда в ванной раздался шум спускаемой воды. Ага, парень сидел на толчке! Рогер обеими руками схватил пистолет и направил его туда, где, как он помнил, была дверь в ванную. Прошло пять секунд. Восемь секунд. Рогер едва сдерживал дыхание. Какого дьявола этот тип там застыл, он ведь уже нажал на слив? Двенадцать секунд. А может, он что-нибудь услышал? Попытался сбежать? Рогер вспомнил, что в ванной есть небольшое оконце. Черт! У него только один шанс — нельзя сейчас упустить этого парня. Рогер пробрался мимо шкафа с купальным халатом, который так здорово шел Петре, остановился перед дверью в ванную и положил руку на дверную ручку. Перевел дух. Оставалось только повернуть ручку, но тут он почувствовал легкое дуновение. Но ни водосточный желоб, ни открытое окно тут ни при чем. Дело в чем-то ином.

— Freeze,[40] — произнес кто-то у него за спиной. И, подняв голову и посмотрев в зеркало на двери ванной, он подчинился. Его охватил такой озноб, что застучала зубы. Двери платяного шкафа оказались раскрыты, и в глубине его между белыми купальными халатами он различил здоровенного мужика. Но не от этого он покрылся холодным потом. Обнаружив, что противник навел на тебя пистолет большего калибра, чем твой, даже разбираясь в оружии, нельзя не ощутить психологического воздействия. Напротив, если знаешь, насколько опаснее для человека его пули, психологический эффект возрастает. А пули «тауруса-РТ92С» все равно что горошины рядом с теми, которыми заряжено черное чудовище у него за спиной. Услышав скрип наверху, Рогер поднял глаза. Над ним блеснуло что-то похожее на рыболовную леску, тянувшуюся из-под двери ванной к шкафу.

— Guten Abend,[41] — прошептал Рогер.

Когда шесть лет спустя судьба занесла Рогера в Патайю и он признал Фреда в подзывавшем ею подсесть за свой столик в баре бородаче, он просто остолбенел от изумления и отреагировал, только когда Фред пододвинул ему стул.

Фред заказал выпивку и сообщил, что больше не работает на Северном море и живет на пособие по нетрудоспособности. Рогер робко присел и, не вдаваясь в детали, рассказал, что последние шесть лет был наркокурьером в Чианг-Раи. Лишь выпив два коктейля, Фред прокашлялся и спросил, что же, собственно, произошло в тот вечер, когда Рогер так внезапно исчез из Дажуды.

Рогер уставил взгляд на дно бокала, вздохнул и сказал, что у него не было другого выбора. Немец, который, как выяснилось, вовсе и не немец, оказался хитрее и, не сходя с места, едва не отправил его на тот свет. Но в последнюю секунду Рогеру удалось с ним договориться. Ему дали полчаса, чтобы убраться из Дажуды, но за это он рассказал, где скрывается Лев Гретте.

— А что за пистолет был у того типа? — поинтересовался Фред.

— Точно я не разглядел в темноте. По-моему, какой-то не слишком известной марки. Но я тебе говорю, он вышиб бы из меня мозги и они долетели бы до бара Фредо, — Рогер снова бросил быстрый взгляд в сторону входной двери.

— Я тут в одной лачуге обретаюсь, — сказал Фред. — А тебе, кстати, есть где жить?

Рогер посмотрел на Фреда так, будто его никогда не занимал этот вопрос. Он долго чесал щетину у себя на лице и только потом ответил:

— Вообще-то нет.

Глава 27

Эдвард Григ

Дом Льва стоял особняком в конце тупика. Он почти ничем не отличался от большинства соседних домов, только его окна были остеклены. Тучи мошкары устремились к одиноко маячившему уличному фонарю, борясь за место под его желтым светом, в котором в предвкушении сытного ужина то и дело появлялись из темноты летучие мыши.

— Похоже, дома никого нет, — прошептала Беате.

— А вдруг он экономит электричество? — предположил Харри.

Они остановились перед низкими проржавевшими металлическими воротами.

— Так что будем делать? — спросила Беате. — Просто постучим в дверь?

— Нет. Ты сейчас приготовишь мобильный и подождешь здесь. А когда увидишь, что я устроился под окном, наберешь вот этот номер, — Харри передал ей вырванный из записной книжки листок.

— Зачем?

— Если я услышу, что в доме зазвонил мобильник, значит, Лев там.

— Понятно. Ну а как ты собираешься его взять? Вот с этим? — Она указала на здоровенную черную штуковину, которую Харри держал в правой руке.

— А почему бы и нет? — спросил Хари. — На Рогера Персона это произвело впечатление.

— Харри, окстись, он же эту штуку видел в полутьме, да еще и в зеркале.

— Верно. Но раз нам нельзя брать с собой в Бразилию огнестрельное оружие, придется довольствоваться тем, что есть.

— Типа рыболовной лески, прикрепленной к цепочке сливного бачка, и какой-то игрушки?

— Это не простая игрушка, Беате. Это Namco G-Con 45, — сказал Харри и хлопнул по пластмассовому пистолету чудовищного размера.

— Ты по крайней мере этикетку «Playstation» отдери, — посоветовала Беате и покачала головой.

Харри разулся и, согнувшись, быстрым шагом пересек сухое, потрескавшееся пространство между воротами и домом, на котором, по первоначальному плану, предполагалось разбить газон. Он примостился спиной к стене под окном и махнул Беате рукой. Он ее не видел, но знал, что она различит его фигуру на фоне белой стены. Харри поглядел на небо, где Вселенная выставила напоказ все свои звезды. Через несколько секунд из дома донеслись слабые, но вполне различимые трели мобильного телефона. Дворец Доврского деда. «Пер Гюнт». Иными словами, этот малый не лишен чувства юмора.

Харри задержал взгляд на одной из звезд и попытался выбросить из головы все другие мысли и сосредоточиться на том, что же ему следует предпринять. Но у него ничего не вышло. Эуне как-то сказал, что если мы знаем, что в нашей Галактике больше солнц, чем песчинок на пляже, то зачем нам гадать, есть ли на них жизнь или нет. Лучше задаться вопросом, мирно ли настроены эти цивилизации. И решить, какова степень риска при контакте с ними. Харри сжал рукоятку пистолета. Именно этот вопрос он только что задал самому себе.

Телефон перестал играть мелодию Грига. Харри подождал. Потом он перевел дыхание, поднялся на ноги и пробрался к двери. Прислушался, но в доме стояла тишина, звучали только песни сверчков. Он осторожно взялся за ручку двери, предполагая, что она заперта.

Так и оказалось.

Харри тихо выругался. Он заранее решил, что в таком случае не сможет воспользоваться эффектом внезапности и им следует подождать до завтра, купить волыны и только потом вернуться на место. Он нисколько не сомневался, что в таком городишке без труда раздобудет пару пушек приличного качества. Но он также прекрасно понимал, что Льву вскоре донесут о случившемся, так что времени у них в обрез.

Харри подскочил, когда почувствовал боль от укуса в правой стопе. Он инстинктивно отдернул ногу и поглядел вниз. В слабом свете звезд он различил черную полоску на белой оштукатуренной стене. Она вела от двери на лестницу, где только что стояла его правая нога, и дальше — вниз по ступенькам, где и терялась из виду. Он вынул из кармана электрический фонарик Mini Maglite и зажег его. Это были муравьи — те самые lava ре. Крупные, рыжие, полупрозрачные, они двигались двумя колоннами — одна направлялась по лестнице вниз, а другая — вверх, проникая в дом через щелку между дверью и порогом. Местные муравьи явно отличались от привычных норвежцам, тех, что заводятся в сахаре. Рассмотреть, что они несли, Харри не мог, но насколько он разбирался в муравьях, какой-то груз у них все-таки был.

Харри выключил фонарик. И, немного поразмыслив, двинулся восвояси. Спустился с крыльца и направился к воротам. Но на полпути остановился, развернулся и со всех ног бросился к дому. Трухлявая, хлипкая дверь сразу слетела с петель, когда Харри врезался в нее со своими девяносто пятью килограммами и на скорости под тридцать километров в час. Он упал локтем на каменный пол, и резкая боль пронзила руку и отозвалась в затылке. Он лежал в темноте, ожидая выстрела. Так и не дождавшись, поднялся и снова включил фонарик. В узкой полосе света от фонарика он снова обнаружил колонну муравьев, двигавшихся вдоль стены. На затылке под повязкой он почувствовал тепло и понял, что рана опять кровоточит. Посверкивая в свете фонарика, муравьи продвигались по потертому ковру в следующую комнату. Там колонна сразу же поворачивала влево и забиралась вверх по стене. Свет фонарика выхватил край картины из Камасутры. Муравьиный караван продолжал путь по потолку. Теперь они находились прямо над ним. Харри задрал голову вверх, что отозвалось небывалой болью в затылке. Ему пришлось повернуть голову. Чтобы снова отыскать муравьев, он поводил фонариком по потолку. Неужто они и вправду нашли кратчайший путь к пункту назначения? Но не успел Харри подумать об этом, как увидел Льва Гретте. Тело его нависало над Харри, который выронил фонарик и отшатнулся. И хотя ум подсказывал ему, что делать это уже поздно, он, испытывая одновременно шок и приступ тошноты, зашарил руками по полу в поисках Namco G-Con 45.

Глава 28

Lava pe

Из-за жуткой вони в комнате Беате через несколько минут выскочила на воздух. Харри вышел следом за ней и нашел ее в темноте скрюченной в три погибели. Он сел на ступеньку крыльца и закурил.

— А тебе эта вонь нипочем? — со стоном произнесла Беате, у нее текло изо рта и из носа.

— Дизосмия, — сказал Харри. — Частичная потеря обоняния. Некоторые запахи вообще больше не чувствую. Эуне говорит, это из-за того, что слишком часто приходилось иметь дело с трупами. Эмоциональная травма и все такое прочее.

Беате вырвало.

— Прости, — еле выговорила она. — Это из-за муравьев. Мне дурно стало, когда я увидела, как эти гадкие твари заползают в одну ноздрю, а из другой выползают. Будто улица с двусторонним движением. Зачем?

— Ладно. Если настаиваешь, я могу объяснить тебе, где в человеческом теле больше всего протеина.

— Нет-нет, благодарю покорно.

— Ну извини, — Харри бросил окурок на высохшую почву. — А ты, Лённ, молодцом держалась там, в комнате. На видео-то все по-другому воспринимается. — Он поднялся и вернулся в дом.

Тело Льва Гретте висело на короткой веревке, конец которой был закреплен на люстре. Ноги его находились примерно в полуметре над полом рядом с опрокинутым стулом. Так вот почему только мухи покушались на труп, не считая желтых муравьев, которые все так же сновали вверх и вниз по веревке.

На полу рядом с диваном Беате обнаружила мобильный телефон с подключенным зарядным устройством и сказала, что теперь можно определить, когда у Льва состоялся последний разговор. Харри вышел на кухню и включил свет. На лежавшем на кухонном столе листе бумаги формата А4 он увидел таракана цвета голубой металлик, который задвигал усами в его сторону, а потом быстро ретировался под плиту. Харри взял исписанный от руки лист. Ему доводилось читать всякого рода предсмертные записки, и лишь малая их толика могла считаться образцом литературного творчества. Как правило, прощальные слова представляли собой путаные объяснения, отчаянные крики о помощи или банальные инструкции насчет того, кому завещается тостер, а кому — газонокосилка. На памяти Харри наиболее разумно поступил один крестьянин из Маридалена, начертавший предсмертную записку мелом на стене сеновала. «Здесь висит мертвый человек. Будьте добры, позвоните в полицию. Прошу прощения». Так что письмо Льва Гретте было если не уникальным, то во всяком случае необычным.

Дорогой Тронн!

Я все никак не мог понять, что он чувствовал, когда плита пешеходного мостика ушла у него из-под ног. Когда перед ним разверзлась пропасть и он догадался, что сейчас произойдет какая-то бессмыслица, что сейчас он умрет ни за что ни про что. Возможно, у него еще оставались дела здесь, на земле. Может быть, кто-то ждал его тем утром. А может, он именно в тот день решил начать новую жизнь. Что касается последнего, то в каком-то смысле он оказался прав.

Я не рассказывал тебе, что навестил его в больнице. Явился с большим букетом роз и сообщил ему, что видел все происшедшее из окна, что это я позвонил в «Скорую» и передал полиции приметы пацана с велосипедом. Он лежал на кровати, такой маленький, серый, и благодарил меня. И тогда я спросил его, точно настырный спортивный комментатор: «А что вы тогда чувствовали?»

Он не ответил. Он просто лежал под капельницей, опутанный какими-то проводками, и глядел на меня. Потом он снова сказал «спасибо», а санитар предупредил, что мне пора уходить.

Так я и не узнал, что люди чувствуют в последний миг жизни. Не знал до тех пор, пока пропасть внезапно не разверзлась передо мной самим. Это случилось не тогда, когда я бежал по Индустри-гате после ограбления. Или когда потом пересчитывал деньги. Или когда смотрел новости. Это случилось в точности как с тем стариком, когда однажды утром я шел по улице без всяких дурных предчувствий и на душе у меня царили мир и покой. Светило солнце, в Дажуде я был в полной безопасности, и у меня появилась возможность отдохнуть и снова позволить себе поразмышлять. Вот я и размышлял. И думал о том, что отнял у того, которого любил больше всех в жизни, ту, которую он любил сильнее всех на земле. О том, что у меня есть два миллиона и на них вполне можно жить, только ради чего? Эта мысль пришла мне в голову сегодня утром.

Я не жду от тебя понимания того, что я совершил, Тронн. Что ограбил банк, что она меня узнала, что я оказался заложником игры, имеющей свои собственные правила, которым нет места в твоем мире. Не жду я и того, что ты поймешь поступок, который мне сейчас предстоит совершить. Но я надеюсь, ты поймешь, что и от этого можно устать. От жизни.

Лев.

P.S. В тот раз, Тронн, я не придал значения тому, что старик благодарил меня без улыбки. Но вспомнил об этом сегодня. Так, может, все-таки никто не ждал его тогда, и нечего ему уже было делать на земле. Может, он просто почувствовал облегчение, когда перед ним разверзлась бездна и он понял, что ему не придется самому лишать себя жизни.

Харри вернулся в комнату и увидел, как Беате, стоя на стуле рядом с трупом Льва, пытается разогнуть один из окостеневших пальцев покойника, чтобы приложить его к внутренней стороне блестящей металлической коробочки.

— Черт! — воскликнула она. — Я все это хозяйство в номере на солнце оставила, вот губка и высохла.

— Если не сумеешь как следует снять отпечатки, воспользуемся, так сказать, пожарным методом.

— И в чем его суть?

— Погибая от огня, люди автоматически сжимают руки в кулак. Иногда даже у полностью обгоревших трупов на кончиках пальцев сохраняется достаточно кожи, чтобы снять отпечатки. Бывает, что пожарным приходится отрезать палец и передавать его судмедэксперту.

— Это называется опознанием трупа.

Харри передернуло:

— Посмотри на другую руку — на ней одного пальца не хватает.

— Я видела, — сказала Беате. — Похоже, его недавно отрезали. Что бы это значило?

Харри подошел ближе и посветил фонариком:

— Рана не зажила, а крови почти нет. Выходит, он долго здесь провисел, пока у него палец не отрезали. Кто-то сюда заходил и убедился, что парень сам сделал за него работу.

— Кто же?

— Видишь ли, в некоторых странах цыгане наказывают воров, отрезая у них палец, — ответил Харри. — Если те обворовали цыган, прошу заметить.

— По-моему, отпечатки отличные получились, — сказала Беате и вытерла со лба пот. — Обрежем веревку?

— Нет, — возразил Харри. — Сейчас осмотримся, приберем за собой и смоемся. Я видел телефонную будку на главной улице. Позвоню в полицию, не представляясь, и дам отбой. Когда вернемся в Осло, ты сюда позвонишь и попросишь прислать нам акт судмедэкспертизы. Не сомневаюсь, что он умер от удушья, но меня интересует, в котором часу наступила смерть.

— А что делать с дверью?

— Да ничего.

— Как у тебя затылок, болит? Повязка вся красная.

— Не беда. Хуже с рукой — я на нее приземлился, когда дверь вышибал.

— Сильно болит?

Харри осторожно поднял руку, и лицо его исказила гримаса:

— Не болит, пока она в покое.

— Скажи спасибо, что не страдаешь сетесдальской трясучкой.

Двое из троих, находившихся в комнате, рассмеялись, но смех быстро утих.

На обратном пути в гостиницу Беате спросила Харри, все ли ему теперь ясно.

— С технической точки зрения ясно. Только вот о самоубийстве я так никогда не скажу, — он бросил сигарету, и она описала горящую дугу в почти кромешной темноте. — Таким уж я уродился.

Глава 29

Номер 316

Окно со стуком распахнулось.

— Тронна нет, — сказала старушка, раскатывая «р». После их последней встречи она явно проделала что-то с применением химических средств со своими блеклыми, посекшимися волосами, сквозь которые проглядывала кожа. — Вы что, на юге побывали?

— Вроде как. Вы не знаете, где он?

— Вещи в машину понес, — она показала пальцем в противоположную от дома сторону. — Видно, собрался куда-то, бедняжка.

— М-м.

Беате уже сделала шаг в указанном направлении, но Харри остался на месте.

— Вы, наверно, очень давно здесь живете? — спросил он.

— О да. Уже тридцать два года.

— Значит, помните Льва и Тронна, когда они еще маленькими были?

— Конечно. Они многим здесь в поселке запомнились. — Она улыбнулась, высовываясь из окна. — В особенности Лев. Такой чаровник. Мы рано поняли, что дамам следует его остерегаться.

— Вот именно, что остерегаться. Вам, видно, знакома история со стариком, который упал с пешеходного мостика?

Лицо у нее потемнело, и трагическим голосом она прошептала:

— Еще бы. Жуткая история. Я слышала, старик так и не смог больше нормально ходить. У бедняги ноги не сгибались в коленях. Можете себе представить, чтобы ребенок совершил такое зло?

— М-м. Он, наверно, настоящий сорвиголова был.

— Сорвиголова? — она прикрыла глаза. — Да нет, я бы так не сказала. Вежливый, хорошо воспитанный мальчик. Вот почему эта история произвела такое тягостное впечатление.

— И все в поселке знали, что это его рук дело?

— Все. Я сама видела из окна, как он в своей красной куртке рванул оттуда на велосипеде. И мне следовало догадаться, что случилось что-то не то, когда парень возвратился домой — такой бледный он был, — она поежилась под порывом холодного ветра. И показала рукой на дорогу.

Тронн шел им навстречу, вытянув руки по швам. Он все замедлял и замедлял ход, а потом вообще почти остановился.

— Вы с вестями о Льве? — спросил он, когда наконец-то подошел к ним.

— Да, — ответил Харри.

— Он умер?

Краем глаза Харри видел любопытное лицо старушки:

— Да, он умер.

— Хорошо, — сказал Тронн. Потом наклонился и обхватил голову руками.

Харри заглянул в приоткрытую дверь кабинета и увидел, что Бьярне Мёллер стоит у окна и с озабоченным видом смотрит вниз. Харри осторожно постучал.

Мёллер обернулся, и глаза у него просияли:

— А, привет!

— Вот отчет, шеф. — Харри бросил папку в зеленой обложке на письменный стол начальника.

Мёллер опустился на стул, с трудом разместил ноги под столом и нацепил очки.

— Ну точно, — пробормотал он, перевернув обложку с надписью «Документы по делу». В папке оказался только один листок формата А4.

— Мне показалось, что вам не нужны детали, — сказал Харри.

— Правильно мыслишь, — произнес Мёллер и стал просматривать текст с довольно большими интервалами между строчками.

Харри глянул в окно поверх головы начальника, но не увидел ничего, кроме плотного, влажного, словно использованный подгузник, тумана, накрывшего город. Мёллер отложил бумагу в сторону:

— Значит, вы туда приехали и кто-то сообщил вам, где этот тип живет, а потом вы нашли Забойщика в петле.

— В общем, именно так.

Мёллер пожал плечами:

— Мне в принципе этого достаточно, но только если у нас будут прямые доказательства, что это действительно тот человек, которого мы разыскиваем.

— Утром Вебер сверил отпечатки.

— Ну и?..

Харри сел:

— Они совпадают с теми, что преступник оставил на бутылке из-под колы. Он держал ее в руках, перед тем как войти в банк.

— А мы можем быть уверены, что это та самая бутылка.

— Не волнуйся, шеф, и бутылка и преступник есть у нас на видео. Ведь ты только что прочитал написанную Львом Гретте от руки предсмертную записку, в которой он фактически дает признательные показания, не так ли? А сегодня утром мы побывали в Дисенгренде и сообщили обо всем Тронну Гретте. На чердаке нашлось несколько старых школьных тетрадей Льва, мы взяли их на время и передали графологу из криминалистической лаборатории. Он не сомневается, что предсмертная записка написана тем же человеком.

— Да-да, все так, но я хочу быть полностью уверенным, Харри, прежде чем мы сделаем официальное заявление. Ведь это первополосная новость, сам понимаешь.

— Ты бы хоть немного порадовался, шеф. — Харри поднялся. — Давненько у нас таких громких дел не было, и мы это преступление раскрыли. Так где же праздник с серпантином и воздушными шариками?

— Наверное, ты прав, — вздохнул Мёллер и, помолчав, спросил:

— А ты-то почему не радуешься?

— Порадуюсь, когда с другим преступлением разберусь, ты знаешь с каким, — Харри направился к двери. — Мы с Халворсеном сегодня все лишнее выбросили из головы и с завтрашнего дня беремся за дело Эллен.

Мёллер кашлянул, и Харри остановился в дверях:

— Да, шеф?

— Просто хочу узнать, как ты выяснил, что Лев Гретте и Забойщик — одно лицо.

— Пожалуйста. По официальной версии, Беате опознала его на видео. Хочешь услышать неофициальную?

Мёллер массировал онемевшее колено. Вид у него снова стал озабоченный.

— Да нет, пожалуй.

— Вот так, — сказал Харри, не переступая порог «Камеры пыток».

— Вот так, — Беате развернулась на стуле и вперила взгляд в экран.

— Вот зашел поблагодарить за сотрудничество, — произнес Харри.

— Взаимно.

Харри не двигался с места, вертя в руке связку ключей.

— Так или иначе, — сказал он, — Иварссону нечего так долго злиться. Он разделит успех с нами, ведь это его идея — объединить нас в команду.

Беате слегка улыбнулась:

— Которой больше нет.

— И запомни, что я тебе говорил о нем.

— Нет! — В глазах у нее сверкнули молнии.

Харри пожал плечами:

— Он скотина. И меня бы совесть замучила, если б я тебя об этом не предупредил.

— Приятно было познакомиться с тобой, Харри.

Харри отпустил дверь, и она медленно закрылась за ним.

Харри отпер замок, поставил сумку и пакет с «Playstation» на пол в центре прихожей, прошел в комнату и завалился спать. Он проспал без сновидений три часа, но его разбудил звонок телефона. Он повернулся, увидел, что будильник высвечивает 19.03, сбросил ноги с постели, протрусил в прихожую, взял трубку и еще до того, как звонивший представился, сказал:

— Здорово, Эйстейн!

— Здорово, приятель! Я в Каирском аэропорту, — откликнулся Эйстейн. — Мы ведь в это время договорились созвониться, так?

— Ты сама пунктуальность, — подтвердил Харри и зевнул. — Да ты вроде пьян?

— Ничего я не пьян, — сердито возразил Эйстейн. — Две «Стеллы Артуа» всего-то и выпил. Ну, может, три. В этой пустыне надо поддерживать водный баланс, старина. Чувак в ясном уме и трезвой памяти, Харри.

— Отлично. Надеюсь, у тебя хорошие новости?

— У меня, как говорят врачи, две новости: хорошая и плохая. Начну с хорошей.

— Давай.

Последовала долгая пауза, в трубке слышалось только какое-то поскрипывание, будто собеседник прерывисто дышал.

— Эйстейн, что с тобой?

— Да?

— Я жду и сгораю от нетерпения, как ребенок.

— Ты о чем?

— О хорошей новости.

— Ах да. Ну в общем… Я достал номер абонента, Харри. No problemo, как здесь говорят. Это норвежский номер мобильного телефона.

— Мобильного? Точно?

— Ты можешь послать электронное сообщение откуда угодно. И без всяких там проводов. Тебе только надо подключить компьютер к мобильнику, а он уже звонит на сервер. Такой способ давно не новость, Харри.

— О'кей, а как имя абонента?

— Э-э, оно мне известно. Но здесь, в Эль-Торе, его нет, они отсюда просто загружают норвежского оператора, в данном случае «Теленор», а тот уже предъявляет счет абоненту. Так что я просто позвонил в «Теленор» и узнал имя.

— Ну и?.. — Харри окончательно проснулся.

— А теперь очередь не очень хорошей новости.

— Давай!

— Ты в последнее время проверял счет своего мобильника, Харри?

Только через несколько секунд до Харри дошел смысл сказанного:

— Моего мобильника? Этот гад пользуется моим мобильным телефоном?

— Так ведь он уже не твой — я правильно понимаю?

— Правильно, я потерял его в тот вечер у… у Анны. Черт!

— И ты даже не подумал заблокировать телефон, когда его потерял?

— Подумал?! — уныло сказал Харри. — Да у меня ни одной умной мысли в башке не появилось, с тех пор как эта хренотень началась! Извини, Эйстейн, что я тебе все это говорю, но ситуация, выходит, проще некуда. Вот почему мне не удалось найти телефон у Анны. Вот почему он чувствует себя на коне.

— Прости, если я тебе настроение испортил.

— Погоди, — неожиданно бодро произнес Харри. — Если он пользуется моим мобильником, значит, мы сможем доказать, что он побывал у Анны после меня.

— Ура! — закричал в трубку Эйстейн. А потом опасливо добавил: — Так, значит, ты все-таки доволен? Алло? Харри?

— Да здесь я. Думаю.

— Думать — это здорово. Продолжай думать, а у меня тут уговор с некой Стеллой. Вернее, с несколькими. Так что, если я хочу успеть на самолет до Осло…

— Ладно, Эйстейн, бывай!

Харри застыл с трубкой в руке, борясь с желанием швырнуть ее в висевшее перед ним зеркало. Проснувшись утром, он было решил, что разговор с Эйстейном ему приснился. Да он, собственно, и приснился. В шести или семи версиях.

Харри говорил, а Расколь слушал, опустив голову. Он ни разу не шелохнулся и не прервал Харри, рассказывавшего, как они нашли Льва Гретте и каким образом история со злополучным телефоном Харри помешала им собрать улики против убийцы Анны. Когда Харри закончил рассказ, Расколь поднял голову:

— Выходит, ты свое дело закончил, а мое до сих пор не раскрыто.

— Я не считаю, что одно дело мое, а другое — твое. Под свою ответственность…

— Зато я так считаю, Спиуни, — прервал его Расколь. — И организация у меня военная.

— Хм. А что ты имеешь в виду?

Расколь прикрыл глаза:

— Я не рассказывал тебе, Спиуни, как князь царства У поручил Сунь-Цзы обучить своих наложниц военному искусству?

— Да вроде нет.

Расколь улыбнулся:

— Сунь-Цзы был умен, и поначалу он четко и доходчиво объяснил женщинам, какие команды им придется выполнять в походном строю. Но когда загрохотали барабаны, женщины остались на месте, кто-то из них хихикал, кто-то смеялся. «Если подчиненные не понимают команды, виноват генерал», — сказал Сунь-Цзы и повторил урок. Но когда он скомандовал «Марш!», повторилось то же, что и в первый раз. «Когда подчиненные понимают команды, но не исполняют их, виноваты командиры», — сказал Сунь-Цзы и приказал своим людям вывести из строя двух старших жен. И обезглавить их на глазах у остальных насмерть перепуганных женщин. Услышав о казни двух своих фавориток, князь занемог и пролежал в постели несколько дней. А выздоровев, назначил Сунь-Цзы командующим всеми войсками. — Расколь снова открыл глаза. — Ну и чему, по-твоему, учит эта история, Спиуни?

Харри промолчал.

— А учит она нас тому, что в военной организации все основано на железной логике и нерушимой последовательности действий. Не будешь последовательным — окажешься у разбитого корыта с группой хихикающих наложниц. Когда ты попросил у меня еще сорок тысяч крон, я дал тебе их, потому что поверил в историю с фотографией в туфле Анны. Анна ведь цыганка. А когда цыгане кочуют, они всегда оставляют патрин, своего рода упредительные знаки на развилках дорог. Это может быть красная тряпка на ветке дерева или, к примеру, кость с зарубкой, и каждая из этих вещей символизирует то или иное событие. Скажем, фотография означает, что кто-то умер. Или скоро умрет. Ты об этом знать не мог, поэтому я и поверил, что твой рассказ правдив. — Расколь положил руки на стол ладонями вверх. — Но человек, который лишил жизни дочь моего брата, на свободе. И вот теперь я смотрю на тебя, а вижу перед собой хихикающую наложницу, Спиуни. Нерушимая последовательность действий. Назови мне его имя, Спиуни.

Харри перевел дыхание. Два слова, четыре слога. Если б он сам раскрыл преступление, сколько получил бы Албу? Преднамеренное убийство на почве ревности — девять лет. И через шесть вышел бы на свободу. А последствия для самого Харри? Расследование наверняка показало бы, что Харри, находясь при исполнении служебных обязанностей, скрыл правду, чтобы подозрение не пало на него самого. И тогда ему осталось бы только одно — застрелиться. Два слова. Четыре слога. Произнеси их Харри — и конец всем его печалям. Расплачиваться пришлось бы Албу.

Харри ответил односложно.

Расколь кивнул и печально взглянул на Харри:

— Я боялся, что именно так ты и ответишь. Ты не оставляешь мне выбора, Спиуни. Ты помнишь, что я сказал, когда ты спросил, почему я тебе доверяю?

Харри кивнул.

— Каждый из нас живет ради кого-то или чего-то, верно, Спиуни? И этого мы можем лишиться. Число триста шестнадцать тебе что-нибудь говорит?

Харри не ответил.

— Что ж, могу сообщить, что это номер комнаты в московской гостинице «Международная». Дежурную по этажу, на котором находится номер, зовут Ольга. Ей скоро на пенсию, и она мечтает о длительном отпуске на Черном море. На этаж ведут две лестницы, можно и на лифте подняться. Кстати, там еще и служебный лифт есть. А в номере две отдельно стоящие кровати.

Харри сглотнул.

Расколь опустил лоб на ладони:

— Ребенок спит на той, что стоит ближе к окну.

Харри подошел к двери и изо всех сил ударил по ней кулаком. Эхо удара раскатилось по коридору. Он все стучал и стучал. Пока не услышал звук поворачиваемого в замке ключа.

Глава 30

Виброзвонок

— Сорри, но раньше подъехать не мог, — повинился Эйстейн, когда Харри сел к нему в машину у киоска «Фрукты и табак Элмера».

— С возвращением! — сказал Харри, пытаясь угадать, понимает ли водитель автобуса, выворачивающий справа, что Эйстейн и не подумает его пропустить.

— Нам в Слемдал? — Эйстейн не обратил никакого внимания на отчаянные гудки автобуса.

— В Бьёрнетроккет. Ты же должен был уступить ему дорогу.

— Решил правила нарушить.

Харри посмотрел на приятеля. В узких щелочках между набухшими веками он разглядел два красных глазных яблока.

— Что, тяжело?

— Перелет все-таки.

— Да у нас с Египтом всего лишь час разницы.

— По меньшей мере.

Амортизаторы и рессоры у машины Эйстейна были ни к черту, и Харри ощущал каждый камешек и каждую заплатку на асфальте, когда машину подбрасывало на крутых поворотах по дороге к вилле Албу, но не это заботило его сейчас. По мобильнику Эйстейна он позвонил в гостиницу «Международная», и его соединили с номером 316. Трубку взял Олег. Харри услышал в его голосе радостные нотки, когда он спросил, где Харри находится.

— В машине. А где мама?

— Ее нет.

— По-моему, ей в суд только завтра?

— У нее встреча с адвокатами на Кузнецком Мосту, — сказал Олег ломающимся голосом. — Она вернется через час.

— Послушай, Олег, ты можешь кое-что передать маме? Скажи, что вам необходимо сменить отель. Причем немедленно.

— Почему?

— Потому что… я так сказал. Только передай ей это, о'кей? А я попозже перезвоню.

— Ладно.

— Отлично, малыш. А мне пора бежать.

— Ты…

— Что?

— Да нет, ничего.

— О'кей. И не забудь передать маме то, что я сказал.

Эйстейн притормозил и подъехал к тротуару.

— Подожди здесь, — сказал Харри и вылез из машины. — Если я не вернусь через двадцать минут, позвонишь по номеру, который я тебе дал, в Оперотдел. И скажешь…

— Что старший инспектор Холе из убойного отдела просит немедленно прислать патрульную машину с вооруженным экипажем. Я запомнил.

— Отлично. А услышишь выстрелы — звони сразу же.

— Так и сделаю. А что за фильм сегодня?

Харри поглядел в сторону виллы Албу. Собачьего лая он не слышал. Темно-синий БМВ на небольшой скорости проехал мимо них и остановился дальше на улице. А больше ни звука.

— Как обычно, — негромко ответил Харри.

Эйстейн ухмыльнулся:

— Круто?! — Потом он озабоченно сморщил лоб: — Правда круто будет? Не просто жутко опасно?

Дверь отворила Вигдис Албу. На ней была свежевыглаженная белая блузка и короткая юбка, но слегка затуманенные глаза скорее наводили на мысль, что она только-только встала с постели.

— Я звонил вашему мужу на работу, — пояснил Харри, — но мне сказали, что сегодня он дома.

— Очень может быть, — сказала Вигдис, — только он здесь больше не живет. — Она рассмеялась. — А чему вы удивляетесь, старший инспектор? Я ведь от вас узнала об этой… этой… — она сделала жест, будто старалась подобрать какое-то другое слово, но потом криво усмехнулась, словно поняла, что иного слова просто не существует, — …шлюхе.

— Можно мне войти, фру Албу?

Она передернула плечами. Точно вдруг вздрогнула от холода:

— Называйте меня Вигдис или как угодно еще, только не так.

— Вигдис, — Харри коротко поклонился. — Теперь мне можно войти?

Она вздернула тонкие, выщипанные в ниточку брови, помедлила, а потом взмахнула рукой:

— А почему бы и нет?

Харри почудился слабый запах джина, но это мог быть и запах ее духов. В доме ничто не указывало на то, что в семье не все ладно, — чисто, прибранно, благоухают свежие цветы в вазе на стойке бара. Харри отметил, что покрывало на диване еще более белоснежное, чем когда он сидел на нем в прошлый раз. Из динамиков, месторасположения которых ему установить не удалось, тихо лилась классическая мелодия.

— Малер? — спросил Харри.

— Greitest hits,[42] — ответила Вигдис. — Арне покупал только сборные альбомы. Его интересовали лишь лучшие вещи, как он сам говорил.

— Славно, что он не все альбомы забрал с собой. И где он, кстати?

— Во-первых, здесь ему ничего не принадлежит, а где он там обретается, не знаю и знать не хочу. Угостите сигаретой, старший инспектор?

Харри протянул ей пачку и некоторое время наблюдал, как она безуспешно возится с массивной настольной зажигалкой из тика и серебра. Потом он перегнулся через стол и дал ей прикурить от своей, одноразовой.

— Благодарю. По-моему, он за границей. Где-нибудь в жарком месте. Боюсь, правда, не таком жарком, как мне хотелось бы.

— М-м. А что вы имеете в виду, говоря, что ему здесь ничего не принадлежит?

— Только то, что сказала. Дом, мебель, машина — это все мое, — она резко выдохнула дым. — Можете поинтересоваться у моего адвоката.

— А я-то думал, это все на деньги вашего мужа…

— Не называйте его так! — Вигдис Албу затянулась так глубоко, будто собиралась выкурить сигарету за одну затяжку. — Ну да, деньги у Арне были. И достаточно, чтобы купить и этот дом, и мебель, и машины, и одежду, и загородный дом, и украшения, которые он мне дарил, только чтобы я щеголяла в них, когда мы собирались с нашими так называемыми друзьями. Чужое мнение — вот что для Арне было главным. Мнение его родни, моей, коллег, однокашников. — Гнев придал ее голосу какое-то тяжелое, металлическое звучание, словно она говорила в мегафон. — Все мы могли быть лишь зрителями на празднике под названием «великая жизнь Арне Албу» и восхищаться им, когда дела шли хорошо. Если б Арне с такой же энергией занимался делами компании, с какой старался сорвать аплодисменты окружающих, то, вполне вероятно, «АО Албу» не рухнуло бы, как это случилось на самом деле.

— М-м. А вот «Вестник предпринимательства» пишет, что «АО Албу» — успешное предприятие.

— «Албу» — это семейное предприятие. Акции его на бирже не зарегистрированы, и ему необязательно предоставлять подробную бухгалтерскую отчетность. Арне создавал впечатление, что фирма приносит прибыль, продавая ее собственность, — она с силой затушила в пепельнице недокуренную и до половины сигарету. — Пару лет назад у фирмы появились проблемы с ликвидностью, а Арне один нес ответственность по долгам, вот он и перевел и дом, и всю остальную собственность на мое имя и имя детей.

— М-м. Но ведь покупатели заплатили запрошенную цену. Тридцать миллионов, писали в газете.

Вигдис горько усмехнулась:

— Выходит, и вы купились. Что ж, понятно, красивая история — фирма продается, чтобы владелец мог больше заниматься семьей. Арне на такие штучки горазд, этого у него не отнимешь. Я скажу так — у него был выбор: либо добровольно расстаться с предприятием, либо объявить себя банкротом.

— Ну а где же тридцать миллионов?

— Арне, когда захочет, может быть чертовски обаятелен. Люди в таких случаях легко ему верят. Поэтому он прекрасно ведет переговоры, особенно в сложных ситуациях. Вот почему и банк, и поставщик некоторое время помогали ему удерживать фирму на плаву. В права собственности вступил поставщик, но в договор с ним, который должен был стать актом о безоговорочной капитуляции, Арне удалось включить два пункта. Во-первых, он сохранил за собой загородный дом, который записан на его имя. А во-вторых, покупатель согласился указать цену в тридцать миллионов. Для него это не суть важно — именно столько задолжало ему «АО Албу». А вот для имиджа Албу это имело колоссальное значение. Ему ведь главное — лицо сохранить. А тут вместо банкротства удачная продажа предприятия. Не слабо, правда?

Она откинула голову и расхохоталась. Харри заметил небольшой шрам у нее на шее прямо под подбородком.

— Ну а что насчет Анны Бетсен? — поинтересовался он.

— Его шлюхи? — Она положила свои стройные ноги одну на другую, пальцем убрала со лба прядь волос и уставилась равнодушным взглядом в какую-то точку на стене. — Да она для него просто игрушкой была. А ошибка его в том, что он слишком открыто похвалялся в своей мужской компании любовной связью с настоящей цыганкой. Но далеко не все, кто ходил у Арне в друзьях, считали себя обязанными хранить его тайны. Короче говоря, мне все стало известно.

— Ну и?

— Я дала ему шанс. Ради детей. Я женщина разумная, — она посмотрела на Харри из-под тяжелых век. — Но он им не воспользовался.

— А может, он понял, что она для него не просто игрушка?

Она не ответила, только сжала тонкие губы.

— У него был кабинет или что-то в этом роде? — спросил Харри.

Вигдис Албу кивнула.

И повела его наверх по лестнице.

— Случалось, он запирался здесь до полуночи, — она открыла дверь в чердачную комнату с видом на крыши соседних домов.

— Работал?

— Сидел в Интернете. Он для него словно наркотик был. Говорил, что ищет информацию об автомобилях и все такое прочее, но бог его знает.

Харри подошел к письменному столу и вытащил один из ящиков:

— Пусто.

— Он все забрал, что у него в столе было. Уместилось в пластиковом пакете.

— И компьютер тоже?

— Да у него ноутбук был.

— К которому он иногда подключал свой мобильник?

Она удивленно подняла бровь:

— Да мне-то откуда знать?

— Это я просто размышляю.

— Еще что-нибудь хотите посмотреть?

Харри обернулся. Вигдис Албу стояла в дверном проеме, опершись поднятой над головой рукой о косяк и подбоченясь другой. Его поразило ощущение дежавю.

— У меня последний вопрос, фру… Вигдис.

— Что, неужели так торопитесь, старший инспектор?

— Да у меня там таксометр внизу тикает. Вопрос очень простой. Как вы думаете, он мог ее убить?

Она в задумчивости смотрела на Харри, слегка постукивая каблуком по порогу. Харри ждал.

— Когда я сообщила ему, что мне все известно о его связи с этой шлюхой, он мне сказал: «Никому не говори об этом, Вигдис». Представляете? Мне нельзя об этом распространяться! Для Арне главное, чтобы все думали, будто мы счастливы в браке, а не то, что было на самом деле. А отвечу я тебе так, старший инспектор: понятия не имею, на что способен этот человек. Я его не знаю.

Харри выудил из внутреннего кармана визитную карточку:

— Позвоните мне, если он попытается связаться с вами или если узнаете, где он находится. Сразу же.

Вигдис разглядывала визитку с легкой улыбкой на бледно-розовых губах:

— Только и всего, старший инспектор?

Харри не ответил.

На крыльце он обернулся:

— Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

— О том, что муж мне изменял? Вы в своем уме?

— Ну и отлично. Я знаю, что вы женщина практичная.

Она широко улыбнулась.

— Восемнадцать минут, — сказал Эйстейн. — Черт, у меня уже поджилки трястись начали.

— Ты звонил по моему старому мобильному номеру, пока я был в доме?

— Ну конечно. Звонки слышал, но трубку никто не взял.

— Ни одного звонка не было. Значит, его там нет.

— Извини, но ты о виброзвонке слыхал?

— О чем о чем?

Эйстейн изобразил, что зашелся в эпилептическом припадке:

— О том о том, о виброзвонке. Silent phone.[43]

— Да мой всего крону стоил, и не было у него такой функции. Значит, он его с собой забрал, Эйстейн. А куда делся синий БМВ?

— Какой?

— Да он вон там припарковался, — вздохнул Харри. — Ладно, поехали.

Глава 31

Maglite

— Выходит, какой-то бандит преследует нас, потому что ты не можешь найти убийцу его родственницы? — Голос Ракели неприятно дребезжал в трубке.

Харри прикрыл глаза. Халворсен отправился к Элмеру, и он остался в кабинете один:

— Коротко говоря, да. У меня с ним уговор, и свои обязательства он выполнил.

— И поэтому на нас открыта охота? И мне пришлось срываться из гостиницы с сыном, которому через несколько дней предстоит узнать, разрешат ему остаться с матерью или нет? Поэтому, поэтому… — ее высокий плачущий голос сорвался. Харри не стал ее перебивать. — В чем причина, Харри?

— Она стара как мир. Кровная месть. Вендетта.

— Но мы-то здесь при чем?

— Я же сказал, что ни при чем. Вы с Олегом не цель, а средство. Этот человек считает своим долгом отомстить убийце.

— Долгом? — от ее вскрика у Харри чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Если эти люди считают своим долгом мстить, то это просто неандертальцы какие-то.

Он выдержал паузу:

— Меня эта история угнетает, но сейчас я ничего не могу поделать.

Она не ответила.

— Ракель?

— Да.

— Вы где?

— Раз ты говоришь, что они нас так легко вычислили, как же я могу сказать это по телефону?

— О'кей. Это место надежное?

— Думаю, да.

— Ну-ну.

В трубке раздался голос какого-то русского и тут же исчез, словно при настройке коротковолнового приемника на нужную радиостанцию.

— Почему ты не можешь просто сказать, что мы в безопасности, Харри? Скажи, что это выдумка, что они блефуют… — сказала она умоляюще, — ну хоть что-нибудь.

Харри сделал паузу, а потом медленно и четко произнес:

— Потому что тебе необходимо бояться, да, бояться, чтобы совершать верные шаги.

— Какие, к примеру?

Харри тяжело вздохнул:

— Я все улажу, Ракель, я все улажу.

Харри позвонил Вигдис Албу сразу, как только Ракель положила трубку. Она ответила после первого же звонка.

— Это Холе. Вы сидите у телефона и ждете звонка, фру Албу?

— А вы как думаете? — спросила она, растягивая слова, и Харри решил, что после его ухода она пропустила по меньшей мере пару стаканчиков.

— Понятия не имею. Но мне надо, чтобы вы заявили об исчезновении мужа.

— С какой стати? Я по нему не тоскую, — она печально хохотнула.

— Ладно, объясню: мне нужен повод, чтобы объявить его в розыск. Так что выбирайте — либо вы заявляете о его исчезновении, либо я объявляю его в розыск. По обвинению в убийстве.

Последовала долгая пауза.

— Я не совсем понимаю, инспектор.

— А чего тут понимать-то, фру Албу? Значит, вы отказываетесь заявлять об исчезновении мужа? Хорошо, так и запишем.

— Погодите! — крикнула она. Харри услышал на другом конце провода звук разбившегося стакана. — Я не понимаю, о чем вы говорите. Ведь Арне уже в розыске.

— Да, я его разыскиваю. Но пока еще официально об этом не заявлял.

— Разве? А как же трое детективов, что приехали ко мне после вашего ухода?

У Харри мурашки пробежали по коже:

— Что еще за трое детективов?

— Вы что там в полиции вообще друг с другом не общаетесь? Они меня так напугали и уходить не спешили.

Харри привстал:

— Они в синем БМВ приехали, фру Албу?

— Харри, я ведь вам говорила насчет всяких этих фру?

— Ладно, что вы им сказали?

— Сказала и сказала. Ничего из того, о чем мы с вами говорили, как мне кажется. Они посмотрели несколько фотографий и… да нет, они в общем-то не хамили, но…

— Почему же они все-таки ушли?

— Ушли?

— Они бы не ушли, если б не узнали то, зачем приходили. Поверьте мне, фру Албу.

— Харри, я уже устала напоминать…

— Подумайте! Это очень важно.

— Да господи боже мой, ничего я им не сказала, я же говорю. Я… а ну да, я дала им прослушать сообщение Арне, он оставил его на автоответчике два дня назад. И они ушли.

— Вы же говорили, что не общались с ним.

— А я и не общалась. Он просто оставил сообщение, что взял Грегора с собой. Так оно и есть: я слышала лай Грегора.

— Откуда он звонил?

— А откуда мне знать?

— Во всяком случае тем, что были у вас, это известно. Вы можете прокрутить сообщение для меня?

— Но он просто говорит…

— Будьте добры, сделайте, как я говорю. Речь идет о… — Харри попытался высказать свою мысль иначе, но не нашел других слов, — о жизни и смерти.

Харри слабо разбирался в нюансах политики развития транспортной инфраструктуры. Он и слыхом не слыхивал о расчетах, согласно которым строительство двух туннелей в районе Винтербро и продолжения автобана поможет избавиться от пробок на трассе Е-6 к югу от Осло. Не ведал он и о том, что главным аргументом в пользу осуществления этого миллиардного проекта были не пожелания избирателей, мотавшихся взад и вперед из Мосса и Дрёбака, а соображения повышения безопасности дорожного движения. Не были ему известны и расчеты, которыми чиновники департамента транспорта пользовались для обоснования общественной значимости проекта и в которых человеческая жизнь оценивалась в 20,4 миллиона крон, включая расходы на «скорую помощь», вынужденное перераспределение транспортных потоков, а также упущенную выгоду от непоступивших налоговых отчислений. Потому-то, когда он застрял в «мерседесе» Эйстейна в пробке на Е-6, едва продвигаясь в южном направлении, он даже не мог представить себе, во что сам оценивает жизнь Арне Албу. Во всяком случае, он не знал, каков будет выигрыш, если ему удастся спасти ее. Знал только, что ни единой возможности возместить потерю, которую рисковал понести он сам, ему не представится. Так что лучше всего вовсе не думать об этом.

Запись сообщения, которое Вигдис Албу прокрутила ему по телефону, длилась всего пять секунд и была информативна лишь в одном смысле. Но этой информации оказалось для Харри достаточно, и содержалась она вовсе не в десяти словах, которые произнес Арне Албу, прежде чем повесить трубку: «Я взял с собой Грегора. Просто хочу, чтоб ты знала».

Но фоном служил не бешеный лай Грегора.

Это были пронзительные крики. Крики чаек.

Уже стемнело, когда показался указатель съезда на Ларколлен.

Перед домом стоял джип «чероки», но Харри проехал дальше к развороту. Однако и там синего БМВ он не обнаружил. Припарковался Харри прямо напротив дома. Бессмысленно пытаться проникнуть внутрь: он услышал собачий лай, еще когда опустил стекло, довольно далеко от вершины холма.

Харри понял, что следовало бы захватить с собой оружие. Дело не в Арне Албу, он вряд ли был вооружен, поскольку не знал, что кто-то угрожает его жизни, а вернее сказать, желает его смерти. Но теперь кроме них на сцену вышли и другие актеры.

Харри вылез из машины. Чаек не видно и не слышно. Он предположил, что голос они подают только днем.

Грегор был привязан к перилам крыльца. Зубы его сверкали при лунном свете, и у Харри сразу же снова засаднила рана на затылке. Но он заставил себя размеренным шагом подойти к заливавшемуся лаем псу.

— Помнишь меня? — прошептал Харри, приблизившись настолько, чтобы почувствовать его жаркое дыхание. Цепь, на которой сидел Грегор, натянулась. Харри опустился на корточки, и, к его изумлению, лай утих. Судя по хриплому дыханию, пес просто изнемог. Грегор уткнул морду в передние лапы и совсем умолк. Харри потрогал ручку двери. Она оказалась заперта. Он прислушался. Вроде бы никто в доме не разговаривал. Но в комнате горел свет.

— Арне Албу!

Ответа не последовало.

Харри выдержал паузу и повторил попытку.

В фонаре ключа не оказалось. Тогда он подобрал увесистый камень, перелез через перила веранды, выдавил стекло в одном из квадратиков, на которые была разделена ведущая в комнату дверь, просунул руку внутрь и открыл защелку.

Никаких признаков борьбы в комнате он не обнаружил. Скорее речь могла идти о спешном отъезде. На столе лежала раскрытая книга. Харри поднял ее. Это был «Макбет» Шекспира. На открытой странице одна строчка была обведена синей ручкой: «Я слов не нахожу. Тебе их скажет мой меч».[44] Он огляделся, но никакой ручки не обнаружил.

Вот только в самой маленькой спальне постель оказалась разобранной. На ночном столике лежал журнал «Мы — мужчины».

На кухне тихо звучало радио, по-видимому, настроенное на четвертую программу. Харри выключил его. На столе он увидел уже оттаявший антрекот и брокколи в нераспечатанной упаковке. Харри взял антрекот и вышел в прихожую. Услышав, как кто-то скребется в дверь, он отпер ее. Два карих собачьих глаза уставились на него. Вернее, не на него, а на антрекот, который в следующее мгновение шлепнулся на крыльцо и тут же был разорван на кусочки.

Харри наблюдал, как они исчезали в пасти прожорливого пса, и все пытался решить, что же ему следует предпринять. Если вообще что-то следовало предпринимать. Ведь Арне Албу не читал Уильяма Шекспира — уж в этом-то он был уверен на все сто.

Когда от антрекота не осталось и следа, Грегор с новой силой громко залаял на дорогу. Харри подошел к перилам и отвязал цепь. Он едва удержался на ногах на скользкой почве, когда Грегор попытался вырваться, а потом последовал за ним по тропинке, ведущей через дорогу, и дальше по крутому склону, где внизу черные волны разбивались о гладкие скалы. Ноги увязали в высокой мокрой траве, словно она пыталась удержать его, но только когда под мартенсами Харри заскрипели легкие камешки и песок, Грегор остановился, задрав вверх толстый хвост. Они оказались на берегу. Был прилив, вода почти достигала края густо поросшего травой склона и накатывала на пляж с таким шипением, будто морская пена выносила на берег углекислоту, оставленную на песке очередной волной. Грегор снова залаял.

— Он что, на катере отсюда смылся? — спросил Харри то ли Грегора, то ли себя самого. — Один или с кем-то еще?

Ответа, разумеется, не последовало. Как бы там ни было, следы в этом месте заканчивались. Харри потянул за ошейник, однако огромный ротвейлер не сдвинулся с места. Тогда Харри зажег карманный фонарик марки «Маглите» и направил его в сторону набегавших волн. Но ничего, кроме гребней, напоминавших белые полоски кокаина на черном стекле, не увидел. Мелководье тянулось, судя по всему, далеко от берега. Харри снова потянул за ошейник, но тут Грегор начал рыть когтями песок и жутко завыл.

Харри вздохнул, выключил фонарик и направился обратно к дому. В кухне он сварил себе кофе, прислушиваясь к раздававшемуся вдалеке собачьему лаю. Харри допил чашку и снова отправился на берег, нашел углубление в скале, где и укрылся от ветра. Он закурил сигарету и попытался сосредоточиться. Потом завернулся в пальто и закрыл глаза.

Как-то ночью, когда они лежали у нее в постели, Анна высказала одну мысль. Скорее всего, это произошло уже ближе к концу их полуторамесячного романа — и скорее всего, он был гораздо трезвее обычного, раз уж запомнил ее слова. Она сказала, что кровать ее — корабль, на борту которого они с Харри, два одиноких, потерпевших крушение человека мечутся по бурным водам и больше всего на свете боятся увидеть землю. Неужели так и случилось, неужели и впрямь они увидели землю? Ему казалось, что это не так, что ему удалось списаться на берег, просто прыгнув через борт. Но может быть, он ошибался.

Он закрыл глаза и попытался представить, как она выглядела. Не тогда, когда они были в роли потерпевших крушение, а тогда, когда он видел ее в последний раз. Тогда они пообедали. Это точно. Она налила ему чего-то, может, вина? Он выпил? Точно. Она еще подлила, он совершенно потерял контроль над собой. Налил себе сам. Она смеялась. Целовала его. Танцевала перед ним. По обыкновению, нашептывала в ухо ласковые слова. А потом они бросились в постель и пропали в объятиях друг друга. Неужели и вправду она с такой легкостью пошла на это? А он?

Нет, так быть не могло.

Но Харри не знал наверняка, как все было. И не мог до конца отбросить мысль, что он с блаженной улыбкой нежился в объятиях вновь обретенной любовницы в доме на Соргенфри-гате, в то время как Ракель в Москве лежала, уставившись в потолок гостиничного номера, и ей никак не удавалось заснуть, потому что она могла потерять сына.

Харри поежился. Сырой, промозглый ветер пронизывал его насквозь, словно он был привидением. До сих пор он старательно отгонял от себя эти мысли, а тут они разом нахлынули на него. Если уж он не знает, мог ли предать самое дорогое в жизни, то как ему судить о своей способности совершить тот или иной поступок? Если верить Эуне, в состоянии опьянения человек либо проявляет свою истинную суть, либо, напротив, прячет ее. Но как знать, что именно в нем заложено?! Люди же не роботы, да и химические процессы в мозгу протекают когда как. Кто сумеет перечислить все, что человек может натворить под воздействием обстоятельств или материальных катализаторов?

Харри вздрогнул и выругался. Только теперь он все понял. Понял, зачем ему было необходимо найти Арне Албу, прежде чем того заставят замолчать навеки. Не потому, что он полицейский до мозга костей, и не потому, что защита принципов правового государства стала его личным делом. А потому, что ему нужно было знать, как все произошло на самом деле. А Арне Албу — единственный, кто мог рассказать об этом.

Харри снова закрыл глаза. Ветер слабо посвистывал в трещинах гранитных скал, внося разнообразие в тягучий, монотонный шум моря.

Когда он вновь открыл глаза, было уже не так темно. Ветер разогнал облака, и над ним матово светили звезды. Луна переместилась на небосклоне. Харри посмотрел на часы. Он просидел в укрытии почти целый час. Грегор все так же бешено лаял в сторону моря. Он поднялся на одеревенелых ногах и направился к нему. Начался отлив, вода отступила, и под ногами у него оказался широкий песчаный пляж.

— Пойдем, Грегор, ничего нам здесь не найти.

Пес попытался куснуть его, когда Харри взялся за ошейник, и он инстинктивно отступил на шаг назад. Прищурившись, посмотрел в сторону моря. Лунные блики играли на черной поверхности воды, но он все же увидел впереди то, чего не разглядел, когда приливная волна достигала максимального уровня. Похоже, там торчали верхушки двух кнехтов. Харри подошел к самой воде и снова включил фонарик.

— Господи Иисусе! — прошептал он.

Грегор рванул вперед прямо по воде, и Харри последовал за ним, утопая в песке. Он прошел метров десять, но вода не доставала ему и до колена. Из воды торчали не кнехты, а пара ботинок. Итальянских, ручной работы. Харри направил фонарик вниз, и свет его выхватил иссиня-белые лодыжки, подобные двум колоннам надгробия.

Подхваченный ветром, крик Харри мгновенно утонул в рокоте волн. А вот фонарик, который он выронил, остался на песчаном дне и светил еще почти целые сутки. К следующему лету, когда его нашел маленький мальчик и сразу помчался с ним к отцу, черная краска под воздействием морской воды облезла, и никто из них не мог вообразить, что найденный Mini Maglite каким-то образом связан с ужасной прошлогодней находкой, о которой писали в газетах. Но сейчас, на летнем солнце, казалось, что эта история произошла бесконечно давно.

Часть V

Глава 32

Дэвид Хасселхофф

Утренний свет пробивался сквозь узкую прореху в облаках, и казалось, будто над морем высится белая колонна, которую Том Волер называл господней свечой над фьордом — дома у него на стенах подобные пейзажи. Он перешагнул пластиковую ленту, огораживавшую место происшествия. Люди, по их мнению, хорошо его знавшие, думали, что он по натуре такой человек — предпочитает перепрыгивать через препятствие, а не подлезать под него. Но они были бы правы лишь отчасти. Тому Волеру не были известны люди, которые бы действительно хорошо его знали, и он полагал, что такое положение вещей не изменится и в дальнейшем.

Он поднес цифровой фотоаппарат к «полицейским» солнцезащитным очкам со стеклами стального цвета. Таких очков у него дома хранилась целая дюжина. Ответная услуга благодарного клиента. Как и фотокамера. Объектив выхватил яму на склоне и лежащее рядом с ней тело мужчины. На нем были черные брюки и рубашка, когда-то белая, а ныне ставшая коричневой от глины и песка.

— Новая карточка для личной коллекции? — раздался голос Вебера.

— Вот именно, это нечто новое, — сказал Волер, не подымая глаз. — Мне нравятся убийцы, наделенные воображением. Личность установили?

— Арне Албу. Сорок два года. Женат, трое детей. Похоже, имел финансовые затруднения. У него здесь загородный дом.

— Кто-нибудь что-то видел или слышал?

— Ребята сейчас опрашивают соседей. Но ты же видишь, какая здесь глушь.

— А постояльцы отеля? — Волер указал в сторону большого желтого деревянного здания в конце пляжа.

— Сомневаюсь, — ответил Вебер. — Кому взбредет в голову жить здесь в это время года?

— А кто труп обнаружил?

— Аноним позвонил из телефона-автомата в Моссе в тамошний полицейский участок.

— Думаешь, убийца?

— Вряд ли. Он сказал, что гулял вечером с собакой и увидел торчащие из воды ноги.

— Разговор записали?

Вебер покачал головой:

— Он не в службу экстренных вызовов звонил.

— А что показал осмотр тела?

— Врачебного заключения еще нет, но, по-моему, его закопали заживо. Следов внешнего воздействия нет, но у него кровь шла носом и горлом, глазные сосуды полопались — значит, в мозгу скопилось большое количество крови. Кроме того, в гортани обнаружен песок, то есть он еще дышал, пока его закапывали.

— Согласен. Еще что-то есть?

— Пес был привязан перед домом — вон там, наверху. Здоровенный мерзкий ротвейлер. Как ни странно, в прекрасной форме. Наружная дверь не заперта. Следов борьбы в доме тоже не обнаружено.

— Иными словами, они вошли, пригрозили ему оружием, привязали пса, вырыли яму и вежливо попросили его туда лечь.

— Думаешь, убийца был не один?

— А ты как думаешь? Огромный ротвейлер, яма в полтора метра глубиной. По-моему, это однозначно, Вебер.

Вебер промолчал. Он ничего не имел против сотрудничества с Волером — тот был сыскарь редкого таланта, о чем свидетельствовали результаты его работы. Но это еще не значит, что он непременно был Веберу по душе. Впрочем, не по душе — тоже не то слово. Нет, тут что-то иное, просто по прошествии какого-то времени у него возникало ощущение, как в игре «Найди семь ошибок на картинке», когда не знаешь, в чем фишка, но чувствуешь: что-то тут не так. Вот именно, что-то в нем было не так.

Волер присел на корточки рядом с трупом. Он знал, что Вебер его недолюбливает. Ну и отлично. Вебер уже много лет работал в криминалистической лаборатории и никогда и в мыслях не имел каким-либо образом повлиять на ход карьеры Волера или вообще на его жизнь. Короче говоря, мнение Вебера о нем было ему совсем до лампочки.

— Кто опознал?

— Тут приходили несколько местных, — ответил Вебер. — Владелец магазина его опознал. Мы связались с его женой и привезли ее сюда из Осло. Она подтвердила, что это Арне Албу.

— А где она сейчас?

— В доме.

— С ней кто-нибудь говорил?

Вебер пожал плечами.

— Я люблю быть в таких случаях первым, — заметил Волер, наклонился вперед и сделал еще пару снимков трупа.

— Дело расследует полиция Мосса. А нас просто вызвали на подмогу.

— Правильно, мы же профессионалы, — сказал Волер. — Надо бы этим крестьянам из Мосса вежливо все объяснить.

— У нас несколько человек расследовали дела об убийстве, — раздался позади них голос. Волер посмотрел вверх на улыбающегося человека в черной кожаной форменной куртке. На погонах с золотым обрезом у него красовалась одна звездочка.

— No hard feelings,[45] — рассмеялся старший инспектор. — Меня зовут Пауль Сёренсен. — А ты будешь старший инспектор Волер?

Волер коротко кивнул и сделал вид, будто не заметил протянутой Сёренсеном руки. Он не любил прикосновений незнакомых мужчин. Да и знакомых, впрочем, тоже. Вот с женщинами — дело другое. Во всяком случае, когда он сам проявлял инициативу. А проявлял он ее часто.

— Что, Сёренсен, и такие дела раньше приходилось расследовать? — спросил Волер и отвел пальцем веко пострадавшего, обнажив кроваво-красное глазное яблоко. — Это вам не удар ножом в людном месте или случайный выстрел по пьянке. Вы же поэтому нас и вызвали, не так ли?

— Да, похоже, у нас таких случаев не было, — согласился Сёренсен.

— Тогда предлагаю следующее: ты с ребятами остаешься здесь и следишь, чтобы посторонних не пускали за ограждение, а я пойду переговорю с женушкой трупа.

Сёренсен рассмеялся, будто Волер отмочил классную шутку, но осекся, увидев, как тот поднял брови над стеклами «полицейских очков». Том Волер поднялся и зашагал в сторону ограждения. Он медленно сосчитал до трех и крикнул:

— И уберите патрульный автомобиль с разворота, Сёренсен! Наши люди там пытаются найти следы машины убийцы. Заранее благодарен.

Он и не оборачиваясь знал, что улыбка сползла с добродушного лица этого тюфяка Сёренсена. И что место преступления теперь находится под контролем людей из Управления полиции Осло.

— Фру Албу? — спросил Волер, войдя в гостиную. В городе ему предстоял многообещающий обед с одной девицей, и потому он решил не затягивать разговор. Вигдис Албу оторвала взгляд от фотоальбома, который листала:

— Да?

Волеру нравилось то, что он видел перед собой. Ухоженная кожа, холеное тело, поза, выражавшая ее уверенность в себе, — ну прямо Дорте Скаппель,[46] да еще в блузке с расстегнутой третьей пуговичкой. Ему нравилось и то, что он слышал. Мягкий голос необычайно подходил к тем особым словам, которые он так любил в устах своих женщин. Нравились ему и ее губы, которые, как он уже начал надеяться, когда-нибудь произнесут такие слова.

— Старший инспектор Том Волер, — представился он и сел напротив нее. — Я понимаю, какой шок вы пережили, и хотя это прозвучит банально и вряд ли поможет вам сейчас, но я все же хотел бы выразить сочувствие. Я сам недавно потерял близкого мне человека.

Он выдержал паузу. Пока она наконец не подняла глаза и их взгляды встретились. Глаза у нее были затуманены, и Волер сперва решил, что это от слез. И только когда Вигдис Албу заговорила, он понял, что она пьяна:

— Сигаретой не угостите, констебль?

— Называйте меня Том. Я не курю. К сожалению.

— Сколько мне еще здесь маяться, Том?

— Я постараюсь, чтобы вы уехали отсюда как можно скорее. Просто мне надо задать вам пару вопросов. Договорились?

— Договорились.

— Ну и прекрасно. Как по-вашему, кто-нибудь мог желать смерти вашему мужу?

Вигдис Албу подперла подбородок рукой и поглядела в окно:

— А где же другой констебль?

— Простите, не понял?

— Разве он не должен был приехать?

— Какой констебль, фру Албу?

— Харри. Ведь он ведет это дело, разве не так?

Столь быстрая — по сравнению с его однокашниками — карьера Тома Волера объяснялась прежде всего его умением действовать так, чтобы никто, в том числе и адвокаты в суде, не имели оснований сомневаться в достоверности собранных им улик. Другая же причина заключалась в чувствительности волос у него на затылке. Бывало, конечно, что они не реагировали, когда нужно. Но такого, чтоб они реагировали без повода, никогда не случалось. А тут они отреагировали.

— Вы имеете в виду Харри Холе, фру Албу?

— Можете остановить здесь.

Больше всего Тому Волеру нравился ее голос. Он подъехал к тротуару, нагнулся над рулем и стал разглядывать розовую виллу, венчавшую собой вершину холма. В лучах послеполуденного солнца в саду угадывалось какое-то животное.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказала Вигдис Албу. — Спасибо, что освободили меня от этого Сёренсена, да еще и до дома подбросили.

Волер улыбнулся теплой улыбкой. Он знал, что улыбка получилась именно теплой. Многие говорили ему, что он похож на Дэвида Хасселхоффа в «Спасателях Малибу», что у него такой же подбородок, такая же фигура и такая же улыбка. Он видел «Спасателей» и понимал, о чем идет речь.

— Да нет, это мне следует вас благодарить, — сказал он.

И не погрешил против истины. За время пути от Ларколлена он узнал много интересного. Например, что Харри Холе пытался доказать причастность ее мужа к убийству Анны Бетсен, которая — если память ему не изменяет — некоторое время назад сама наложила на себя руки в квартире на Соргенфри-гате. Дело было тогда возбуждено и закрыто, Том Волер сам констатировал самоубийство и написал заключение. Так чего этот олух Холе теперь рыщет? Пытается отомстить заклятому недругу? Неужели Холе рассчитывает скомпрометировать его — Тома Волера, доказав, что Анну Бетсен убили? Что угодно могло взбрести в голову этому полоумному алкашу, но Волер не понимал, зачем Холе с такой энергией взялся за расследование, которое в худшем случае докажет, что Волер сделал поспешный вывод. Мысль о том, что Харри двигало простое желание раскрыть преступление, он отбросил сразу же: только в кино детективы так бездарно тратят свое свободное время.

Но раз тот, кого Харри подозревал, убит, появилась возможность подумать и о других ответах. Волер не знал, каких именно, но раз волосы у него на затылке ясно дали понять, что дело это связано с Харри Холе, в его интересах найти эти ответы. И когда Вигдис Албу пригласила Тома Волера на чашечку кофе, он сразу же согласился. Конечно, его возбуждала мысль об интрижке с новоиспеченной вдовой, но главное, представился шанс оторваться от соперника, который дышал ему в затылок вот уже — сколько там? — восемь месяцев.

Да, восемь месяцев минуло с тех пор, как из-за очередной глупости Сверре Ульсена Эллен Йельтен разоблачила Тома Волера как главного организатора группы, занимавшейся доставкой контрабандного оружия в Осло. Приказав Ульсену убрать ее, чтобы помешать ей предать дело огласке, он отдавал себе отчет, что Холе не успокоится, пока не найдет ее убийцу. Поэтому он и позаботился о том, чтобы самому оказаться на месте преступления и застрелить подозреваемого в убийстве с целью «самообороны» при задержании. Никаких улик против него самого не было, и все же временами у него возникало неприятное ощущение, что Холе напал на след. И что он может быть очень опасен.

— В доме стало так пусто, когда все разъехались, — сказала Вигдис Албу, отпирая входную дверь.

— И как долго вы уже… как бы это… живете одна? — спросил Волер, поднимаясь вслед за ней в гостиную. Ему все так же нравилось то, что он видел перед собой.

— Дети у моих родителей в Нордбю. Я хотела, чтобы они побыли там, пока все уляжется, — она вздохнула и села в одно из двух глубоких кресел. — Мне надо выпить. А потом позвонить им.

Том Волер стоял и смотрел на нее. Своими последними словами она все испортила, и возникшее было легкое возбуждение пропало. Да и выглядела она теперь старше. Возможно, потому, что начала трезветь. Опьянение сглаживало ее морщинки и смягчало линию рта, который теперь затвердел и стал похож на красноватую щель.

— Присаживайтесь, Том. Сейчас я кофе сварю. Он плюхнулся на диван, а она вышла на кухню.

Он раздвинул ноги и увидел бледное пятно от месячных, такое же, как на диване у него дома.

Воспоминание вызвало у него улыбку.

Воспоминание о Беате Лённ.

Милая, невинная Беате Лённ, которая сидела напротив него за столиком в кафе и глотала каждое его слово, точно сахарную крошку в кофе-латте, напитке для маленьких девочек. «По-моему, самое главное — стремиться всегда быть самим собой. Самое главное в отношениях между людьми — это честность, ты не согласна?» С молодыми девушками порой трудно угадать, с каким пафосом произносить подобные банальности, но в случае с Беате Лённ он попал в десятку. И она послушно последовала за ним к нему домой, где он сварганил напиток, вовсе не похожий на девичий.

Волер невольно рассмеялся. Даже на следующий день Беате Лённ думала, что сломалась из-за усталости и непривычно крепкого для нее напитка. А на самом деле все решила верная дозировка.

Но самое комичное случилось утром, когда он вошел в гостиную и застал ее с мокрой тряпкой перед диваном, на котором он предыдущим вечером сделал ее в первый раз, прежде чем она лишилась остатков воли и началась настоящая забава.

— Извини, — еле выдавила она из себя, едва ли не сквозь слезы. — Мне так неловко, я думала, у меня эти дела только на следующей неделе начнутся.

— Да ничего, — ответил он и потрепал ее по щеке. — Тем более, ты же сейчас смоешь эту дрянь.

И поспешил на кухню. Там он открутил на полную мощность кран и несколько раз хлопнул дверцей холодильника, чтобы заглушить свой хохот. Пока Беате Лённ смывала с дивана пятно, оставленное Линдой. Или, может быть, Карен?

Вигдис крикнула из кухни:

— Вам с молоком, Том?

Голос ее прозвучал тяжело и с нажимом, как это принято у жителей западных районов Осло. И к тому же он узнал все, что требовалось.

— Я тут вспомнил, что у меня встреча в городе, — сказал он и, обернувшись, увидел ее в дверях с двумя чашками кофе в руках и огромными удивленными глазами. Как будто он съездил ей по физиономии. Волер немножко подумал.

— Кроме того, вам надо побыть одной, — сказал он и поднялся, — я вас понимаю, ведь я говорил, что недавно сам лишился друга.

— Сочувствую, — произнесла она потерянно. — Я даже не спросила, о ком идет речь.

— Ее звали Эллен. Моя коллега. Она была мне очень дорога, — Том Волер слегка наклонил голову и поглядел на Вигдис, которая в ответ неуверенно улыбнулась.

— О чем вы думаете? — спросила она.

— Может, как-нибудь заскочу посмотреть, как вы тут поживаете. — Губы его расплылись в еще более теплой, чем прежде, улыбке, настоящей улыбке Дэвида Хасселхоффа, и он подумал, какой хаос наступил бы в мире, если б люди могли читать мысли друг друга.

Глава 33

Дизосмия

Начался вечерний час пик, у здания Управления полиции на Грёнланнслейрет замельтешили автомобили и служащие. Воробей сел на ветку, и последний листок сорвался с нее и пролетел мимо окон комнаты для совещаний на пятом этаже.

— Я речей произносить не умею, — начал Бьярне Мёллер, и те из присутствующих, что слушали его выступления раньше, согласно закивали.

Все, кто имел отношение к расследованию дела Забойщика, при виде бутылки «Opera» и четырнадцати пока еще не распакованных пластиковых стаканчиков ожидали только окончания его выступления.

— Прежде всего я хотел бы поздравить всех от имени городского собрания, мэра и начальника Управления полиции за прекрасно проделанную работу. Мы ведь, как всем вам известно, оказались в достаточно сложной ситуации, поскольку речь шла о серийном грабителе.

— А я не знал, что еще и другие были! — крикнул Иварссон, чем вызвал смех в зале. Он стоял позади всех, ближе к двери, откуда мог наблюдать за поведением всех присутствующих.

— Ну в общем, правильно, — улыбнулся Мёллер. — Я хочу сказать… ну вы знаете, мы все очень рады, что дело это окончено. Но прежде чем мы выпьем по стаканчику шампанского и разойдемся по домам, я хотел бы особо поблагодарить того, кто сыграл главную роль…

Харри почувствовал, как все повернулись в его сторону. Он ненавидел такие торжественные сборища. Речь шефа, ответные речи сотрудников, шутовские благодарности, весь этот банальный театр.

— То есть Руне Иварссона, который руководил следственной бригадой. Поздравляю, Руне!

Аплодисменты.

— Может, ты скажешь несколько слов, Руне?

— Нет, благодарю, — процедил Харри сквозь зубы.

— Да-да, конечно, — сказал Иварссон. Все присутствующие обернулись в его сторону. — У меня, к сожалению, нет такой привилегии, Бьярне, как у тебя, заявить, что я не умею произносить речи на торжествах. Потому что я это умею. — Смех в зале усилился. — И как опытный оратор, много раз выступавший на встречах, посвященных нашим успехам, я не стану утомлять вас, раздавая похвалы всем и вся. Работа в полиции — командная игра, как в спорте. Беате и Харри заслужили честь забить победный гол. Но ведь вся комбинация была разыграна на высшем уровне.

Харри не поверил своим глазам, но все собравшиеся снова согласно кивнули.

— Поэтому я хочу выразить благодарность всем сразу, — Иварссон окинул взглядом собрание, видимо, для того, чтобы каждый почувствовал, что именно его он видит и благодарит. А потом воскликнул веселым голосом:

— А не пора ли нам скрутить голову этой бутылке?

Кто-то передал ему шампанское, и, несколько раз встряхнув бутылку, он стал ее откупоривать.

— Нет, это уже совершенно невыносимо, — шепнул Харри на ухо Беате. — Я линяю.

Она укоризненно посмотрела на него.

— Пожалуйста! — Пробка ударилась в потолок. — Подставляйте стаканы.

— Извини, — сказал Харри, — увидимся завтра.

Он зашел в кабинет, взял пальто. Спускаясь вниз, прислонился к стенке лифта. Пару часов он, конечно, поспал на даче Албу. А в шесть утра, подъехав к железнодорожной станции в Моссе, позвонил из телефона-автомата в местное отделение полиции и сообщил, что обнаружил труп на берегу моря. Он знал, что местные полицейские запросят помощи у столичного управления. Поэтому, вернувшись в Осло около восьми, он устроился в кофейне на Уллеволсвейен, где наслаждался кофе «Кортадо», пока не решил, что дело уже передано кому-то другому и он может спокойно ехать в контору.

Дверцы лифта распахнулись, и Харри, пройдя через вертушку, вышел на холодный чистый столичный воздух, который, как утверждают, загрязнен еще хуже, чем в Бангкоке. Он вспомнил, что спешить ему некуда, и умерил шаг. Думать сегодня ни о чем не надо, нужно просто лечь в постель и поспать, желательно без сновидений, а проснувшись утром, знать только одно — что все двери за ним закрыты.

Все двери, кроме одной. Той, которую он никогда не закрывал и не собирался закрывать. Но думать об этом надо будет только завтра с утра. Завтра утром они с Халворсеном снова пройдут мимо Акерсельвы. Постоят возле дерева, где нашли ее. Постараются в сотый раз воссоздать картину. Не потому, что что-то упустили из виду, а чтобы вновь окунуться в ту атмосферу, снова почувствовать то, что испытали тогда.

Он пошел узкой тропинкой через лужайку, сокращая путь. И даже не взглянул в сторону серого здания тюрьмы слева от него. Расколь, по-видимому, на сей раз отложил шахматы в сторону. Ни на Ларколлене, ни где-то еще им не найти улик против цыгана или его приспешников, даже если сам Харри возьмется за расследование. Они выждали столько, сколько сочли нужным. Забойщик мертв. Мертв и Арне Албу. «Справедливость словно вода, — сказала как-то Эллен. — Она всегда пробьет себе дорогу». Они понимали, что это неправда, но порой и в ложном утверждении можно найти хоть какое-то утешение.

Харри услышал завывание сирен. Впрочем, он слышал их уже давно. Белые автомобили с включенными голубыми мигалками промчались мимо в сторону Грёнланнслейрет. Он постарался не думать, по какому вызову они выехали. По всей видимости, не ему с этим делом разбираться, а если и ему, ничего, подождут. До утра.

Том Волер решил, что заявился слишком рано, что у обитателей бледно-желтого дома есть какие-то дела в городе в дневное время. И потому, нажав нижнюю и последнюю кнопку домофона, он уже было собрался ретироваться, как вдруг услышал приглушенный металлический голос:

— Алло?

Волер обернулся.

— Привет, это… — он посмотрел на табличку с именами жильцов рядом с кнопкой, — …Астрид Монсен?

Двадцать секунд спустя он уже стоял на лестничной площадке перед открытой на цепочку дверью, из-за которой его разглядывала насмерть перепуганная женщина с веснушчатым лицом.

— Можно мне войти, фрёкен Монсен? — спросил он и обнажил зубы в улыбке в стиле Дэвида Хасселхоффа.

— Нет, нельзя, — пропищала хозяйка квартиры. Вероятно, «Спасателей Малибу» она не видела.

Он протянул ей свое удостоверение:

— Мне надо задать вам несколько вопросов касательно смерти Анны Бетсен. Мы полагаем теперь, что это не было самоубийство. Мне известно, что один из моих коллег расследовал дело по личной инициативе и разговаривал с вами на эту тему.

Том Волер слышал, что животные, в особенности хищники, могут чуять страх по запаху. Но это его не удивляло. А удивляло его то, что не все обладают таким умением. У страха такое же летучее горьковатое амбре, как у бычьей мочи.

— Чего вы так боитесь, фрёкен Монсен?

Зрачки у нее еще больше увеличились. Волосы на затылке у Волера встали дыбом.

— Нам очень важна ваша помощь, — сказал он. — Самое главное в отношениях между полицией и простыми людьми — это честность, разве вы не согласны?

Глаза у нее забегали, и он решил воспользоваться шансом:

— Мне кажется, мой коллега каким-то образом замешан в этом деле.

У нее отвисла челюсть, и она беспомощно уставилась на него. Победа!

Они сели в кухне. Коричневые стены были сплошь увешаны детскими рисунками, и Волер решил, что у нее куча племянников. Слушая ее, он делал пометки в блокноте.

— Я услышала грохот на лестнице, вышла и на площадке прямо перед своей дверью увидела согнувшегося в три погибели мужчину. Он, наверное, упал, и я спросила, не нуждается ли он в помощи, но ясного ответа не получила. Тогда я поднялась наверх и позвонила в квартиру Анны Бетсен, но и она не ответила. Я снова спустилась и помогла ему встать на ноги. Вокруг валялись выпавшие у него из карманов вещи. Я нашла бумажник и банковскую карточку с именем и адресом. Потом помогла ему выйти на улицу, остановила такси и сообщила шоферу адрес. Вот все, что мне известно.

— И вы уверены, что это был тот человек, который позднее приходил к вам? То есть Харри Холе?

Она сглотнула. И закивала головой.

— Отлично, Астрид. А как вы догадались, что он был у Анны?

— Слышала, как он пришел.

— Вы слышали, как он пришел, и слышали, как он вошел в квартиру Анны?

— У меня рабочий кабинет прямо у лестницы. И там все слышно. У нас ведь дом очень тихий, редко когда что-то случается.

— Может быть, еще кто-то приходил к Анне в тот вечер?

Она помедлила:

— Мне показалось, что кто-то пробрался вверх по лестнице сразу после того, как полицейский уехал. Но по-моему, это была женщина. В туфлях на высоких каблуках. Совсем другой звук получается. Я подумала, что это фру Гундерсен с четвертого этажа.

— Кто?

— Она обычно, когда пропустит пару стаканчиков у «Старого майора», вот так по лестнице домой добирается.

— А выстрелы вы слышали?

Астрид покачала головой:

— Нет, у нас между квартирами хорошая звукоизоляция.

— А номер такси не запомнили?

— Нет.

— В котором часу вы услышали грохот на лестнице?

— В четверть двенадцатого.

— Вы уверены, Астрид?

Кивнув, она сделала глубокий вдох.

Волер поразился, с какой твердостью она произнесла следующую фразу:

— Это он убил ее.

Он почувствовал, как у него участился пульс. И сильно.

— Что заставляет вас утверждать это, Астрид?

— Я поняла, что тут что-то не так, услышав о самоубийстве Анны. Этот мертвецки пьяный мужчина валялся на лестничной площадке, а когда я позвонила в дверь Анны, она не ответила, ведь так? Я думала обратиться в полицию, но тут он заявился снова… — Астрид посмотрела на Тома Волера так, будто она тонула, а он ее спасал. — И первым делом спросил, узнаю ли я его. Вот я и поняла, что он имел в виду, не так ли?

— И что же он имел в виду, Астрид?

Голос у нее зазвучал на пол-октавы выше:

— Зачем убийце спрашивать единственного свидетеля, узнаёт ли он его? Вы как думаете? Он, конечно, запугать меня явился, показать, что со мной будет, если я его выдам. Вот я и сделала, как он хотел: сказала, что вижу его впервые.

— Но вы ведь говорите, что он и позднее приходил и выспрашивал вас об Арне Албу?

— Да, видно, хотел с моей помощью переложить вину на другого. Поймите, какой страх меня обуял. Я сделала вид, что ничего не знаю, и только поддакивала ему… — Волер понял, что у нее от волнения перехватило горло.

— Ну а теперь вы готовы обо всем этом рассказать? В том числе и в суде под присягой?

— Да, если вы… если я буду чувствовать себя в безопасности.

В другой комнате раздался сигнал компьютера о поступившем сообщении. Волер посмотрел на часы. Половина пятого. Действовать надо быстро. И лучше всего сделать все еще сегодня вечером.

Без двадцати пять Харри отпер дверь своей квартиры и тут вспомнил, что они с Халворсеном договаривались сегодня позаниматься на велотренажерах. Он сбросил ботинки, вошел в гостиную и нажал клавишу «play» на мигавшем автоответчике. Звонила Ракель:

— Суд назначен на среду. Я заказала билеты на четверг. Мы будем в Гардермуэне в половине пятого. Олег спрашивает, сможешь ли ты нас встретить.

«Мы». Она говорила, что решение суда вступает в силу немедленно. Если б они проиграли, встречать пришлось бы не «нас», а только одного человека, человека, потерявшего все.

Она опять не оставила номера своего телефона, так что он не мог перезвонить и сообщить, что все уладилось и ей больше не надо ничего опасаться. Он вздохнул и уселся в зеленое кресло. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникла она — Ракель. Белые простыни, такие холодные, что обжигали кожу, гардины, шевелившиеся перед открытым окном, и свет луны, падавший на ее обнаженную руку. Он с величайшей осторожностью провел кончиками пальцев по ее глазам, рукам, узким плечам, длинной стройной шее, ногам, сплетенным с его ногами. Он чувствовал ее спокойное теплое дыхание, ритм которого почти незаметно изменился, когда он нежно провел пальцем ниже ягодицы. Бедра ее так же почти незаметно стали покачиваться в такт его движениям, будто она, словно спящая красавица, забылась глубоким сном и только ждала его прикосновения, чтобы очнуться.

В пять часов Руне Иварссон снял трубку своего домашнего телефона на Эстерос, дабы сообщить звонившему, что семья только что села за ужин, и попросить его перезвонить позднее.

— Извини за беспокойство, Иварссон. Это Том Волер.

— Привет, Том, — ответил Иварссон с непрожеванной картофелиной во рту. — Послушай…

— Мне немедленно нужен ордер на арест Харри Холе и санкция на обыск его квартиры. И еще пять человек для проведения обыска. У меня есть основания полагать, что Холе, как это ни прискорбно, замешан в убийстве.

Иварссон протолкнул картофелину в горло.

— Дело не терпит отлагательства, — сказал Волер. — Слишком велики шансы, что он уничтожит улики.

— Бьярне Мёллер, — вот все, что смог выдавить из себя закашлявшийся Иварссон.

— Да-да, я знаю, что, строго говоря, такие вещи в его компетенции, — возразил Волер. — Но я думаю, ты согласишься со мной, что в данном случае он лицо заинтересованное. Ведь они с Харри уже с десяток лет бок о бок работают.

— Это точно. Только у нас тут в самом конце дня новое дело образовалось, и все мои люди сейчас разбираются с ним.

— Руне! — услышал Иварссон голос жены. Ему не хотелось еще больше огорчать ее, ведь распитие шампанского и ограбление филиала «Норвежского банка» в Гренсене и так уже задержали его на двадцать минут.

— Слушай, Волер, я свяжусь с тобой попозже. Позвоню прокурору и узнаю, что он сможет сделать, — он кашлянул и достаточно громко, чтобы его услышала жена, добавил: — После ужина.

Харри проснулся от стука в дверь. Как автоматически отметил его мозг, гость стучит уже давно, не сомневаясь, что Харри дома. Он бросил взгляд на часы. Пять минут шестого. Ему приснилась Ракель. Он потянулся и поднялся с кресла.

Снова раздался тяжелый стук в дверь.

— Сейчас, сейчас, — крикнул Харри и вышел в прихожую. Сквозь узорчатое оконце в дверях он различил чей-то силуэт. Наверное, кто-то из соседей, раз уж домофон не звонил.

Он взялся за ручку и вдруг поймал себя на мысли, что открывать не торопится. У него кольнуло в затылке. Какое-то пятно пролетело перед глазами. Пульс слегка участился. Чушь какая-то. Он крутанул ручку и открыл дверь.

Это оказался Али.

— Ты обещал к сегодняшнему дню свои вещи убрать из подвала, — произнес он, подняв брови домиком.

Харри хлопнул себя ладонью по лбу:

— Черт! Сорри, Али! Я тупица.

— Ладно, Харри, хорошо. Я могу тебе помочь, если у тебя будет время сегодня вечером.

Харри удивленно посмотрел на него:

— Помочь? Чего там помогать-то? Да я за десять секунд все вынесу. Я, правда, точно не помню, но, по-моему, там никаких моих вещей нет. Ну да ладно.

— Там ценные вещи, Харри, — Али покачал головой. — Такие только полные кретины в подвалах хранят.

— Даже не знаю, Али. Давай так — я сейчас загляну к «Шрёдеру» перекусить, а потом позвоню тебе.

Харри закрыл дверь, уселся в кресло и нажал кнопку телевизионного пульта. Новости для глухонемых. Харри немного знал их язык — ему не один раз приходилось допрашивать глухих, он даже выучил некоторые жесты и теперь попытался сравнить жестикуляцию репортера с субтитрами. На Восточном фронте без перемен. Американец попал под трибунал за то, что воевал на стороне талибов. Харри махнул рукой. «Фирменное блюдо в сегодняшнем меню у «Шрёдера», — подумал он. — Чашка кофе. Сигаретка. Потом поход в подвал — и баиньки». Он схватил пульт и уже собрался выключить телевизор, как вдруг сурдопереводчик вскинул руку с поднятыми указательным и большим пальцами. Этот знак он помнил. Значит, в кого-то стреляли. Харри механически подумал об Арне Албу, но тут же вспомнил, что того задушили. Он перевел взгляд на субтитры. И застыл в кресле. А потом стал беспорядочно нажимать на кнопки. Новости были неприятные, возможно, даже очень неприятные. На канале ТВ-текст он нашел только заголовки новостей:

В служащего банка стреляли во время ограбления. Грабитель стрелял в сотрудника во время ограбления филиала «Норвежского банка» в районе Гренсен в Осло во второй половине дня. Состояние раненого критическое.

Харри перешел в спальню и включил компьютер. Заголовок на первой странице был также посвящен ограблению. Он дважды кликнул мышью.

Перед самым закрытием филиала в помещение зашел грабитель в маске и, угрожая директору филиала, потребовал выдать ему деньги из банкомата; когда же к назначенному преступником сроку этого не произошло, он выстрелил в голову другой сотруднице банка. Сообщается, что тридцатичетырехлетняя женщина находится в критическом состоянии. Шеф отдела полиции Руне Иварссон заявил, что это почерк так называемого Забойщика, который, как ранее на этой неделе сообщила полиция, был найден мертвым в Дажуде в Бразилии.

Это могла быть случайность. Конечно, могла. Но это не случайность. Выяснилось то, чего он все время боялся. Лев Гретте совершил только одно ограбление. А все остальные — кто-то другой. Тот, кто считал себя хорошо подготовленным. Настолько хорошо, что вздумал имитировать настоящего Забойщика до мельчайших жестоких деталей.

Харри попытался выбросить эти мысли из головы. У него не было никакого желания думать о грабежах. Или о застреленных банковских служащих. Или о последствиях появления двух Забойщиков. О том, что он рискует продолжить работу под началом Иварссона в Отделе грабежей и разбойных нападений и, соответственно, отложить расследование убийства Эллен до лучших времен.

Стоп. На сегодня хватит. Все обдумаем завтра.

Но ноги сами привели его в прихожую, где пальцы сами набрали номер мобильного телефона Вебера:

— Это Харри. Что у вас?

— У нас удача, вот что у нас, — ответил Вебер необычайно веселым голосом. — Умненьким мальчикам и девочкам всегда в конце концов улыбается удача.

— Это для меня новость, — сказал Харри. — Давай рассказывай.

— Мы здесь в банке работали, а тут Беате Лённ позвонила из «Камеры пыток». Она только начала просматривать видеозапись ограбления и сразу обнаружила кое-что интересное. Грабитель стоял почти вплотную к плексигласовой перегородке перед стойкой, и она предположила, что там могли остаться следы его слюны. Прошло всего полчаса с момента ограбления, так что и вправду надежда была.

— Ну и? — спросил с нетерпением Харри.

— Следов слюны на перегородке нет.

Харри издал звук, похожий на стон.

— Но есть микроскопическая капелька — конденсат дыхания, — сказал Вебер.

— Точно?

— Йес.

— Выходит, кто-то за нас молился в последнее время. Поздравляю, Вебер!

— Я рассчитываю сделать анализ ДНК за три дня. Тогда останется только сравнить его с предыдущими результатами. Предполагаю, мы возьмем этого гада до конца недели.

— Надеюсь, ты прав.

— Я прав.

— Ладно. В любом случае спасибо, что вконец не испортил мне аппетит.

Харри положил трубку, надел пальто и направился к дверям. Но тут он вспомнил, что забыл отключить компьютер, и вернулся в спальню. Он уже собрался нажать на кнопку, но увидел то, отчего сердце снова забилось как бешеное. Ему пришло послание по электронке. Он мог бы, разумеется, все равно отключить компьютер. Должен был, ведь ничего срочного не ждал. Сообщение мог прислать кто угодно. В сущности, только один человек не мог этого сделать. Прямо сейчас ему следовало отправиться к «Шрёдеру». Пройтись по Довре-гате, поразмыслить над парой старых ботинок, зависших между небом и землей, вспомнить сон о Ракели. И все такое прочее. Но было слишком поздно, пальцы уже все сделали сами. Внутри компа что-то заурчало, и наконец на экране появилось сообщение, очень длинное.

Закончив читать, он посмотрел на часы. 18.04. Он столько лет составлял отчеты, что у него уже выработался такой рефлекс. И потому теперь он мог с точностью до минуты сказать, когда земля провалилась у него под ногами.

Привет, Харри!

Что это у тебя лицо вытянулось? Ты, наверно, уже и не ждал снова получить от меня весточку? Что ж, жизнь полна неожиданностей. Полагаю, что и Арне Албу уже понял это, раз ты читаешь мое письмо. Ведь это мы, мы с тобой сделали его жизнь невыносимой, правда? Я, наверное, не сильно ошибусь, если предположу, что жена Албу забрала детей и ушла от него. Жестоко, не так ли? Лишить человека семьи, особенно если знаешь, что для него это главное в жизни. Впрочем, он сам во всем виноват. А все-таки за измену жене это слишком суровая кара, как ты считаешь, Харри? Но так или иначе, а возмездие на этом заканчивается. Ты больше не услышишь от меня ни слова.

Но раз уж ты, что называется, ни при чем и просто влип в эту историю, я, наверно, обязан объясниться. И объяснение это относительно простое. Я любил Анну. На самом деле любил. И ее саму, такую, какой она была, и то, что она дала мне.

А она, к сожалению, любила только то, что дал ей я. То есть забытье. «The Big Sleep».[47] Ты, наверное, не знал, что она законченная наркоманка. Жизнь — как уже было сказано — полна неожиданностей. Это я приучил ее к наркотикам после очередного — давай называть вещи своими именами — фиаско с ее выставкой. Мы были словно созданы друг для друга и полюбили с первого же укола. Четыре года Анна была моей клиенткой и тайной любовницей, и роли эти — скажем так — нельзя разделить.

Ты в замешательстве, Харри? Потому что у нее на руках не нашли следов от уколов, верно? Ну да, то, что я назвал любовью с первого укола, — просто фигура речи. Дело в том, что Анна не терпела уколов. Мы курили героин, заворачивая его в фольгу от шоколада «Куба». Это, конечно, дороже, чем колоться, но, с другой стороны, Анна имела возможность покупать наркотик по оптовой цене, пока была со мной. Мы были — как это называется? — неразлучны. У меня до сих пор слезы на глаза наворачиваются, когда я вспоминаю то время. Она сделала для меня все, что женщина может сделать для мужчины. Трахалась со мной, кормила, поила, развлекала, утешала. И умоляла меня. Единственное, чем она меня так и не одарила, так это своей любовью. Почему полюбить меня оказалось так дьявольски трудно для нее, Харри? Полюбила же она тебя, хотя ты ни фига для нее не сделал.

Даже Арне Албу она любила. А я-то думал, что она этого болвана при себе держит, чтобы деньги из него выкачивать на наркоту по рыночной цене и от меня хоть на какое-то время избавиться.

Но как-то майским вечером я позвонил ей. Я как раз отсидел три месяца по мелочовке, а мы с Анной так долго не общались. Я предложил отпраздновать одно событие — мне удалось заполучить самый чистый в мире товар прямо с завода в Чианг-Раи. По ее голосу я сразу понял — что-то случилось. Она сказала, что завязала. Я спросил, со мной или с наркотой. И она ответила, что завязала и со мной, и с наркотой. Она сказала, что занялась работой, из-за которой ее будут помнить, и ей следует полностью на ней сосредоточиться. Ты ведь знаешь, поставив себе какую-то цель, она начинала добиваться ее со всей своей татарской упертостью. И я могу поклясться, что вы не нашли следов наркотиков у нее в крови. Вы ведь сделали анализ, верно?

А еще она рассказала об этом типе, об Арне Албу. О том, что они уже какое-то время встречаются и собираются соединить свои судьбы. Ему только оставалось уладить дела с женой. Ты слышал об этом, Харри? Ну вот, и я тоже.

Не кажется ли тебе странным, что можно мыслить совершенно ясно, когда весь мир вокруг тебя рушится? Я понял, что мне следует предпринять, еще до того как положил трубку. Я буду мстить. Примитивно? Никоим образом. Месть — это рефлекторная реакция мыслящего человека. Сложный комплекс действий и последствий, недоступный животным. В плане эволюции месть оказалась самым эффективным средством, ведь выживают лишь самые мстительные из нас. Отомстить или умереть. Годится для названия вестерна, но не забудь, что именно логика возмездия привела к созданию правового государства. Незыблемые принципы — око за око, грешник должен гореть в аду или, во всяком случае, болтаться на виселице. Возмездие и право — вот основа цивилизации, Харри.

Так что я в тот же вечер сел за стол и стал разрабатывать план.

Воплотить его в жизнь оказалось весьма просто.

Я заказал в «Триовинге» ключ от квартиры Анны. Ах, как мне хочется рассказать тебе об этом. После того как ты убрался, я отпер дверь и вошел в ее квартиру. Анна уже легла. У нас с ней и «береттой-М-92» вышла долгая и содержательная беседа. Я попросил ее дать мне какую-нибудь вещицу, полученную от Арне Албу, — открытку, письмо, визитную карточку, да что угодно. План состоял в том, чтобы положить эту вещицу рядом с ней, — тогда бы вы точно решили, что убил ее Арне Албу. Но у нее оказалась только фотография его семьи, сделанная у их загородного дома, которую она взяла из фотоальбома. Я подумал, что вам будет сложно разгадать эту загадку без моей помощи. И тут мне в голову пришла мысль. Госпожа «беретта» подсказала ей сказать мне, как войти в загородный дом Албу: что ключ спрятан в фонаре.

Застрелив ее — не хочу описывать в деталях, как это произошло, потому что меня ждало разочарование (ни страха, ни раскаяния с ее стороны), — я положил снимок в ее туфлю и сразу же рванул на Ларколлен. Мне надо было — как ты уже наверняка знаешь — спрятать запасной ключ от квартиры Анны на даче Албу. Сперва я хотел прикрепить его к задней стороне бачка в туалете — мне эта мысль очень понравилась; если помнишь, Майкл в «Крестном отце-1» достал пистолет из бачка. Но потом я подумал, что вряд ли у тебя хватит воображения, чтобы поискать там, да и смысла в этом никакого не было. Вот я и положил его в ящик ночного столика. Так легче, не правда ли?

Тем самым сцену я подготовил, и теперь тебе и другим марионеткам предстоит на нее выйти. Надеюсь, кстати, ты не обиделся, что я оставил для вас кое-какие подсказки, ведь интеллектуальный уровень полисменов не впечатляет. То есть не слишком высок.

Засим прощаюсь. Благодарю за компанию и помощь, мне было весьма приятно сотрудничать с тобой, Харри.

С#MN»

Глава 34

Pluvianus aegyptius [48]

Одна полицейская машина припарковалась прямо перед воротами, ведущими во двор, другая перегородила Софиес-гате у перекрестка с Довре-гате.

Том Волер распорядился не включать ни сирены, ни мигалки.

По радиотелефону он проверил, все ли на месте, и сквозь треск в эфире получил краткие подтверждения, что все в порядке. Иварссон сообщил, что прокурор дал добро на задержание и обыск ровно сорок минут назад. Волер сразу же отказался от предложения задействовать группу «Дельта», сказав, что сам будет руководить операцией и что люди его уже наготове. Иварссон настаивать не стал.

Том Волер потер руки отчасти от ледяного ветра, дувшего со стороны стадиона «Бишлет», но больше всего от радости. Арест для него — самая любимая часть работы в полиции. Он понял это еще в детстве, когда они с Йоакимом осенними вечерами лежали в засаде в ожидании паршивцев из жилкооператива, повадившихся красть яблоки из родительского сада. И они появлялись. Обычно группой в восемь-десять человек. Но сколько бы их ни было, всех их тут же охватывала паника, как только они с Йоакимом зажигали карманные фонарики и начинали орать в самодельные мегафоны. Они использовали тот же метод, что и волки в охоте на северного оленя, — выбирали самого слабого. Но если Тома больше всего привлекало задержание — сам процесс охоты, захват жертвы, — то Йоаким осуществлял акт наказания. Он проявлял такие творческие способности в этой области, что, случалось, Тому приходилось осаживать его. Не потому, что он сострадал этим воришкам, а потому, что — в отличие от Йоакима — умел сохранять хладнокровие и рассчитывать последствия содеянного. Том часто думал, что не случайно жизнь Йоакима сложилась именно так — он уже был помощником судьи городского суда первой инстанции Осло и его ожидала блестящая карьера.

Так вот, именно возможность участвовать в задержании преступников сыграла главную роль, когда он решил пойти на службу в полицию. Его отец хотел, чтобы он поступил на медицинский или, по его примеру, на теологический факультет. У Тома ведь были лучшие оценки во всей школе, так с какой стати ему идти в полицейские? Отец говорил, что иметь солидное образование необходимо для самоутверждения личности, и приводил в пример своего старшего брата, который работал в скобяной лавке, где торговал всякими там болтами и шурупами, и ненавидел людей, потому как считал себя ниже их.

Том выслушивал родительские нотации с усмешкой, зная, что она выводит отца из себя. Но не самоутверждение Тома заботило отца. Ему не хотелось, чтобы соседи и сверстники распространялись на тему, что вот, мол, его единственный сын — «всего лишь» полицейский. Ему и в голову прийти не могло, что человек может ненавидеть людей, даже если считает себя выше их. Вернее, именно поэтому.

Том поглядел на часы. Тринадцать минут седьмого. Он нажал кнопку одной из квартир первого этажа.

— Алло? — ответил женский голос.

— Это полиция, — сказал Волер. — Вы можете нам открыть?

— Откуда я знаю, что вы из полиции?

«Пакистанка чертова», — подумал Волер и попросил ее высунуть нос в окно и убедиться, что перед воротами стоит полицейский автомобиль. Замок зажужжал.

— И из квартиры не выходите! — крикнул он в домофон.

Одного из сотрудников он поставил на заднем дворе возле пожарной лестницы. Разглядывая схему дома в Интернете, он запомнил, где находится квартира Харри, и убедился, что черной лестницы в доме нет.

Вооруженные автоматами МРЗ, он и еще двое из его команды поднялись по стертым деревянным ступенькам в подъезд. На третьем этаже он остановился и показал на дверь, на которой отсутствовала — впрочем, в этом и нужды особой не было — табличка с именем хозяина квартиры. Волер посмотрел на своих коллег. Они тяжело дышали, но не подъем по лестнице был тому виной.

Они надели маски. Теперь надо действовать быстро, эффективно и решительно. Последнее, собственно, подразумевало готовность применить физические меры воздействия, а в случае необходимости — и убить. Правда, такое случалось редко. Даже самые отпетые преступники обычно терялись при виде ворвавшихся к ним без всякого предупреждения вооруженных людей в масках. Короче говоря, они применяли ту же тактику, что и банковский грабитель.

Волер привел себя в полную готовность и кивнул одному из своих коллег, который слегка коснулся двери костяшками пальцев. Чтобы потом в протоколе можно было отметить, что сперва они постучали. Волер выбил стволом автомата стекло в двери, просунул руку внутрь и одним движением отпер замок. Ворвавшись в квартиру, он издал дикий вопль. То ли это был гласный звук, то ли первый слог какого-то слова — он и сам не разобрал. Он знал только, что точно так же они с Йоакимом орали в тот момент, когда зажигали фонарики.

— Это же картофельная клепка, — удивилась Майя, взяла тарелку и укоризненно взглянула на Харри. — А ты даже не притронулся.

— Извини, — ответил Харри, — есть совсем не хочется. Передай привет повару и скажи, что он не виноват. На сей раз.

Майя от души рассмеялась и направилась в сторону кухни.

— Майя…

Она медленно обернулась. Что-то в его голосе и интонации подсказало ей, что последует дальше.

— Принеси-ка пивка, будь добра.

Майя последовала дальше на кухню. «Это не мне решать, — подумала она. — Я всего лишь официантка. Не мне это решать».

— Что случилось, Майя? — спросил повар, глядя, как она выбрасывает в мусорный бак приготовленное им блюдо.

— Это не моя жизнь, — сказала она. — Его жизнь. Этого дурака.

Телефон в кабинете Беате тоненько запищал, и она сняла трубку. Сперва она слышала какие-то голоса в отделении, смех и звяканье бокалов. Потом в трубке раздался голос.

— Я не помешал?

Лишь мгновение она сомневалась: что-то чужое почудилось ей в его интонации. Но звонить ей мог только он.

— Харри?

— Чем занимаешься?

— Я… изучаю детали на видео в Интернете.

— Что, они вывесили запись ограбления в Гренсене в сети?

— Да-да, но…

— Мне надо кое-что сказать тебе, Беате. Арне Албу…

— Отлично. Но погоди, выслушай сперва меня.

— Голос у тебя какой-то встревоженный.

— А я и правда тревожусь! — Крик ее словно разорвался в трубке. Потом, уже спокойнее, она добавила: — Они отправились за тобой, Харри. Я попыталась позвонить и предупредить тебя, когда они отсюда уехали, но никто не ответил.

— О чем ты говоришь?

— Том Волер… у него ордер и санкция.

— Что-что? Ордер на мой арест?

Только теперь Беате поняла, почему его голос сперва показался ей чужим. Он был выпивши. Она сглотнула:

— Скажи, где ты, Харри, я приеду и заберу тебя. Тогда мы сможем оформить добровольную явку. Я пока не знаю точно, о чем идет речь, но я хочу помочь тебе, Харри. Я обещаю. Харри? Не делай глупостей, о'кей? Алло?

Она осталась с трубкой в руке и слышала все те же далекие голоса, смех и звяканье бокалов, а потом чей-то голос произнес:

— Это Майя у «Шрёдера».

— А где…

— Он ушел.

Глава 35

SOS

Вигдис Албу разбудило гавканье Грегора. Капли дождя стучали по крыше. Она посмотрела на часы. Половина восьмого. Она, наверное, задремала. Стоявший перед ней стакан был пуст, дом был пуст, и вообще одна сплошная пустота и вокруг и внутри. Нет, не на это был рассчитан ее план.

Она поднялась, подошла к двери на террасу и посмотрела на Грегора. Он лаял на ворота, уши и хвост у него стояли торчком. Что же ей с ним делать? Отдать кому-нибудь? Или усыпить? Даже дети не питали никаких теплых чувств к этому непоседливому, нервному псу. Так вот, план. Она посмотрела на полупустую бутылку джина на стеклянном столике. Пора доставать следующую.

Гавканье Грегора повисало в воздухе. Гав-гав! Арне говорил, что нервический лай пса успокаивает, создает ощущение, что кто-то тебя охраняет. И еще он говорил, что собаки чуят врагов, потому что тот, кто хочет тебе зла, пахнет совсем иначе, чем друзья. Она решила завтра же позвонить ветеринару, ей надоело ухаживать за псом, который начинал гавкать всякий раз, как только она входила в гостиную.

Вигдис приоткрыла дверь на террасу и прислушалась. Сквозь лай Грегора и шум дождя раздалось звяканье звонка. Она успела провести щеткой по волосам и стереть пятно от туши под левым глазом до того, как дверной звонок — подарок родителей мужа на новоселье — сыграл привычные три такта «Мессии» Генделя. Она догадывалась, кто это мог быть. И ожидания ее не обманули. Почти.

— Констебль? — спросила она, искренне изумившись. — Какой приятный сюрприз.

Стоявший на крыльце человек промок до нитки, капли скатывались у него с бровей. Он прислонился одной рукой к дверному косяку и смотрел на нее, не отвечая. Вигдис Албу отворила дверь настежь и снова прикрыла глаза:

— Может, войдете?

Она повела его в гостиную, слыша, как позади хлюпают его ботинки. Она знала: ему нравится то, что он видит перед собой. Не снимая пальто, он уселся в кресло. Она заметила, что на обивке под ним сразу расплылось мокрое пятно.

— Как насчет стаканчика джина, констебль?

— А «Джим Бим» у вас есть?

— Нет.

— Ладно, тогда и джин сойдет.

Она принесла хрустальные бокалы — свадебный подарок свекра и свекрови — и налила себе и Харри.

— Примите мои соболезнования, — сказал полицейский и поглядел на нее красными блестящими глазами, из чего она заключила, что он уже прилично выпил сегодня.

— Благодарю! — сказала она. — Выпьем!

Сделав глоток, Вигдис заметила, что он опустошил бокал наполовину Она вертела в руках свой бокал, когда он внезапно произнес:

— Это я лишил его жизни.

Вигдис непроизвольно коснулась висевшей у нее на шее жемчужной нити — «утреннего дара».[49]

— Я не хотел, чтобы дело этим закончилось, — пояснил он, — но действовал глупо и неосторожно. Это я вывел на него убийц.

Вигдис поспешила поднести бокал к губам, чтобы он не заметил, что она готова расхохотаться.

— Теперь вам это известно.

— Теперь мне это известно, — прошептала она. Ей показалось, что у него в глазах промелькнуло удивление.

— Вы говорили с Томом Волером, — скорее с утвердительной, нежели с вопросительной интонацией сказал Харри.

— Это тот сыщик, который полагает, будто он дар божий… ну да ладно. Да, я говорила с ним. И разумеется, рассказала ему все, что знала. А что, не надо было этого делать, Харри?

Он пожал плечами.

— Я что, подставила вас, Харри? — Она подобрала под себя ноги и озабоченно посмотрела на него из-за бокала.

Он не ответил.

— Еще джину?

Харри кивнул:

— Во всяком случае, одна хорошая новость у меня для вас есть, — он внимательно следил, как она наполняет его бокал. — Вечером я получил по электронной почте письмо, автор которого признается в убийстве Анны Бетсен. Он все время сбивал меня с толку, делал все, чтобы я поверил, будто ее убил Арне.

— Тонкая работа, — сказала Вигдис. — Ой, что я делаю, — она пролила джин на стол.

— А вы вроде бы совсем не удивились?

— Да меня больше уже ничего не удивляет. Вообще-то говоря, я не думаю, что у Арне настолько крепкая нервная система, чтобы совершить расчетливое, хладнокровное убийство.

Харри почесал в затылке:

— И все же. Теперь я могу доказать, что Анну Бетсен убили. Вечером, перед тем как уйти из дома, я переслал моей коллеге признательные показания этого человека. И все прочие электронные послания, что получил от него. Это значит, что касательно моей роли я выложил все карты на стол. В свое время у меня с Анной был роман. Беда в том, что я побывал у нее в тот вечер, когда ее убили. Мне, конечно, следовало бы сразу же сообщить об этом, но я сглупил, понадеялся, что сам во всем разберусь и заодно докажу, что к убийству не имею никакого отношения. Но…

— Вы действовали необдуманно и неосторожно. Вы уже об этом говорили, — она задумчиво смотрела на него, поглаживая лежавшую рядом с ней на диване думку. — Что ж, кое-что мне, конечно, стало ясно. И все же никак в толк не возьму — разве это преступление, если мужчина проводит время с женщиной, с которой хочет… хочет провести время? Объясните, Харри!

— Ладно, — он влил в себя новую порцию чистого джина. — На следующее утро я ничего не помнил.

— Понимаю, — она поднялась с дивана и протянула свою красивую руку. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Снимайте пальто, — сказала она. — Сейчас пойдете и примете горячую ванну, а я сварю кофе и попробую найти для вас что-нибудь сухое. Надеюсь, он не обидится. Он во многих отношениях был разумным человеком.

— Я…

— Давайте-давайте, поторапливайтесь.

Ступив в ванну, Харри испытал такое наслаждение, словно оказался в горячих объятиях. В ногах от ступней до бедер приятно закололо, а потом он и весь покрылся гусиной кожей. Он даже застонал, опустил все тело в воду и откинул голову на край ванны.

Он слышал шум дождя, слышал и то, что делает Вигдис Албу, но тут она включила плеер. «Police». Опять же лучшиехиты. Он закрыл глаза.

«Sending out on SOS, sending out on SOS»[50] — пел Стинг. И Харри тоже, уж больно он уважал этого парня. Да и фраза оказалась весьма к месту. Он полагал, что Беате прочитала присланные им по электронке материалы, отправила их дальше по инстанциям и, следовательно, охота на лис уже отменена. От выпитого веки у него отяжелели, но всякий раз, как только он закрывал глаза, перед ним возникали торчащие из воды ноги в итальянских ботинках ручной работы. Он протянул руку за голову, пытаясь найти бокал, который поставил на край ванны. До звонка Беате он успел выпить всего две пол-литровые кружки пива и не мог по-настоящему забыться, в чем как раз и нуждался. Но где же этот чертов бокал? Неужели Том Волер все-таки попытается разыскать его? Он понимал, что этому типу просто не терпится его арестовать. Но сейчас Харри недосуг сидеть в КПЗ, прежде ему надо до конца разобраться с этим делом. И надеяться на кого-то, кроме себя, нечего. Только он в состоянии выяснить все детали. Но сперва надо взять небольшой тайм-аут. Выпить еще, попроситься переночевать здесь, на диване. Прочистить мозги. Все продумать. Но уже завтра.

Он все шарил в изголовье и в конце концов столкнул тяжелый хрустальный бокал, который с глухим стуком упал на выложенный плиткой пол.

Харри выругался и поднялся. Он едва не упал, но в последний момент прислонился к стене и удержался на ногах. Потом обвязался толстым мохнатым полотенцем и вышел в гостиную. Бутылка джина стояла на журнальном столике. Он взял стакан из барного буфета и наполнил его до краев. Он слышал звук кофеварки. И голос Вигдис в холле на первом этаже. Харри снова отправился в ванную и осторожно поставил стакан рядом с вещами, приготовленными для него Вигдис, — все в голубых и черных тонах, из коллекции, рекламируемой Бьёрном Боргом. Он провел полотенцем по зеркалу и в образовавшейся на запотевшем стекле чистой полосе увидел свое отражение.

— Дубина стоеросовая! — прошептал он.

Он опустил взгляд на пол. Красная струйка текла между плитками в сторону стока. Он проследил, откуда струйка берет свое начало, и обнаружил, что у него между пальцами сочится кровь. Он поранился о стеклянный осколок и даже не заметил этого. Ничегошеньки не заметил. Он вновь посмотрел на себя в зеркало и громко расхохотался.

Вигдис положила трубку. Ей пришлось импровизировать. А она импровизацию ненавидела, она в буквальном смысле чувствовала недомогание, если что-то шло не по плану. Еще в раннем детстве она поняла: ничто не происходит само по себе, все надо планировать. Она до сих пор помнила тот случай, когда вместе с семьей переехала в Слемдал из Шиена, где окончила второй класс. И вот ее представили новым одноклассникам. Она назвала свое имя, а все остальные разглядывали ее саму, ее одежду и неказистый пластиковый рюкзак, при виде которого несколько девчонок прыснули и стали показывать на него пальцем. На последнем уроке она составила список, в котором перечислила тех одноклассниц, что станут ее лучшими подругами, и тех, с кем она будет холодна, тех мальчиков, что влюбятся в нее, и тех учителей, у кого она станет любимой ученицей. Придя из школы домой, она повесила этот листок над своей постелью и не снимала его до тех пор, пока к Рождеству возле каждой фамилии не появилась галочка.

Но нынче все не так, теперь ей приходится довольствоваться тем, что порядок за нее наводят другие.

Она посмотрела на часы. Без двадцати десять. Том Волер сказал, что они будут через двенадцать минут. И еще сказал, что они выключат сирены задолго до Слемдала, чтобы она не переживала за соседей. Хотя сама она об этом даже не заикнулась.

Вигдис осталась ждать в гостиной, надеясь, что Холе заснул в ванной. Она снова бросила взгляд на часы. Прислушалась к музыке. Бьющие по нервам хиты «Police», к счастью, кончились. И теперь Стинг пел своим прекрасным успокаивающим голосом песни из сольного альбома. О каплях дождя, что вновь и вновь падают, словно слезы со звезды. Так красиво, что она сама едва не разрыдалась.

Раздался хриплый лай Грегора. Наконец-то!

Она открыла входную дверь и, как и договаривались, вышла на крыльцо. По саду в сторону террасы пробежал какой-то человек, другой скрылся за домом. Двое мужчин в черной форме, с небольшими короткоствольными винтовками застыли перед ней.

— Все еще в ванной? — шепотом спросил один из них из-под черной маски. — Слева от лестницы?

— Да, Том, — прошептала она в ответ. — И спасибо, что приехали так…

Но они уже ворвались в дом.

Вигдис прикрыла глаза и прислушалась. Быстрые шаги по лестнице. Отчаянное «гав-гав» Грегора на террасе. Мягкий голос Стинга, выводящего «How fragile we аге»,[51] грохот двери в ванную, распахнутой ударом ноги.

Она повернулась и вошла в дом. Стала подниматься по лестнице. На шум голосов. Ей требовалось выпить. Наверху она увидела Тома Волера. Маску он снял, но лицо у него так исказилось, что она едва узнала его. Он пальцем показывал вниз. Она опустила взгляд. На ковре остались кровавые следы. Она обвела глазами гостиную и увидела, что дверь на террасу открыта. Этот баран в черном что-то крикнул ей, но она не разобрала слов. «План, — вот единственное, что пришло ей в голову. — А вышло не по плану».

Глава 36

Waltzing Matilda [52]

На бегу Харри слышал только отрывистый лай Грегора, словно позади отбивал секунды метроном. В остальном вокруг стояла полная тишина. Продираясь сквозь живую изгородь, он выставил вперед руки, не обращая внимания на шипы, впивавшиеся в ладони и рвавшие в клочья образчик из коллекции Бьёрна Борга. Свои одежду и обувь он не нашел, наверное, она отнесла все вниз, где сидела в ожидании Волера. Он поискал другие ботинки, но тут Грегор снова залаял, и ему пришлось рвать когти в чем был — в брюках и рубашке. Дождь заливал глаза, и дома, яблони и кусты расплывались перед ним. И все же он разглядел в темноте очередную живую изгородь. Она казалась невысокой, и он решил ее перепрыгнуть, но потерял равновесие и плюхнулся лицом на ухоженную лужайку. Бег с препятствиями в нетрезвом состоянии. Не подымаясь, Харри прислушался.

Ему показалось, что лает теперь не один только Грегор. Неужто Виктор прибыл? Так скоро? Волер наверняка уже расставил их по местам. Харри поднялся на ноги и огляделся. Он был на вершине холма, на который и держал курс.

Он сознательно избегал освещенных дорог и улиц, где его могли бы увидеть и где вскоре появятся патрульные машины. Он разглядел виллу Албу на Бьёрнетроккете. Четыре автомобиля стояли перед воротами, два из них с включенными мигалками. Он посмотрел на поселок по другую сторону холма. Это Хольмен или, быть может, Грессбанен? Что-то в этом роде. У перекрестка стояла обычная машина с зажженным стояночным светом. Она припарковалась прямо на пешеходной полосе. Харри действовал быстро, но Волер оказался еще проворнее. Так паркуются только полицейские.

Он с силой потер ладонями щеки, пытаясь сбросить с себя остатки того блаженного полусонного состояния, в котором совсем еще недавно так страстно мечтал пребывать. Сквозь ветви деревьев он разглядел мелькнувший на Сташонсвейен голубой свет. Сеть они уже забросили, и скоро ему в ней барахтаться. Ему не уйти. Волер слишком хитер и опытен. Одного он не понимал. Волер же не мог самостоятельно организовать такую облаву. Кто-то ведь дал разрешение привлечь столько сил для поимки одного-единственного человека. Что же случилось? Неужели Беате не получила его материалы?

Он прислушался. Ну точно, собачий лай раздавался уже чуть ли не со всех сторон. Он огляделся. В виллах, разбросанных по холму, в безлунную ночь казавшемуся черным, светились окна. Он представил себе, как тепло и уютно за этими окнами. Норвежцы любят свет. Электроэнергии у них достаточно. И только уезжая на две недели в отпуск на юг, они выключают электричество. Он скользил взглядом от дома к дому.

Том Волер разглядывал виллы, украшавшие ландшафт, точно свечи рождественскую елку. Большие темные сады. Краденые яблоки. Волер сидел, водрузив ноги на приборную доску изготовленного специально для нужд Виктора автофургона. Он оборудован лучшими средствами связи, поэтому Волер и перенес сюда штаб операции. Волер находился в постоянном контакте со всеми приданными ему подразделениями, уже готовыми окружить местность. Он посмотрел на часы. Вот уже десять минут, как проводники с собаками отправились в погоню, сразу же растворившись в темноте.

В рации послышался треск:

— Сташонсвейен для «Виктора-один». У нас тут Стиг Антонсен на машине. Ему надо на Ревехивейен, семнадцать. Говорит, что едет с работы. Что нам…

— Проверьте личность и адрес и пропустите. То же и всех остальных касается, о'кей? И маски наденьте!

Волер выудил компакт-диск из нагрудного кармана и вставил его в магнитолу. Группа запела фальцетом «Thunder all through the night, morning light».[53] Человек, сидевший рядом с ним на водительском сиденье, поднял бровь, но Волер сделал вид, что ничего не видит, и прибавил звук. Куплет. Куплет. Припев. Куплет. Припев. Следующая мелодия. «Рор Daddy, Daddy Pop. Oh, sock it to me. You're the best».[54] Волер снова посмотрел на часы. Черт, что они там телятся с этими псами! Он стукнул по приборной доске. И удостоился еще одного взгляда водителя.

— Они со свежими следами крови имеют дело, — сказал Волер. — Чего тут сложного?

— Это же собаки, не роботы, — возразил напарник. — Расслабься, скоро поймают.

Певец, навсегда прославившийся под именем Принц, допел до середины «Diamonds and pearls»,[55] когда поступило сообщение:

— «Виктор ноль три» для «Виктора ноль один». По-моему, он здесь. Мы стоим напротив белой виллы на… э-э. Эрик пытается выяснить название улицы, но, во всяком случае, на стене дома табличка с номером шестнадцать.

Волер приглушил музыку:

— О'кей. Выясните название и ждите нас. Что это у вас за свист?

— Это не у нас, это в доме.

В телефоне раздался скрипучий голос:

— «Сташонсвейен» для «Виктора один». Прости, что прерываю, но у нас тут машина экстренной помощи. Они говорят, что им надо на Харелаббен, шестнадцать. Там сработала охранная сигнализация — на центральном пульте зарегистрировано. Мне…

— «Виктор ноль один» — всем подразделениям — вперед! Харелаббен, шестнадцать, — скомандовал Волер.

Бьярне Мёллер был в прескверном расположении духа. Его вытащили из дома во время «Apen Post».[56] Он нашел белую виллу с номером 16 на стене и припарковался напротив. Миновал ворота и подошел к открытой входной двери, где стоял полицейский с овчаркой на поводке.

— Волер здесь? — спросил начальник убойного отдела, и полицейский кивнул в сторону двери. Мёллер отметил, что стекло в дверях разбито. Волер стоял в коридоре прямо перед ним и ожесточенно спорил о чем-то с другим сотрудником.

— Что, черт вас всех побери, здесь происходит? — спросил Мёллер без всякого вступления.

Волер обернулся:

— Ах вот как! Ты-то здесь какими судьбами, Мёллер?

— Мне позвонила Беате Лённ. Кто дал разрешение на все это безумие?

— Прокурор.

— Я не арест имею в виду. Я спрашиваю, кто дал сигнал к началу третьей мировой войны всего лишь из-за того, что один из наших коллег, возможно — возможно! — в состоянии прояснить пару вещей?

Волер качнулся на каблуках и посмотрел Мёллеру прямо в глаза:

— Начальник отдела полиции Иварссон. Мы нашли кое-что у Холе на квартире, так что от него требуется нечто большее, чем просто поговорить с нами. Он подозревается в убийстве. Еще что-нибудь хочешь узнать, Мёллер?

От удивления Мёллер вскинул бровь и предположил, что Волер не в себе: первый раз в жизни он услышал, как тот в таком вызывающем тоне говорит с вышестоящим начальником:

— Да. Где Харри?

Волер показал на красные следы на паркете:

— Был здесь. Взломал дверь, как видишь. Так что ему много чего объяснять придется, ты не находишь?

— Я спросил, где он сейчас?

Волер и другой сотрудник обменялись взглядами.

— Харри, по всей видимости, не желает ничего разъяснять. Когда мы прибыли, птичка уже упорхнула.

— Как это? У меня сложилось впечатление, что вы всю округу в железное кольцо взяли.

— Мы так и сделали.

— Как же ему тогда удалось уйти?

— Вот так. — Волер ткнул пальцем в стоявший на телефонном столике аппарат.

— Он что, через трубку смылся? — несмотря на дурное настроение и серьезность ситуации, Мёллер не сдержал улыбку.

— Есть основания полагать, — начал Волер, и Мёллер отметил, как у него на лице мощно заходили желваки в стиле Дэвида Хасселхоффа, — что он вызвал такси.

Эйстейн на малой скорости проехал по аллее и повернул на мощеную площадь, образовавшую полукруг перед зданием городской тюрьмы Осло. Он припарковал свое такси между двумя машинами задом к пустому парку и Грёнланнслейрет. Сделал полоборота ключом зажигания, так что мотор выключился, но дворники продолжали работать. Немного подождал. Ни на площади, ни в парке ни души. Он бросил взгляд на здание Управления полиции и только потом дернул ручку под рулем. Раздался щелчок, и багажник наполовину открылся.

— Вылезай! — крикнул он и посмотрел в зеркальце.

Автомобиль качнуло. Багажник открылся полностью и тут же снова закрылся. Потом открылась задняя дверца, и в машину протиснулся мужчина. Эйстейн разглядывал промокшего до нитки, замерзшего до костей пассажира в зеркало.

— А видок у тебя до безобразия хорош, Харри.

— Благодарю.

— И одет вроде стильно.

— Не мой размер, зато из коллекции Бьёрна Борга. Одолжи мне свои ботинки.

— Чего?

— Да я там только войлочные туфли нашел в коридоре. Не могу же я в них пойти на встречу с заключенным. Да, кстати, куртку тоже одолжи.

Эйстейн возвел глаза к небу и скинул с себя короткую кожаную куртку.

— Шухера не было, когда ты через оцепление проезжал? — спросил Харри.

— Только по дороге туда. Проверяли, есть ли у меня имя и адрес, куда я везу эти манатки.

— Имя я увидел на дверной табличке.

— На обратном пути они только в салон заглянули и рукой махнули, дескать, проезжай. А через полминуты у них вдруг такой базар в эфире начался — хоть стой, хоть падай. «Всем подразделениям» и все такое прочее.

— Да я вроде кое-что слышал. Тебе известно, Эйстейн, что настраиваться на волну полицейского радио противозаконно?

— Ну, привет! Настраивайся себе на здоровье. Противозаконно слушать его. А я его почти никогда и не слушаю.

Харри развязал шнурки и через спинку кресла бросил войлочные туфли Эйстейну:

— На небесах тебя вознаградят. Если они записали номер и придут к тебе, просто расскажешь, как все было. Что тебя вызвали по мобильному телефону и что пассажир настоял на том, чтобы ехать в багажнике.

— Правда? Так они и поверили.

— Это самые правдивые слова из всех, что я слышал за долгое время.

Харри перевел дыхание и нажал на кнопку звонка. Вообще-то вряд ли он сильно рисковал, но все же неплохо бы знать, с какой скоростью распространяется известие, что он объявлен в розыск. Так или иначе, а полицейские толклись здесь в любое время дня и ночи.

— Да? — услышал он голос в домофоне.

— Старший инспектор Харри Холе, — уверенно представился Харри и, как он надеялся, более или менее ясным взглядом посмотрел в объектив видеокамеры над воротами. — Я к Расколю Баксхету.

— Вас нет в списке.

— Разве? — возразил Харри. — Я просил Беате Лённ позвонить вам и включить меня в список. Сегодня вечером в десять часов. Можете спросить Расколя.

— Приемные часы закончились, так что, если вашего имени нет в списке, звоните завтра в рабочее время.

Харри решил зайти с другого бока:

— Как тебя зовут?

— Бойгсет. Но я не имею права…

— Послушай, Бойгсет. Речь идет о деталях важного дела, и я не могу ждать до завтра. Ты ведь слышал, как машины с включенными сиренами отъезжали вечером от Управления полиции, верно?

— Ну да, но…

— Так что, если не хочешь завтра объяснять журналистам, куда вы задевали список с моим именем, брось свои бюрократические замашки и включи здравый смысл. Тем более что кнопка прямо перед тобой, Бойгсет.

Харри уставился в пустой глазок видеокамеры. Тысяча один, тысяча два. Замок зажужжал.

Когда Харри вошел в камеру, Расколь сидел на стуле.

— Спасибо, что подтвердил договоренность о встрече, — сказал Харри и огляделся в небольшом — четыре на два метра — помещении. Кровать, стол, два шкафчика, несколько книг. Ни радио, ни журналов, никаких личных вещей, голые стены.

— Предпочитаю жить в таких условиях, — сказал Расколь, словно бы в ответ на его мысли. — Обостряет ум.

— А это тоже ум обострит? — Харри присел на краешек кровати. — Анну убил не Арне Албу, а кто-то другой. Твои люди ошиблись. У них на руках кровь ни в чем не повинного человека, Расколь.

Харри не был полностью уверен, но ему показалось, что ничто не дрогнуло на скорбном и одновременно каменном лице цыгана. Расколь склонил голову и приложил ладони к вискам.

— Убийца прислал мне письмо по электронке, — сказал Харри. — Как выяснилось, он всю дорогу водил меня за нос. — Передавая содержание письма и рассказывая о событиях сегодняшнего дня, Харри водил рукой по клетчатому пододеяльнику.

Расколь слушал Харри, не шелохнувшись, а когда тот закончил, поднял голову:

— Но это значит, что и на твоих руках кровь невинного, Спиуни.

Харри кивнул.

— И ты пришел сказать, что я в этом виноват и потому за мной должок?

Харри не ответил.

— Согласен, — сказал Расколь. — Тогда скажи, что я тебе должен.

Харри перестал поглаживать пододеяльник:

— Ты должен мне три вещи. Во-первых, мне нужно место, чтобы скрываться, пока до конца не разберусь с убийством Анны.

Расколь кивнул.

— Во-вторых, мне нужен ключ от квартиры Анны, надо кое-что там проверить.

— Ты его получишь.

— Только не тот, что с инициалами АА, он лежит у меня дома в ящике телефонного столика, но туда мне пока хода нет. И в-третьих…

Харри остановился, и Расколь вопросительно посмотрел на него.

— Если я услышу от Ракели, что кто-то хотя бы косо посмотрит на нее, я добровольно явлюсь в полицию, выложу все карты на стол и укажу на тебя как на заказчика убийства Арне Албу.

Расколь по-дружески снисходительно улыбнулся. Словно бы тем самым от имени Харри выразил сожаление о том, что было хорошо известно им обоим, — никто никогда не сможет доказать причастность Расколя к убийству Албу.

— О Ракели и Олеге можешь не беспокоиться, Спиуни. Мой человек в Москве отозвал своих людей сразу, как только с Албу было покончено. Ты бы лучше озаботился исходом дела в суде. Мой человек говорит, что перспективы не слишком отрадные. Насколько я понимаю, у семьи отца ребенка есть связи.

Харри передернул плечами.

Расколь вытащил из стола ящик, достал сверкающий на свету ключ от «Триовинга» и протянул его Харри:

— Пойдешь прямо на станцию метро в Грёнланне. Когда спустишься по первой лестнице, увидишь женщину в окошечке кассы у туалетов. Дашь ей пять крон, и она тебя пропустит. Скажи, что пришел Харри, зайди в мужской туалет и запрись в одной из кабинок. Как услышишь, что насвистывают «Waltzing Matilda», знай, что приехали за тобой. Счастливо, Спиуни!

Дождь хлестал так сильно, что казалось, будто из-под асфальта били тонкие струйки душа, а если присмотреться, в свете фонарей в конце узкой перекрытой части Софиес-гате можно было увидеть небольшие радуги. Но времени у Бьярне Мёллера не было. Он вылез из машины, натянул на голову пальто и побежал через дорогу к воротам, где его поджидали Иварссон, Вебер и какой-то человек — судя по виду, пакистанец.

Мёллер поздоровался со всеми за руку. «Пакистанец» представился:

— Али Ниязи, сосед Харри.

— Волер приедет, как только они закончат в Слемдале, — сказал Мёллер. — Что вы тут обнаружили?

— Боюсь, это тянет на сенсацию, — ответил Иварссон, — но главное, теперь понятно, каким образом мы сообщим прессе о том, что один из наших полицейских…

— Эй, эй, — громыхнул Мёллер, — не торопись. Доложи обстановку.

Иварссон тонко улыбнулся:

— Пойдем сюда.

Начальник Отдела грабежей и разбойных нападений открыл низкую дверь и по кривой каменной лестнице стал опускаться в подвал. Остальные последовали за ним. Чтобы не задевать потолок и стены, долговязому Мёллеру пришлось опустить голову. Он не любил подвалы.

Голос Иварссона глухим эхом отдавался от кирпичных стен:

— Как тебе известно, Холе сегодня вечером переслал Беате Лённ несколько полученных им по электронной почте писем. По словам Холе, автор этих писем признается в убийстве Анны Бетсен. Я был в Управлении и прочитал эти послания где-то с час назад. Говоря прямо, тексты эти невразумительны и непонятны, в общем, белиберда какая-то. Но в них содержится информация, какой отправитель не мог обладать, не будь он посвящен в интимные детали событий того вечера, когда убили Анну Бетсен. Хотя, согласно этой информации, Холе побывал в тот вечер в ее квартире, в то же время она подтверждает его мнимое алиби.

— Мнимое? — Мёллер снова наклонился перед очередной дверью. В самом подвале потолок оказался еще ниже, и он шел теперь, согнувшись в три погибели и стараясь прогнать мысли о том, что над ним высится четырехэтажная махина на вбитых сто лет назад в глинистую почву деревянных сваях. — Что ты имеешь в виду, Иварссон? Разве ты не сказал, что в письмах содержится признание?

— Сперва мы обыскали квартиру. Включили его компьютер, открыли почтовый ящик и нашли все сообщения, которые он получал. В точности те, что он переправил Беате Лённ. Это и есть мнимое алиби.

— Я это уже слышал, — не скрывая раздражения, заметил Мёллер. — В чем суть дела?

— А суть дела, естественно, в том, что мы выяснили, кто посылал эти сообщения на адрес Харри Холе.

Мёллер услышал впереди какие-то голоса.

— Это здесь, прямо за углом, — пояснил тот, что представился соседом Харри.

Они остановились перед одним из подвальных чуланов, огороженных металлической сеткой. Внутри чулана сидели на корточках двое мужчин. Один из них при свете карманного фонарика считывал номер на задней стороне ноутбука, другой записывал. Мёллер заметил, что от розетки на стене ведут два провода — один был подключен к ноутбуку, а другой — к обшарпанному мобильному телефону марки «Нокиа», который, в свою очередь, был подключен к компьютеру.

Мёллер выпрямил спину, насколько это было возможно:

— И что это все означает?

Иварссон положил руку на плечо соседа Харри:

— Али говорит, что заглянул в подвал спустя пару дней после убийства Анны Бетсен и тогда в первый раз увидел в чулане Харри ноутбук с подключенным мобильником. Мы уже проверили телефон.

— Ну и?

— Это телефон Холе. Сейчас мы пытаемся выяснить, кто этот ноутбук купил. Но так или иначе, мы открыли ящик с исходящей корреспонденцией.

Мёллер прикрыл глаза. У него уже заныла спина.

— И нашли их, — Иварссон многозначительно покачал головой, — все письма, которые, как пытается уверить нас Харри, посылал ему какой-то мистический убийца.

— Хм, — произнес Мёллер, — все это не здорово.

— Но собственно улики Вебер обнаружил в квартире.

Мёллер вопросительно посмотрел на Вебера, который с мрачным видом показал ему прозрачный пластиковый пакетик.

— Ключ? — спросил Мёллер. — С инициалами АА?

— Нашел в ящике телефонного столика, — ответил Вебер. — По форме зубчиков он идентичен ключу от квартиры Анны Бетсен.

Мёллер посмотрел на Вебера пустым взглядом. В тусклом свете голой лампочки лица у всех были такими же мертвенно-бледными, как и оштукатуренные стены подвала, и Мёллеру почудилось, будто они находятся в могиле.

— Мне надо на воздух, — произнес он тихо.

Глава 37

Спиуни герман

Харри разлепил глаза, увидел прямо перед собой смеющееся девичье личико и тут же почувствовал, как стучит в висках.

Снова закрыл глаза, но ни смех девочки, ни головная боль не исчезли.

Он попытался восстановить события.

Расколь, туалет на станции метро, маленький, крепко сбитый, насвистывающий какую-то мелодию человек в поношенном костюме от Армани, протянутая для пожатия рука в золотых кольцах, черные волосы и длинный острый ноготь на мизинце. «Привет, Харри, я твой друг Симон». И — по контрасту с ношеным костюмом — новенький сверкающий «мерседес» с водителем, с виду родным братом Симона с такими же веселыми карими глазами и такой же волосатой и украшенной золотыми кольцами рукой.

В машине двое сидевших впереди всю дорогу болтали на какой-то смеси норвежского и шведского со странными интонациями, которые напоминали то разговор цирковых артистов, то коммивояжеров, то проповедников, то певичек из ночного клуба. Но говорили о мелочах. «Хорошо себя чувствуешь, друг?» — «Дрянная погода, правда?» — «Ты прекрасно одет, мой друг. Может, махнемся?» Веселый смех и щелчок зажигалки. Курит ли Харри? Пожалуйста, русские папиросы, редкое дерьмо, но зато как лихо, понимаешь? Взрыв веселого смеха. О Расколе ни единым словом не обмолвились, так же как и о том, куда держат путь.

А путь оказался не слишком дальний.

Миновав Музей Мунка, они свернули и по ухабистой дороге выехали к автостоянке напротив пустого заболоченного футбольного поля. В конце стоянки расположились три жилых автоприцепа. Два новых, больших, и один старый, маленький, без колес, стоявший на пустотелых бетонных блоках.

Дверь одного из больших вагончиков распахнулась, и Харри разглядел силуэт женщины, из-за которой выглядывали детские головки, числом пять.

Харри сказал, что не голоден, уселся в углу вагончика, наблюдая, как хозяева ужинают. На стол подавала младшая из двух женщин. Ужин прошел быстро и без всяких церемоний. Дети поглядывали на Харри, хихикая и подталкивая друг друга. Харри подмигивал им в ответ и пытался выдавить из себя улыбку. Но безуспешно: к его продрогшему до костей телу понемногу возвращалась чувствительность, что было ему не в радость, ибо каждый сантиметр почти двухметрового тела начала забирать ломота. Потом Симон вручил ему два шерстяных одеяла, дружески хлопнул по плечу и кивнул в сторону маленького вагончика: «Это не «Хилтон», но там ты будешь в безопасности, мой друг».

Последнее тепло, еще сохранившееся в нем, тут же выморозило, стоило ему только войти в яйцевидный вагончик, на деле представлявший собой настоящий холодильник. Он сбросил ботинки Эйстейна, оказавшиеся по крайней мере на размер меньше, чем надо, растер пальцы на ногах и попытался поудобнее расположиться на слишком короткой кровати. А потом попробовал стащить с себя мокрые брюки — это последнее, что он запомнил.

— Хи-хи-хи.

Харри снова открыл глаза. Темное личико исчезло, а смех теперь доносился с улицы через открытую дверь, в которую проник дерзкий луч солнца, освещавший стену позади него и висевшие на ней фотографии. Харри приподнялся на локтях и стал их рассматривать. На одном из снимков двое ребят стояли обнявшись перед, как ему показалось, тем самым вагончиком, в котором он теперь находился. Вид у них был очень довольный. Нет, даже более того. Счастливый. Возможно, именно поэтому Харри и признал в одном из них юного Расколя.

Харри спустил ноги с кровати и решил не обращать внимания на мигрень. Он посидел несколько секунд, пытаясь определить, сможет ли сдержать тошноту. Рвотные позывы ощущались сильнее, чем вчера, гораздо сильнее. Вечером во время ужина он едва не спросил у хозяев, не найдется ли у них шнапса, и только в последний момент удержался. Но может, желудок его теперь легче переносит алкоголь, ведь он так долго был в завязке?

Ответ он получил сразу, как только вышел из вагончика. Детишки огромными удивленными глазами глядели, как, опершись о фаркоп автоприцепа, Харри блюет на бурую траву. Потом он закашлялся, и его вывернуло еще пару раз. Он вытер губы тыльной стороной ладони и, повернувшись, увидел Симона, который улыбался широкой улыбкой, будто считал, что лучше всего начинать новый день именно с процедуры освобождения желудка от выпитого накануне.

— Ты поешь чего-нибудь, мой друг?

Харри сглотнул слюну и кивнул.

Симон дал Харри свой помятый костюм — пиджак с широким воротником и брюки — и солнцезащитные очки с огромными стеклами. Они сели в «мерседес» и поехали по Финнмарк-гате. На площади Карла Бернера они остановились на красный свет. Симон опустил стекло и крикнул что-то мужчине, стоявшему перед входом в магазинчик и курившему сигару. У Харри возникло слабое ощущение, будто раньше он его где-то видел. По опыту он знал, что в таких случаях чаще всего речь идет о человеке с судимостью. Мужчина рассмеялся и тоже что-то крикнул в ответ, но слов Харри разобрать не удалось.

— Знакомый? — спросил он.

— Осведомитель, — сказал Симон.

— Осведомитель, — повторил Харри и увидел полицейский автомобиль, остановившийся в ожидании зеленого света по другую сторону перекрестка.

Симон повернул на запад в сторону уллеволской больницы.

— Скажи мне, — произнес Харри, — а что это за осведомитель у Расколя в Москве, который может выследить человека в двадцатимиллионном городе… — он щелкнул пальцами, — вот так запросто? Это русская мафия?

Симон рассмеялся:

— Может, и так, если не выйти на более компетентных людей.

— КГБ?

— Если мне не изменяет память, такой организации больше не существует. — Симон засмеялся еще громче.

— Специалист по России из нашей Службы безопасности говорит, что там по-прежнему всем заправляют бывшие кагэбэшники.

Симон пожал плечами:

— Службы службами, а услуги услугами, мой друг. Ну и ответные услуги. Вот о чем речь, понимаешь.

— А я думал, речь о деньгах.

— Так я об этом и говорю, мой друг.

Харри вышел на Соргенфри-гате, а Симон отправился дальше — у него «кое-какие делишки образовались на Сагене, понимаешь».

Харри внимательно оглядел улицу. Мимо прокатил автофургон. Он попросил Тесс, кареглазую девчушку, которая разбудила его утром, сбегать на Тойен за «Дагбладет» и «Вердене Ганг», однако ни в одной из газет не сообщалось о том, что он объявлен в розыск. Но он все равно нигде не мог появиться: или он сильно ошибался, или каждый полицейский экипаж располагал его фотографией.

Харри торопливо подошел к воротам, вставил ключ Расколя в замочную скважину и повернул его. Он постарался ничем не нарушить стоявшую в подъезде тишину. Перед дверью Астрид Монсен лежала газета. Войдя в квартиру Анны, он осторожно закрыл за собой дверь и перевел дыхание.

Не думать о том, что тебе надо здесь найти.

В квартире стоял затхлый запах. Он прошел в гостиную. Там ничего не изменилось с тех пор, как он был тут в последний раз. В окно лился свет, высвечивая три портрета, в лучах солнца плавали пылинки. Он остановился, разглядывая картины. Искаженные лица странным образом кого-то напоминали. Он подошел к картинам и кончиками пальцев провел по сгусткам масляной краски на холстах. Если они что-то и сказали ему, он этого не понял.

Харри отправился на кухню.

Там воняло грязной посудой и прогорклым жиром. Он открыл окно и проверил десертные тарелки и столовые приборы в мойке. Их сполоснули, но не помыли. Он ткнул вилкой в засохшие остатки еды, отковырнул маленький кусочек и отправил его в рот. Японе-чили.

За большой кастрюлей он обнаружил два бокала для вина. На донышке одного из них остался тонкий красный осадок, в другой вроде бы ничего не наливали. Харри понюхал, но ничего, кроме запаха теплого стекла, не учуял. Рядом с бокалами стояли два обычных стакана. Он взял кухонное полотенце, чтобы посмотреть их на свет, не оставляя отпечатков пальцев. Один был совершенно чист, а в другом он обнаружил какой-то вязкий налет. Он поскреб ногтем и приложил палец к губам. Сахар. С привкусом кофе. Кола? Харри закрыл глаза. Вино и кола? Нет. Один пил воду и вино. А другой — только колу, и винный бокал оказался ненужным. Он обернул стакан полотенцем и положил его в карман пиджака. По наитию он зашел в ванную, снял крышку с бачка унитаза и провел рукой по его задней стенке. Ничего.

Он вышел на улицу, с запада надвигались облака, ветер крепчал. Харри закусил губу. Потом решился и зашагал на Вибес-гате.

Харри сразу узнал молодого человека за прилавком слесарной мастерской.

— Добрый день, я из полиции, — сказал Харри, надеясь, что парень не попросит показать удостоверение, которое осталось в пиджаке на вилле Албу в Слемдале.

Парень отложил в сторону газету:

— Я знаю.

На миг Харри охватила паника.

— Я помню, ты заходил за ключом, — парень широко улыбнулся. — Я всех клиентов помню.

Харри кашлянул:

— Ну, я-то не клиент.

— Как?

— Ключ не мой был. Но дело не в этом…

— Да я точно помню, — прервал его парень. — Это был универсальный ключ, разве не так?

Харри кивнул. Краем глаза он увидел, как по улице мимо мастерской медленно проехала патрульная машина.

— Я как раз об универсальном ключе и хотел спросить. Мне надо знать, как посторонний может сделать дубликат такого ключа. К примеру, производства «Триовинга».

— Никак, — сказал парень со стопроцентной уверенностью в голосе, свойственной читателям журнала «Illustrert Vitenskap».[57] — Только в «Триовинге» можно сделать полностью идентичный дубликат. Единственный способ — подделать доверенность на заказ, но и в этом случае обман обнаружится, когда ты придешь за ключом, потому что мы потребуем удостоверение личности и сверим со списком имен владельцев квартир в доме.

— Но я получил этот дубликат здесь. Меня попросили забрать его.

Парень наморщил лоб:

— Да нет, я точно помню, что ты показал удостоверение, а я сверил имя. Ты ведь по чьей-то просьбе ключ получал, так для кого ты его брал?

В стеклянной двери отражался патрульный автомобиль. Харри увидел, что он проехал мимо по другой стороне улицы.

— Забудь об этом. Каким еще способом можно добыть дубликат?

— Никаким. «Триовинг» делает дубликаты только по заказам фирм, имеющих патент, таких, как наша. А мы, я уже говорил, проверяем документы и ведем учет заказов. Система должна быть достаточно надежной.

— Это точно, — Харри в раздражении потер щеку. — Я как-то позвонил и узнал, что одна женщина с Соргенфри-гате получила три дубликата ключа от своей квартиры. Один мы нашли у нее в квартире, другой она передала электрику, чтобы он мог войти в ее отсутствие и что-то там исправить, а третий мы отыскали в другом месте. Дело только в том, что, по-моему, третий дубликат она не сама заказывала. Могу я попросить тебя проверить?

Парень пожал плечами:

— Да за ради бога, но почему бы ее саму не спросить?

— Ее недавно убили. Выстрелом в голову.

— Оп-па! — воскликнул парень, но ни один мускул не дрогнул у него на лице.

Харри затаил дыхание. Он что-то почувствовал. Какой-то холодок — может, от двери подуло. Достаточно для того, чтобы волосы на затылке поднялись. Кто-то осторожно кашлянул. Но вроде никто в помещение не входил. Он попытался не оборачиваясь определить, кто это был, но угол зрения у него был слишком мал.

— Полиция, — раздался позади него высокий звонкий голос. Харри сглотнул.

— Что? — спросил парень и через плечо посмотрел на Харри.

— Они там, на улице, остановились, говорят, у пожилой женщины в четырнадцатом доме замок взломали. Ей срочно нужен новый, вот они и спрашивают, кто бы мог поехать с ними.

— Ну так и поезжай, Альф. Ты же видишь, я занят.

Харри напряженно прислушивался к звуку удалявшихся шагов.

— Анна Бетсен. — Он сообразил, что произнес ее имя шепотом. — Ты можешь проверить, сама ли она получила все три ключа?

— Нет надобности. Наверняка сама.

Харри наклонился над прилавком:

— А может, все же проверишь?

Парень тяжело вздохнул и исчез в подсобке. Он вернулся с толстой конторской папкой и начал листать:

— Ну вот, сам посмотри, — сказал он, — здесь, здесь и здесь.

Харри узнал бланки выдачи заказов, они полностью совпадали с теми, которые он сам подписывал, когда забирал дубликат ключа Анны. Но все лежавшие перед ним бланки были подписаны ею. Он уже собрался было спросить, где бланки, подписанные им, но тут взгляд его упал на даты.

— Здесь записано, что последний дубликат она получила еще в августе, — сказал он, — но ведь я был здесь гораздо позже и…

— Ну?

Харри уставился в пространство.

— Благодарю, — сказал он. — Больше вопросов не имею.

Ветер на улице еще посвежел. Харри вошел в телефонную будку на площади Валькирии.

— Беате?

На башне здания Мореходного училища сидели две чайки и отчаянно старались сохранить равновесие на сильном ветру. Под ними простирались воды Осло-фьорда, принявшие какой-то зловещий черно-зеленый оттенок, и столичный пригород Экеберг, где два сидевших на лавочке человека казались малюсенькими точками.

Харри закончил свой рассказ об Анне Бетсен. О том, как они встретились. О последнем вечере, события которого напрочь исчезли у него из памяти. О Расколе. А Беате закончила свой рассказ о том, что, как выяснилось, найденный в подвальном чулане Харри ноутбук тремя месяцами раньше был куплен в одном из магазинов сети «Эксперт» возле Колизея. И что гарантия выписана на имя Анны Бетсен. И что подключен к компьютеру был мобильный телефон, утраченный Харри.

— Ненавижу крик чаек, — признался Харри.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— В данный момент — да.

Беате поднялась со скамейки:

— Мне нельзя было приходить сюда, Харри. А тебе нельзя было звонить мне.

— Но ты ведь пришла, — Харри отчаялся прикурить на резком ветру. — Значит, ты мне веришь. Не так ли?

Вместо ответа Беате сердито всплеснула руками.

— Мне известно не более, чем тебе, — сказал Харри. — Я даже не уверен, что не я убил Анну Бетсен.

Чайки взлетели и, поймав порыв ветра, в элегантном стиле исполнили фигуру высшего пилотажа.

— Так расскажи тогда, что тебе известно, — попросила Беате.

— Я знаю, что этот тип каким-то образом сумел добыть дубликат ключа от квартиры Анны и проник к ней в ночь убийства. А уходя, прихватил с собой ее ноутбук и мой мобильник.

— А почему твой мобильник оказался в квартире Анны?

— Наверно, выпал из кармана. Я же говорю, что был слегка навеселе.

— Ну и что дальше?

— Изначально план у него был весьма простой: после убийства отправиться на Ларколлен и спрятать ключ, которым он воспользовался, на даче Арне Албу. На брелоке инициалы АА, так что никаких сомнении ни у кого и возникнуть не могло. Но когда он нашел мой мобильник, то поспешил изменить план, чтобы еще больше запутать следы. А именно представить все так, будто я убил Анну, а потом предпринял действия, чтобы свалить вину на Албу. Он воспользовался номером моего мобильника и через сервер в Египте стал засыпать меня электронными сообщениями, зная, что выследить отправителя невозможно.

— А если б и выследили, то им оказался бы…

— Я. Так или иначе, я обнаружил что-то странное, только когда «Теленор» прислал мне счет. Но по-видимому, я и после этого не слишком внимательно читал эти сообщения.

— А еще проще было бы заблокировать мобильник, коли ты его потерял.

— Гм-м. — Харри внезапно поднялся и стал расхаживать взад и вперед перед скамейкой. — Сложнее понять, как он ухитрился проникнуть в мой чулан. Ведь следов взлома не обнаружено и никто из соседей не впустил бы постороннего. Иными словами, у него был ключ. А ему и нужен был только один, ведь у каждого жильца универсальный ключ, он открывает и ворота, и чердак, и подвал, и квартиру, но дубликат такого ключа достать не так-то просто. А у Анны, кстати, тоже был универсальный ключ.

Харри остановился, пристально глядя на юг: там, на входе во фьорд, стояло зеленое грузовое судно с двумя мощными кранами на борту.

— О чем задумался? — спросила Беате.

— Да вот хочу попросить тебя оказать мне услугу, выяснить имя одного человечка.

— Лучше не надо, Харри. Я же говорю, мне даже сюда нельзя было приходить.

— А еще думаю, откуда у тебя эти синяки?

Резким движением она прикрыла шею:

— А, так, на тренировке. Я дзюдо занимаюсь. А еще о чем думаешь?

— А еще о том, сможешь ли ты передать вот это Веберу, — Харри вынул из кармана пиджака завернутый в кухонное полотенце стакан. — Попроси его снять отпечатки пальцев и сравнить их с моими.

— А твои у него есть?

— В криминалистической лаборатории есть отпечатки всех сыщиков, выезжающих на место преступления.

— Харри… — предостерегающе начала она.

— Будь так добра!

Беате вздохнула и взяла стакан.

— АО «Замки», — произнес Харри.

— А это еще что такое?

— Если ты передумаешь насчет человечка, проверь их сотрудников. Это крохотная фирмочка.

Она удрученно посмотрела на него.

Харри пожал плечами:

— Если хоть со стаканом все выяснишь, я и то буду счастлив.

— А как мне тебя найти, когда Вебер даст ответ?

— Тебе и вправду надо знать? — улыбнулся Харри.

— Я хочу знать как можно меньше. Ты сам на меня выйдешь, так?

Харри плотнее запахнул пиджак:

— Пойдем?

Беате кивнула, но не тронулась с места.

— То, что он написал, — сказала она, — что выживают только самые мстительные. Как ты думаешь, Харри, это действительно так?

Харри лежал в вагончике на своей короткой кровати, пытаясь вытянуть ноги. Шум проезжающих по Финнмарк-гате машин напомнил ему времена детства в Уппсале, когда он ложился спать с открытым окном и прислушивался к дорожному движению. Летом они жили у деда в Ондалснесе, где стояла полная тишина, и ему не хватало только этого равномерного, навевающего сон шума, лишь изредка прерываемого ревом мотоциклетного мотора, грохотом неисправного глушителя или воем далекой полицейской сирены.

В дверь постучали. Это оказался Симон:

— Тесс хочет, чтобы завтра ты ей тоже сказку перед сном рассказал.

Сегодня Харри рассказывал о том, как кенгуру учат детишек передвигаться прыжками, а те в награду дарят им перед сном поцелуй.

Они молча курили. Потом Харри показал на висевшую на стене фотографию:

— Это Расколь со своим братом, верно? Стефаном, отцом Анны?

Симон кивнул.

— А где Стефан теперь?

Симон равнодушно пожал плечами, и Харри решил, что эта тема для него табу.

— Судя по фото, они очень дружили, — сказал Харри.

— Да они как сиамские близнецы были, понимаешь. Кореши — не разлей вода. Гиорги дважды отсидел в тюрьме за Стефана. — Симон засмеялся. — Вижу, ты удивлен, мой друг. Пойми, у нас такая традиция. Это честь — отбыть наказание за брата или за папу, понимаешь.

— А вот полиция на это по-иному смотрит.

— Да они никакой разницы между Гиорги и Стефаном не видели. Братья-цыгане. Норвежской полиции в таких случаях разобраться нелегко. — Он осклабился и предложил Харри еще одну сигаретку. — В особенности когда они в масках.

Харри затянулся и решил сделать пробный выстрел:

— Так что же тогда за черная кошка между ними пробежала?

— А ты как думаешь? — Симон мелодраматически зажмурился. — Женщина, конечно.

— Анна?

Симон не ответил, но Харри почувствовал, что железо раскалилось и его надо ковать:

— Так что, Стефан прогнал Анну из-за того, что она встретила гадзо, не цыгана?

Симон затушил сигарету и поднялся:

— Анна здесь ни при чем, понимаешь. Но у Анны была мать. Спокойной ночи, Спиуни.

— М-м. Еще только один вопрос.

Симон остановился.

— А что значит спиуни?

Симон рассмеялся:

— Это сокращение от spiuni gjerman — германский шпион. Но ты не парься, это не со зла, так кое-где пацанов называют.

Потом он закрыл за собой дверь и исчез.

Ветер улегся, и до слуха долетал только шум движения на Финнмарк-гате. И все же заснуть Харри не мог.

Беате лежала без сна и прислушивалась к шуму проезжавших мимо машин. В детстве она привыкла засыпать под звуки его голоса. Сказок, которые он ей рассказывал, в книгах не найти. Он сочинял их на ходу, импровизировал. Он никогда не повторялся, хотя все сказки начинались одинаково и в них всегда действовали одни и те же персонажи — двое зловредных воришек, добрый папа и его маленькая героическая дочурка. И кончались сказки всегда счастливо: воришки оказывались за решеткой.

Беате никогда не видела отца читающим. А когда подросла, поняла, что он страдал дислексией, словесной слепотой. Если бы не это, он стал бы юристом, как говаривала мать.

— Вот мы и хотим, чтобы ты стала юристом.

Но в отцовских сказках юристы никогда не упоминались, и потому, когда Беате объявила, что ее приняли в Высшую школу полиции, матушка расплакалась.

Беате распахнула глаза. Зазвонил домофон. Она застонала и встала с постели.

— Это я, — произнес голос в трубке.

— Я же сказала, что видеть больше тебя не хочу, — сказала Беате, дрожа от холода в своем тонком халатике. — Убирайся!

— Я сразу уйду, только прощения хочу попросить. Это был не я. Я не такой. Просто меня… какая-то дикая страсть обуяла. Будь добра, Беате. Всего пять минут.

Она помедлила. У нее онемела шея, да и синяки Харри заметил.

— У меня для тебя презент, — произнес голос в трубке.

Она вздохнула. Так и так встретиться им придется. Лучше уж здесь во всем разобраться, чем на работе разборки устраивать. Она нажала кнопку, плотно запахнула халатик и осталась ждать у двери, прислушиваясь к шагам на лестнице.

— Привет! — сказал он, увидев ее, и улыбнулся. Широченной белозубой улыбкой Дэвида Хасселхоффа.

Глава 38

Fusiform gyrus

Том Волер протянул подарок, но постарался обойтись без прикосновений, отметив, как боязливо она держится, словно антилопа, почуявшая запах хищника. Он прошел мимо нее в гостиную и расположился на диване. Она последовала за ним и остановилась посреди комнаты. Он огляделся. Жилье свое она обустроила примерно так же, как и другие молодые женщины, в чьих квартирах ему частенько доводилось бывать: на свой лад, но безвкусно, уютно, но без изюминки.

— Откроешь? — спросил он. Она сделала, как он сказал.

— Компакт-диск, — растерянно произнесла она.

— Это не просто диск, — поправил он, — это «Purple rain».[58] Поставь его, и все поймешь.

Волер внимательно разглядывал ее, пока она возилась со своим убогим музыкальным центром, который она и ее сестры по полу называют стереосистемой. Фрекен Лённ красивой в прямом смысле слова не назовешь, может быть, по-своему обаятельной. Формы у нее не ахти — подержаться не за что, но тельце стройненькое и упругое. И ей нравилось то, что он выделывал с нею, она даже проявляла интерес к грубому сексу — в разумных пределах. Во всяком случае, в предварительных раундах, когда он слегка сдерживал себя. Да-да, они не ограничились одним свиданием у него дома. Что, собственно говоря, удивительно, ведь она совсем не в его вкусе.

Но как-то вечером, когда он отодрал ее по полной программе, она, как и большинство женщин, с которыми он встречался, не вполне восприняла правила игры. В определенной мере это ему нравилось, но обычно приводило к разрыву. Вообще-то оно ему только на руку. А Беате еще пусть спасибо скажет. Ей и вовсе могло не поздоровиться. За несколько дней до этого, когда они лежали в его постели, она вдруг рассказала, где видела его в первый раз.

— На Грюнерлёкка, — сказала она. — Дело было вечером, ты сидел в красной машине с опущенным стеклом, а мимо проходили толпы людей. Это случилось прошлой зимой.

Слова ее Волера ошеломили. В особенности потому, что, если память ему не изменяла, прошлой зимой в вечернее время он был на Грюнерлёкка только в ту субботу, когда они ухлопали Эллен Йельтен.

Заметив, как у него изменилось лицо, она сказала с торжествующими нотками в голосе:

— Я лица хорошо запоминаю. Fusiform gyrus. Это такая извилина в мозгу, благодаря ей человек запоминает лица. А у меня она развита до чрезвычайности. Меня в кунсткамере надо показывать.

— Наверное, — сказал он. — А что ты еще запомнила?

Он приподнялся на локтях, наклонился над ней, провел большим пальцем по горлу. И почувствовал, как кровь у нее в жилах забилась, точно у насмерть перепуганного зайчишки. Или, может, это у него пульс участился?

— Так ты, наверно, и того мужика запомнила? — спросил он, начиная прикидывать, знает ли кто, что она была здесь сегодня вечером. Не проболталась ли она кому-нибудь об их отношениях, хотя он ее предупреждал? Есть ли у него мешки для мусора в кухонном шкафу?

Она повернулась к нему и удивленно улыбнулась:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты узнаешь того мужика, если, к примеру, тебе покажут его фотографию?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Осторожно поцеловала.

— Ну? — спросил он и выпростал другую руку из-под одеяла.

— М-м. Нет. Он стоял спиной ко мне.

— Но может, помнишь, как он был одет? Я имею в виду, на случай, если тебя попросят опознать его.

Она покачала головой:

— Веретеновидная извилина помогает запоминать только лица. В остальном мой мозг функционирует совершенно нормально.

— Но ты ведь запомнила цвет машины, в которой я сидел?

Она засмеялась и прижалась к нему:

— Наверное, потому что мне понравилось то, что я увидела.

Он медленно убрал руку у нее с шеи.

Два дня спустя он проверил ее по всем пунктам программы. И ей не понравилось то, что она видела. И то, что слышала. И то, что чувствовала.

Dig if you will the picture of you and I engaged in a kiss — the sweat of your body covers me…[59]

Беате приглушила звук.

— Чего ты хочешь? — спросила она и опустилась в кресло.

— Я же сказал. Попросить прощения.

— Ты уже попросил. Так что подведем под этим черту. — Она демонстративно зевнула. — Я вообще-то лечь собиралась, Том.

Он чувствовал, как его начинает обуревать гнев. Не тот, что огненно-красной лавой сметает все преграды и ослепляет, а тот, что, вздымаясь белой лавиной, придает мысли ясность и силу.

— Отлично. Тогда перейду к делам. Где Харри Холе?

Она рассмеялась. Принц сорвался на фальцет.

Том закрыл глаза, чувствуя, как наливается силой от бешенства, словно наполнившего его сосуды ледяной освежающей водой:

— Харри звонил тебе в тот вечер, когда исчез. Он переслал тебе сообщения. Ты его связная, единственный человек, на которого он сейчас может положиться. Так где он?

— Я и вправду очень устала, Том. — Она поднялась с кресла. — Если у тебя еще есть вопросы, на которые ты не получишь ответа, то давай отложим этот разговор на завтра.

Том Волер не тронулся с места:

— У меня сегодня случился разговор с охранником в «Ботсене». Харри побывал там вчера вечером, из-под носа у нас улизнул, хотя мы всю уголовку на ноги подняли. Ты знала, что Харри заодно с Расколем?

— Ума не приложу, о чем ты говоришь и какое все это имеет отношение к делу.

— И я тоже, но предлагаю тебе присесть, Беате. И выслушать короткую историю; мне сдается, она заставит тебя посмотреть на Харри и его друзей иными глазами.

— Ответ будет отрицательный, Том. Уходи!

— Даже если эта история связана с твоим отцом?

Он заметил, как у нее дрогнули губы, и понял, что он на верном пути.

— У меня есть источники — как бы это сказать, — недоступные простым полицейским, вот почему мне точно известно, что произошло, когда твоего отца застрелили в Рюене. И кто убил его, тоже известно.

Беате напряженно уставилась на него.

Волер рассмеялся:

— На такое ты не рассчитывала, верно?

— Ты лжешь.

— Отца твоего убили из «узи» шестью выстрелами в грудь. Согласно рапорту, он вошел в банк для переговоров с грабителями один и без оружия, следовательно, никаких аргументов у него не было. Он мог добиться только того, что грабители разнервничаются и еще больше ожесточатся. Вопиющая ошибка. Непостижимая. Особенно если учесть, что твой отец славился своим профессионализмом. Но на самом деле с ним был напарник. Многообещающий молодой инспектор, у которого впереди блестящая карьера. Но он никогда не сталкивался с ограблением банка live,[60] во всяком случае с налетчиками и настоящими пушками. В тот день он предложил отвезти твоего отца домой после работы, поскольку всегда старался оказаться в обществе начальства. Так что отец твой подъехал в Рюен не на своей машине, о чем в рапорте не говорится. Ведь когда вам с мамой сообщили о случившемся, машина стояла у вас в гараже, верно, Беате?

Он заметил, как у нее на шее набухла и посинела артерия.

— Черт бы тебя побрал совсем, Том.

— Иди сюда и послушай папочкину сказочку, — сказал он и хлопнул рукой по лежавшей рядом с ним думке. — Потому что я буду говорить очень тихо, а тебе, честно говоря, следует ее запомнить.

Она непроизвольно приблизилась к нему на шаг, но остановилась.

— О'кей, — сказал Том. — Случилось так в тот день… когда это произошло?

— В пятницу, третьего июня, в четверть четвертого, — прошептала она.

— Ну да, в тот июньский день. Они услышали сообщение по радио, банк оказался неподалеку, они подъехали и заняли позицию с оружием в руках. Молодой инспектор и умудренный опытом старший инспектор. Они действовали по инструкции, ждали подкрепления или хотя бы того момента, когда грабители выйдут на улицу. Но тут вдруг в проеме двери появился один из грабителей, приставив к виску сотрудницы банка дуло автомата. Он выкрикнул имя твоего отца. Грабитель увидел их через окно и узнал старшего инспектора Лённа. Он заявил, что женщине вреда не нанесет, но им нужен заложник. Так что если Лённ согласится занять ее место, то все о'кей. Но в таком случае он должен оставить оружие и войти в помещение один. И что же делает твой отец? Он начинает соображать. А соображать ему надо быстро. Женщина в шоке. А люди от шока умирают. Он подумал о своей жене, твоей матери. Июньский день, пятница, наступают выходные. И солнце… светило солнце в тот день, Беате?

Она кивнула.

— Он представляет себе, какая духота стоит сейчас в помещении банка. Он в жутком напряжении. В панике. И наконец решается. На что же решается твой отец, Беате?

— Он входит в банк, — прошептала Беате, чувствуя комок в горле.

— Он входит в банк, — Волер понизил голос. — Старший инспектор Лённ входит в банк, а молодой все ждет и ждет. Ждет подкрепления. Ждет, когда из помещения выйдет женщина. Ждет, когда кто-нибудь скажет, что ему делать или что это сон, учения и он может отправляться домой, ведь сегодня пятница и солнышко светит. А вместо этого он слышит… — Волер прищелкнул языком. — Твоего отца отбрасывает на входную дверь, она открывается, он падает на порог. С шестью пулями в груди.

Беате медленно опустилась на стул.

— Молодой инспектор видит тело старшего инспектора, и до него доходит, что это не учения. И не сон. Что у грабителей настоящие автоматы, и они хладнокровно застрелили полицейского. Его охватывает такой страх, какого он никогда не испытывал ни раньше, ни позже. Он читал об этом — у него были хорошие оценки по психологии. Но теория поверяется практикой. Он впадает в то паническое состояние, о котором так здорово написал в ответе на вопрос экзаменационного билета. Он бросается в машину и жмет, жмет, жмет. И наконец приезжает домой, где молодая жена встречает его на лестнице и упрекает за опоздание к обеду. Он, точно нашкодивший школьник, без возражений сносит нагоняй, обещает, что такого больше не повторится, — и они садятся за стол. После обеда они смотрят новости, и телерепортер сообщает, что во время ограбления банка погиб полицейский. Что твой отец умер.

Беате закрыла лицо руками. Все словно бы вернулось вновь. Весь тот день. С круглым, словно удивленным солнцем на бессмысленно безоблачном небе. Она тоже думала, что ей это приснилось.

— Но кто же грабитель? Кто знал имя твоего отца, знал всех, кто расследует грабежи, и понимал, что из двух полицейских реальную угрозу представлял только старший инспектор Лённ. Кто действовал так хладнокровно и расчетливо, поставив твоего отца в тупик, зная, какой выбор он сделает? Чтобы беспрепятственно его расстрелять, а потом легко обставить перепуганного молодого инспектора. Кто же это такой? А, Беате?

Слезы текли у нее между пальцев.

— Рас… — она подавила рыдания.

— Не слышу? Ну же, Беате?

— Расколь.

— Верно, Расколь. И только он. Потому что подельник его был в бешенстве. Они, дескать, грабители, а не убийцы. Более того, он свалял дурака, пригрозил Расколю, что явится с повинной и сдаст его с потрохами. Счастье его, что он успел смыться за границу, прежде чем Расколь с ним разобрался.

Беате разрыдалась. Волер выдержал паузу:

— А знаешь, что самое смешное во всей этой истории? То, что ты позволила убийце себя одурачить. В точности как когда-то твой отец.

Беате подняла взгляд:

— Что… что ты имеешь в виду?

Волер пожал плечами:

— Вы просили Расколя назвать имя убийцы. А он выслеживает одного типа, который угрожал свидетельствовать против него по мокрому делу. И что он делает? Разумеется, называет вам имя этого типа.

— Льва Гретте? — Она насухо вытерла слезы.

— А почему бы и нет? Вы могли помочь ему выйти на след. Я читал, что вы нашли его в петле. Что он сам наложил на себя руки. А я в этом вовсе не уверен. Скорее кто-то вас слегка опередил.

Беате кашлянула:

— Ты кое о чем забываешь. Во-первых, мы нашли предсмертную записку. Лев оставил после себя не слишком много записей, но я говорила с его братом, и он нашел несколько старых школьных тетрадей Льва на чердаке в Дисенгренде. Я показала их Жану Хуэ, графологу из Управления уголовной полиции, и он подтвердил, что записка написана рукой Льва. Во-вторых, Расколь отбывает срок. Добровольно. Как-то это не стыкуется с твоим утверждением, что он готов убить, лишь бы избежать наказания.

Волер покачал головой:

— Ты способная девочка, но, как и твой отец, в психологии разбираешься слабо, ты не понимаешь, как функционирует мозг преступника. Расколь не сидит в тюрьме, просто он временно располагается в «Ботсене». И приговор за убийство в корне изменил бы его положение. А ты тем временем его защищаешь. И его друга Харри Холе. — Он нагнулся вперед и положил руку ей на запястье. — Прости, Беате, если причинил тебе боль, но теперь тебе все известно. Твой отец ошибки не допустил. А Харри сотрудничает с тем, кто убил его. Так что будем делать? Вместе искать Харри?

Беате сжала веки, выдавила последнюю слезу. Потом снова открыла глаза. Волер протянул ей носовой платок, и она взяла его.

— Том, — сказала она, — мне надо кое-что тебе объяснить.

— Нет нужды. — Волер погладил ей руку. — Я понимаю. Испытание верности. Но подумай, как бы поступил в такой ситуации твой отец. Он ведь был профессионал до мозга костей, верно?

Беате в задумчивости смотрела на него. Потом медленно кивнула. Перевела дыхание. И тут зазвонил телефон.

— Ты не ответишь? — после трех звонков спросил Волер.

— Это мама, — сказала Беате. — Я перезвоню через тридцать секунд.

— Через тридцать секунд?

— Мне этого хватит. Просто я хочу объяснить тебе, что если б я даже и знала, где сейчас Харри, то тебе сказала бы в последнюю очередь. — Она протянула ему платок. — И поторопись надеть обувь и оставить меня.

Том Волер ощутил, как от бешенства у него сладко заломило в позвоночнике и затылке. Он выждал пару секунд, наслаждаясь этим ощущением, а потом обнял ее одной рукой и привлек к себе, судорожно хватая ртом воздух. Беате пыталась его оттолкнуть, но он знал, она уже почувствовала, что он ее хочет, и значит, ее плотно сжатые губы скоро раскроются.

После шести звонков Харри повесил трубку и вышел из телефонной будки, куда тут же впорхнула ожидавшая своей очереди девушка. Он повернулся спиной к Кёльберг-гате, откуда дул ветер, зажег сигарету и выпустил дым в сторону парковки с жилыми автоприцепами. В сущности, весьма комичная ситуация. Вот он стоит здесь, на расстоянии двух приличных попыток в соревновании по швырянию камнями от криминалистической лаборатории с одной стороны, здания Управления полиции — с другой и вагончика, где скрывается, — с третьей. В костюме, одолженном ему цыганом. Объявленный в розыск. Со смеху помрешь.

Харри лязгнул зубами. Он полуобернулся, когда увидел проезжавшую по забитой автомобилями, но безлюдной улице патрульную машину. Сон его не брал. И он не мог просто так валяться и бездействовать, когда время работало против него. Он затушил сигарету о каблук и уже собрался было домой, как вдруг увидел, что телефон освободился. Харри поглядел на часы. Скоро полночь. Странно, что ее нет дома, а может, она спала и не успела взять трубку. Он набрал номер. Она ответила после первого же звонка:

— Беате.

— Это Харри. Я тебя разбудил?

— Я… да.

— Сорри. Может, завтра перезвонить?

— Нет, здорово, что сейчас позвонил.

— Ты одна?

Последовала пауза:

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя голос… Ладно, забудь. Ты что-нибудь нашла?

Он услышал, как она сглотнула, точно хотела перевести дыхание.

— Вебер проверил отпечатки пальцев на стакане. Большинство твои. Результаты анализа осадка в стакане будут готовы через пару дней.

— Отлично.

— Компьютер из твоего чулана тоже проверили. Там установлена специальная программа, так что дату и время отправления сообщения можно выбрать заранее. Последнее изменение внесено в день убийства Анны Бетсен.

Харри уже больше не чувствовал холодного, пронизывающего ветра.

— То есть сообщения, которые ты получил, уже были в компьютере, когда его установили у тебя в подвале, — сказала Беате. — Вот почему твой сосед-пакистанец говорит, что видел его там уже давно.

— Ты хочешь сказать, что он вот так сам по себе всю дорогу и работал.

— Он ведь, как и мобильник, к Сети был подключен, так что какие тут проблемы.

— Дьявольщина! — Харри хлопнул себя по лбу. — Ведь что получается: если он заранее запрограммировал компьютер, значит, наперед знал, как будут развиваться события. Чертов кукольный театр. А мы в нем марионетки.

— Выходит так. Харри, ты куда пропал?

— Да тут я, просто стараюсь все это переварить. То есть забыть на время, а то слишком много информации зараз. А насчет фирмы что-нибудь удалось узнать?

— Ах, фирма, ну да. А с чего ты решил, что я ею вообще занималась?

— Да ни с чего. Пока ты сама об этом не сказала.

— Я вообще об этом молчала.

— Верно. Но тон у тебя был такой приподнятый.

— То есть?

— Тебе удалось что-то выяснить, правда?

— Кое-что.

— Давай выкладывай.

— Я позвонила одной даме из аудиторской конторы, которая проверяет среди прочих и бухгалтерскую отчетность АО «Замки», и она прислала мне список всех, кто там работает с их идентификационными номерами. Четверо на полной ставке, у двоих неполный рабочий день. Я пробила их по базе Судебного реестра и еще по одной компьютерной базе. У пятерых все чисто. А вот у одного…

— Ну?

— Пришлось здорово поломать глаза, пока все на мониторе не прокрутила. В основном наркотики. Подозревался в сбыте героина и морфия. Но получил срок за хранение небольшой партии гашиша. Имел еще ходки за кражу со взломом и два ограбления банков при отягчающих обстоятельствах.

— С применением насилия?

— У него пистолет был во время одного из ограблений. Не стрелял, правда, но пистолет был заряжен.

— Блестяще! Это наш человек. Ты просто ангел. Как его зовут?

— Альф Гуннеруд. Тридцать два года. Адрес — улица Тора Ульсена, девять. Судя по всему, проживает там один.

— Повтори имя и адрес.

Беате повторила.

— М-м… странно только, как он с такой репутацией смог устроиться слесарем.

— Владельцем фирмы записана Биргер Гуннеруд.

— Тогда понятно. Ты уверена, что все о'кей?

Пауза.

— Беате?

— Все о'кей, Харри. Что ты собираешься делать?

— Собираюсь нанести ему визит, может, найду там что-нибудь интересное. В таком случае позвоню тебе из его квартиры, а ты пришлешь ребят, чтобы зафиксировать улики, как положено.

— Когда ты к нему поедешь?

— Зачем тебе это знать?

Еще одна пауза.

— Чтобы я была на месте, когда ты позвонишь.

— Завтра в одиннадцать. Надеюсь, он в это время будет на работе.

Повесив трубку, Харри немного постоял, вглядываясь в обложенное облаками небо, словно желтым куполом накрывшее город. Фоном прозвучала музыка. Вроде бы и фраза простая. Но этого было достаточно.

I only want to see you bathing in the purple rain.[61]

Он сунул еще одну монетку в автомат и набрал 1881.

— Мне нужен номер телефона Альфа Гуннеруда.

Такси, словно спокойная черная рыба, в свете фонарей плыло по ночному городу, пересекало перекрестки и поворачивало согласно указателям в сторону центра.

— Нам нельзя так встречаться, — сказал Эйстейн. Он посмотрел в зеркало и увидел, что Харри натягивает на себя захваченный им из дому черный пуловер.

— Фомку не забыл? — спросил Харри.

— Лежит в багажнике. А что, если парень все же дома?

— Нормальные люди, когда они дома, трубку берут.

— А если он заявится, пока ты будешь в квартире?

— Сделаешь, как я сказал: дашь два коротких сигнала.

— Да-да, но как я его узнаю?

— Ему около тридцати, я же сказал. Увидишь, как он входит в подъезд, посигналишь.

Эйстейн остановился под запрещающим стоянку знаком, на замусоренной, с непомерно оживленным движением кишкообразной улице, которая на странице 265 пыльного фолианта называется улицей Отцов города IV, а в стоящем рядом на полке библиотеки Дейкмана[62] томе описывается как неприглядная и в высшей степени скучная улица имени Тора Ульсена. Но именно в тот вечер все это было Харри на руку. Шум проезжающих машин и темнота помогут ему остаться незамеченным, и вряд ли кто обратит внимание на припаркованное такси.

Харри засунул фомку в рукав кожаной куртки и быстро пересек улицу. Он с облегчением обнаружил по меньшей мере двадцать звонков у подъезда дома номер девять. У него будет еще несколько попыток, если не удастся сблефовать с первого раза. Табличка с именем Альфа Гуннеруда располагалась сверху в правом ряду. Он окинул взглядом фасад справа от подъезда. Окна пятого этажа были темны. Харри нажал кнопку квартиры на первом этаже. Ответил сонный женский голос.

— Привет! Я к Альфу, — сказал Харри. — Но у них, наверно, музыка так громко играет, что звонка не слышно. Я к Альфу Гуннеруду, слесарю, он на пятом живет. Не будете ли так добры открыть мне?

— Так ведь уже ночь на дворе.

— Прошу прощения, фру, мне надо сказать Альфу, чтобы они убавили звук.

Харри подождал немного. Потом послышалось жужжание замка.

Харри взбежал на пятый этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Он прислушался, но услышал только стук своего сердца. К двери одной из двух квартир был приклеен кусок серого картона с выведенной на нем фломастером фамилией Андерсен. На другой двери и такая табличка отсутствовала.

Теперь предстояла самая сложная часть операции. С обычным замком он мог справиться, не перебудив при этом весь подъезд, но если Альф использует хоть какие-то прибамбасы из арсенала АО «Замки», у него возникнут проблемы. Харри оглядел дверь сверху вниз. Никаких наклеек «Фалька» или других фирм, устанавливающих сигнализацию, он не обнаружил. Нет, это не замок с секретом, какой и сверлом не возьмешь. И не цилиндровый двойного действия с системой ригелей, какой не вскроешь отмычкой. А просто старый французский цилиндрический замок. Иными словами, такой, какой англичане называют лакомым кусочком для взломщика.

Харри вытянул руку, и фомка выскользнула из рукава куртки прямо ему в ладонь. Он слегка помедлил, а потом просунул фомку в дверную щель прямо на уровне замка. Как-то уж слишком легко все складывалось. Но времени на раздумья у него не оставалось, да и выбора не было. Он не стал выламывать дверь, а просто отжал ее в сторону петель, вставил в щель кредитку Эйстейна и провел ею по защелке, так что она чуточку вышла из гнезда. Он приналег на фомку, дверь немного приоткрылась, он подсунул под нее ногу и слегка приподнял. Петли заскрипели, когда он вогнал фомку поглубже и одновременно дернул на себя кредитку. Харри юркнул в квартиру и закрыл за собой дверь. Вся операция заняла восемь секунд.

В квартире шумел холодильник да доносились взрывы хохота от соседского телевизора. Вслушиваясь в кромешную тьму, Харри постарался дышать ровно и глубоко. Он слышал шум проезжавших по улице автомобилей, почувствовал сквозняк — выходит, в квартире старые окна, не стеклопакеты. Но самое главное, ни один звук не давал повода предположить, что дома кто-то есть.

Харри нашел выключатель. Прихожей определенно требовался хотя бы косметический ремонт, так же, впрочем, как и гостиной. Кухне и ремонт не помог бы. Интерьер квартиры или, вернее, отсутствие такового объясняло, почему хозяин не принимал никаких мер безопасности. У Альфа Гуннеруда просто-напросто не было ничего, даже стереосистемы, которую Харри собирался попросить приглушить. И только два складных стула, зеленый журнальный столик, разбросанная повсюду одежда да постель с одеялом без пододеяльника свидетельствовали о том, что здесь все-таки кто-то живет.

Харри надел резиновые перчатки, захваченные Эйстейном из дому, и вышел в коридор, прихватив один из стульев. Поставил его перед стеллажом с антресолью, достигавшей трехметрового потолка, выбросил из головы все мысли и осторожно взобрался на стул. В это мгновение зазвонил телефон, Харри попытался найти опору, но стул сложился, и он с грохотом повалился на пол.

Тома Волера преследовало дурное предчувствие. Ситуация развивалась непредсказуемо, а он всегда стремился к обратному. Поскольку его карьера и вообще будущее находились не только в его руках, но и в руках тех, с кем он действовал заодно, человеческий фактор представлял собой риск, о чем ему всегда следовало помнить. И дурное предчувствие объяснялось тем, что в данный момент он не знал, может ли полагаться на Беате Лённ, Руне Иварссона или — что самое серьезное — на человека по прозвищу Кнехт, приносившего ему львиную долю доходов.

Когда до Тома дошла информация о том, что мэрия настоятельно требует от начальника Управления полиции взять Забойщика после ограбления на Грёнланнслейрет, он предложил Кнехту скрыться на время в укромном местечке. Местечко это было знакомо Кнехту по прежним временам. Патайя — самый крупный в Восточном полушарии сборный пункт находящихся в розыске западноевропейских преступников, да и расположена она всего в двух часах езды на машине от Бангкока. Там Кнехт вполне мог затеряться в толпе белых туристов. Кнехт называл Патайю азиатским Содомом, и потому Волер чрезвычайно удивился, когда тот внезапно снова объявился в Осло и заявил, что больше не в силах видеть эту Патайю.

На Уэланнс-гате Волер остановился на красный свет и включил левый поворотник. Дурное предчувствие. Последнее ограбление Кнехт совершил, не получив предварительно добро от Волера, что было серьезным нарушением правил игры. Что-то следовало предпринимать.

Он только что попытался позвонить Кнехту домой, но трубку никто не взял. Это могло означать все, что угодно. К примеру, что Кнехт сидит на даче в Трюванне и разрабатывает детали ограбления инкассаторской машины, о котором они договаривались. А может, проверяет снаряжение — одежду, оружие, полицейскую рацию, схемы. А может, развязал и клюет сейчас носом в углу комнаты с торчащим из вены шприцем.

Волер на медленной скорости проехал по темной, загаженной кишке, где жил Кнехт. На другой стороне улицы стояло в ожидании пассажира такси. Волер бросил взгляд на окна квартиры. Как ни забавно, но они были освещены. Если Кнехт начал ширяться по новой, это ни к черту не годится. Забраться к нему в квартиру с его дерьмовым замком никакого труда не составит. Он посмотрел на часы. Встреча с Беате взбудоражила его, он понимал, что заснуть пока не получится. Надо еще кое-куда съездить, сделать пару звонков, а там видно будет

Волер газанул, врубил Принца на полную мощь и повернул на Уллеволсвейен.

Харри сидел на раскладном стуле, склонив голову на руки. Ужасно болело бедро, да и на душе было скверно: даже намека на то, что Альф Гуннеруд именно тот человек, который ему нужен, он при осмотре вещей в квартире, занявшем всего-то двадцать минут, не обнаружил. Их было так мало, этих вещей, что можно было подумать, будто на самом деле Гуннеруд живет в другом месте. В ванной он нашел зубную щетку, почти пустой тюбик «Соли-докса» и втертый в мыльницу кусочек неизвестного Харри мыла. Да, еще полотенце, которое, возможно, когда-то было белым. Даже наверняка. Но теперь утратило этот цвет. Да, вот как он воспользовался своим шансом.

Харри едва не расхохотался. Хотелось удариться головой о стену. Скрутить горлышко бутылке «Джима Бима» и заглотать ее содержимое вместе с осколками. Потому что человеком, которого он разыскивал, должен — обязан — был быть Гуннеруд. С точки зрения статистики одна улика перевешивала все остальные — прежние судимости и обвинения. По всему выходило, что Гуннеруд замешан в этом деле. На нем и распространение наркотиков, и применение оружия, и работал он в фирме по изготовлению замков и ключей, мог заказать дубликат любого универсального ключа, к примеру — от квартиры Анны. И от квартиры Харри — тоже.

Он подошел к окну. Вспомнил, как этот псих вывел его на заданную орбиту и он, ничтоже сумняшеся, от точки до точки сыграл роль по написанному для него сценарию. Но инструкции уже не действуют, и готовых реплик не осталось. В разрыве между облаками появилась похожая на полтаблетки фтора луна, но и она не могла ему суфлировать.

Харри закрыл глаза. Попытался сосредоточиться. Вспомнить, что он здесь обнаружил, а потом подумать, что мог упустить из виду. По памяти он опять обыскал всю квартиру, шаг за шагом.

Через три минуты он снова открыл глаза. Нет, безнадежное дело. Никаких улик здесь нет.

Харри проверил, все ли вещи в том порядке, в каком он их нашел, и включил свет в комнате. Встал в туалете перед унитазом, расстегнул ширинку. Подождал. Господи, даже это у него не получается. Наконец он пустил струю и устало вздохнул. Нажал на слив, и в тот момент, когда зашумела вода, у него мурашки по коже поползли. За шумом спускаемой воды ему послышался автомобильный гудок. Он вышел в коридор и, чтобы слышать лучше, закрыл дверь в туалет. Ну точно. С улицы донесся еще один короткий жесткий гудок. Гуннеруд возвращается! Харри уже стоял в дверях, как вдруг его осенило. Осенило, конечно, только теперь. Когда уже поздно. Шум спускаемой воды. Крестный отец. Пистолет. Мне эта мысль очень понравилась.

— Черт-черт-черт!

Харри бросился обратно в туалет, схватился за ручку на крышке бачка и с бешеной скоростью стал ее откручивать. Вот уже появилась проржавевшая резьба. «Быстрее!» — прошептал он и почувствовал, как сильно забилось сердце, потому что проклятый стержень все проворачивался с диким скрежетом и никак не хотел вылезать. Он услышал, как внизу хлопнула дверь. Наконец стержень вылез, и Харри приподнял крышку бачка. Послышался глухой звук от удара фаянса о фаянс, тут же утонувший в полутьме бачка, куда продолжала прибывать вода. Харри просунул руку внутрь и провел пальцами по покрытой жестким налетом внутренней стороне бачка. Что за черт?! Ничего?! Он поднял крышку. А, вот он где. Прикреплен скотчем к внутренней стороне крышки. Он сделал глубокий вдох. Ему был знаком каждый зубец, каждая насечка, каждое углубление ключа, видневшегося под прозрачной полоской скотча. Он подходил и к воротам двора, и к дверям подвала и квартиры. Да и прикрепленное рядом с ним фото тоже было ему знакомо. Не хватало разве что фотографии над зеркалом, где Сестреныш улыбалась, а Харри старался сделать суровое лицо. Оба загорелые и по-детски счастливые. А вот белый порошок в пластиковом пакете, прикрепленный к крышке бачка тремя широкими полосками черного тейпа, ему не знаком. Хотя он готов поставить крупную сумму на то, что речь идет о диацетилморфине, более известном как героин. Много героина. Минимум шесть лет безусловного героина. Харри ничего не стал трогать, просто поставил на место крышку и стал закручивать ручку, прислушиваясь к шагам в подъезде. Как напомнила ему Беате, улики не будут стоить и выеденного яйца, если обнаружится, что Харри произвел в квартире обыск без соответствующей санкции. Наконец он докрутил ручку и сразу рванул к входной двери. Выбора у него не оставалось, он тихо закрыл ее и выскочил на площадку. Снизу слышались шаркающие шаги. Он заглянул в лестничный проем, но разглядел только темную густую шевелюру. Через пять секунд он увидит Харри. Но трех прыжков по лестнице на шестой этаж вполне хватило бы, чтобы скрыться.

Увидев перед собой сидящего на ступеньке Харри, парень резко остановился.

— Привет, Альф! — сказал Харри и посмотрел на часы. — Что-то я тебя заждался.

Парень уставился на него выпученными глазами. Бледное веснушчатое лицо обрамляли не очень коротко подстриженные жирные волосы, как у Лайема Галлахера,[63] загибающиеся над ушами, так что Харри даже подумал, что перед ним не опытный убийца, а пацан, испугавшийся очередной трепки.

— Чего надо? — спросил парень высоким звонким голосом.

— Чтобы ты поехал со мной в Управление полиции.

Парень среагировал моментально. Он развернулся, оттолкнулся от перил и одним прыжком оказался на нижней площадке. «Эй!» — крикнул Харри, но парень уже исчез из виду, прыгая через четыре-пять ступенек, и только громкий стук его каблуков эхом отдавался в подъезде.

— Гуннеруд!

В ответ Харри услышал только грохот входной двери на первом этаже.

Он сунул руку во внутренний карман и только тут вспомнил, что сигарет у него нет. Поднявшись, он неспешным шагом направился вниз. Теперь дело за кавалерией.

Том Волер приглушил музыку, выудил из кармана запищавший мобильный и приложил трубку к уху. На другом конце слышались быстрое прерывистое дыхание и шум уличного движения.

— Алло? — произнес наконец мужской голос. — Это ты? — Звонил Кнехт. Судя по голосу, он был сильно напуган.

— Что случилось, Кнехт?

— Господи, это ты! Да тут черт знает что случилось. Ты должен помочь мне. И по-быстрому.

— Ничего и никому я не должен. Отвечай на вопрос.

— Они нас раскрыли. Легавый сидел на лестнице и поджидал меня, когда я возвращался домой.

Волер остановился перед пешеходным переходом на выезде на кольцевую дорогу. Какой-то старик бесконечно долго переходил улицу странными мелкими шажками.

— И чего он хотел? — спросил он.

— А ты как думаешь? Арестовать меня, наверно.

— Так чего ж не арестовал?

— Да я как черт оттуда рванул. Слинял в момент. Но они за мной по пятам гонятся. Уже три патрульные машины мимо проехали. Ты слышишь? Они меня возьмут, если не…

— Не ори в трубку. А где другие полицейские?

— Я других не видел, просто убежал.

— Как же ты так легко улизнул? Ты уверен, что этот тип из полиции?

— Да-да. Это ведь он был!

— Кто «он»?

— Харри Холе, кто же еще. Он на днях в мастерскую заходил.

— Ты мне об этом не говорил.

— Мастерская по изготовлению ключей. Там полицейские всю дорогу ошиваются.

На светофоре загорелся зеленый свет. Волер посигналил водителю стоявшей перед ним машины.

— О'кей, потом с этим разберемся. Ты сейчас где?

— Я в телефонной будке перед, эх… зданием тюрьмы, — он нервно засмеялся, — и мне здесь жутко не нравится.

— В квартире было что-то, чего быть не должно?

— Квартира чиста. Все причиндалы на даче.

— А ты? Ты тоже чист?

— Ты же прекрасно знаешь, я завязал. Так ты приедешь или как? Черт, я весь дрожу.

— Спокойно, Кнехт! — Волер прикинул, сколько ему понадобится времени. Трюванн. Управление полиции. Центр. — Представь себе, что это ограбление банка. Я тебе таблетку привезу.

— Я же говорю, что в завязке. — Он помедлил. — А я и не знал, что ты таблетки при себе имеешь, Принц.

— Всегда.

— А что у тебя?

— Mothers arms.[64] Рогипнол. Пистолет «Иерихон», что я тебе дал, с тобой?

— Всегда.

— Отлично. Тогда слушай внимательно. Встретимся в порту, в восточной части Пакгауза. Я довольно далеко оттуда, так что дай мне сорок минут.

— Ты чего мелешь-то? Приезжай сюда, черт побери! Сейчас же!

Волер не ответил, вслушиваясь в прерывистое дыхание Кнехта.

— Если меня возьмут, я тебя с собой утащу. Надеюсь, это ты понял, Принц? Я тебя сдам, если мне за это поблажка выйдет. Я, черт возьми, не желаю сидеть за тебя, если ты не…

— Ты вроде как запаниковал, Кнехт. А нам паника сейчас ни к чему. Где у меня гарантия, что тебя не взяли и ты не устраиваешь мне ловушку, чтобы и меня заодно утопить. Ты понял, о чем я говорю? Ты явишься туда один и встанешь под фонарем, чтобы я тебя отчетливо видел, когда приеду.

Кнехт застонал:

— Дьявол! Дьявол!

— Ну?

— Ладно-ладно. Отлично. Только таблетки привези. Дьявол!

— У Пакгауза через сорок минут. Под фонарем.

— Только не опаздывай.

— Погоди, еще кое-что. Я припаркуюсь подальше от тебя, и, когда крикну, ты подымешь пушку вверх, так, чтобы я ее отчетливо видел.

— Зачем? Ты что, параноик?

— Могут, скажем так, возникнуть непредвиденные обстоятельства, а я рисковать не хочу. Так что делай, как я говорю.

Волер нажал клавишу отбоя и посмотрел на часы. Включил магнитолу на полную мощность. Гитары. Замечательный белый шум. Замечательное ощущение белого бешенства.

Он свернул на заправку.

Бьярне Мёллер с неодобрительным видом перешагнул порог и огляделся в комнате.

— Весьма уютно, не правда ли? — спросил Вебер.

— Наш старый знакомый, как я слышал?

— Альф Гуннеруд. По крайней мере, квартира на его имя записана. Отпечатков масса, скоро выясним, ему ли они принадлежат. Стекло, — он показал на молодого человека, который водил кисточкой по окну, — лучшие отпечатки всегда на стекле остаются.

— Раз уж вы начали отпечатки собирать, я могу предположить, что вы тут еще кое-что обнаружили?

Вебер показал на пластиковый пакет, лежавший рядом с другими предметами на шерстяном напольном покрытии. Мёллер присел на корточки и сунул палец в прореху в пакете:

— Хм. На вкус героин. Да тут где-то с полкило будет. А это что?

— Фотография двух детей, личности пока не установлены. И ключ от «Триовинга», но во всяком случае к этому замку не подходит.

— Если это универсальный ключ, в «Триовинге» определят владельца. Этот парень на фото мне кого-то напоминает.

— Мне тоже.

— Веретеновидная извилина, — произнес у него за спиной женский голос.

— Фрекен Лённ? — изумленно воскликнул Мёллер. — А отдел грабежей здесь при чем?

— Это я получила информацию о том, что здесь хранятся наркотики. Я же и попросила тебя вызвать.

— Так у тебя и по наркотикам информаторы есть?

— Грабители и наркоманы — одна большая счастливая семья, ты же знаешь.

— Кто навел?

— Понятия не имею. Он позвонил мне домой, когда я как раз улеглась. Имя свое не назвал и, как узнал, что я из полиции, тоже не сообщил. Но данные настолько конкретные и подробные, что я взялась за дело и разбудила прокурора.

— Хм, — произнес Мёллер. — Наркотики. Ранее судим. Угроза уничтожения улик. Добро, надеюсь, напрямую получила?

— Можешь не сомневаться.

— Только вот трупов я здесь что-то не вижу, так почему меня вызвали?

— Наводчик мне еще кое-что сообщил.

— Что же?

— Якобы Альф Гуннеруд находился в интимной связи с Анной Бетсен. Как любовник и толкач. Потом она с ним порвала и, пока он срок отбывал, встретила другого. Что ты обо всем этом думаешь, Мёллер?

Мёллер посмотрел на нее.

— Я доволен, — сказал он, но ни один мускул не дрогнул у него на лице, — ты даже представить себе не можешь, как я доволен.

Он все не отрывал от нее взгляда, и в конце концов ей пришлось опустить глаза.

— Вебер, — сказал он, — заблокируй квартиру и вызови всех своих людей. Придется много поработать.

Глава 39

«Глок»

Стейн Томмесен уже два года оттрубил опером в дежурной части Управления уголовной полиции. Он стремился стать сыщиком, а в мечтах видел себя следователем. Тогда у него будет нормированный рабочий день, собственный кабинет, да и зарплата повыше, чем у старшего инспектора. Он представлял себе, как, вернувшись домой со службы, станет рассказывать Трине об интересном деле, которое он обсуждал с коллегой по убойному и сам считает невероятно запутанным. А пока он служил дежурным за нищенскую зарплату и ощущал смертельную усталость, даже когда ему выпадал случай поспать десять часов подряд. Выслушивая упреки Трине, не желавшей вечно вести такую жизнь, он пытался объяснить ей, каково это — целыми днями развозить тинейджеров с передозом по пунктам экстренной помощи, объяснять мелким, что им не стоит брать пример с отца, который избивает мать, и выслушивать грязные оскорбления от всех, кому ненавистна полицейская форма. Но Трине, возведя очи горе, предлагала ему сменить пластинку.

Когда старший инспектор Волер из убойного отдела зашел в дежурку и спросил, не может ли Стейн Томмесен отправиться с ним на задержание подозреваемого, первой мыслью у Томмесена было попросить у Волера совета, как ему действовать, чтобы выбиться в следователи.

Он заговорил об этом в машине, когда они ехали по Нюланнсвейен к двухъярусной развязке. Волер улыбнулся и попросил его черкнуть несколько слов на бумажке. И может даже, он — Волер — замолвит за него где надо словечко.

— Очень-очень хорошо… замечательно. — Томмесен впал в раздумья, стоит ли ему рассыпаться в благодарностях, или же это будет воспринято как заискивание. Впрочем, особо благодарить по большому счету пока не за что. Во всяком случае, надо не забыть сказать Трине, что он прозондировал почву. Вот-вот, именно так и надо сказать: «прозондировал почву». И больше ничего, сохраняя таинственный вид по крайней мере до тех пор, пока она не скажет что-либо в ответ.

— А что за типа будем брать? — спросил он.

— Я ехал в машине и случайно услышал по рации, что на Тора Ульсена обнаружена партия героина. Альфа Гуннеруда будем брать.

— А, я тоже слышал в дежурке. Почти полкило.

— И почти сразу позвонил один чувак и сообщил, что только что видел Гуннеруда в районе Пакгауза.

— Что-то информаторы сегодня ночью активизировались. О героине тоже сообщили по телефону. Может, это и случайность, но забавно, что два анонима…

— Не исключено, что это один и тот же человек, — прервал его Волер. — Может, он за Гуннерудом следит, может, тот его надул или еще что.

— Возможно.

— Так значит, ты в следователи хочешь податься, — сказал Волер, и Томмесену послышались в его голосе нотки раздражения. Они свернули с эстакады в сторону порта. — Ну что ж, могу тебя понять. Это совсем другая служба. А в какой отдел?

— Убойный, — ответил Томмесен. — Или грабежей. А сексуальные преступления не привлекают.

— Ну, это ясно, — сказал Волер. — А мы приехали.

Они выскочили на неосвещенную открытую площадку, забитую поставленными друг на друга контейнерами, в конце которой виднелось большое розовое здание.

— Тот, что стоит под фонарем, вроде похож по приметам, — сказал Волер.

— Где? — спросил Томмесен и сощурил глаза.

— Вон там, у этого здания.

— Черт, ну у тебя и зрение!

— У тебя оружие с собой? — спросил Волер и убавил скорость.

Томмесен с изумлением поглядел на Волера:

— Но ты ведь ничего не сказал…

— Ладно, у меня есть. Ты в машине оставайся, в случае чего патрульные экипажи вызовешь, если он шухер подымет, о'кей?

— Хорошо. А ты уверен, может, сейчас надо вызвать…

— У нас времени нет, — Волер включил дальний свет и остановил машину. По прикидке Томмесена, до фигуры под фонарем было метров пятьдесят, по результатам измерения во время расследования оказалось ровно тридцать четыре метра.

Волер зарядил пистолет — «глок-20», он ходатайствовал насчет него перед начальством и получил специальное разрешение на его ношение, — схватил большой черный карманный фонарь, лежавший между передними сиденьями, и вылез из машины. Он что-то крикнул и направился к Гуннеруду. Именно в этом пункте рапорты двух полицейских о произошедшем расходятся. Волер записал, что он крикнул: «Полиция! Покажи их!»

То есть подними руки над головой. Прокурор согласился, что ранее судимому и имеющему несколько приводов человеку наверняка знаком этот сленг. К тому же старший инспектор Волер, так или иначе, четко заявил, что он из полиции. Томмесен же в своем рапорте первоначально записал, что Волер якобы крикнул: «Привет, это дядюшка из полиции. Покажи мне его». Тем не менее после консультаций с Волером Томмесен заявил, что версия напарника более достоверна.

По поводу дальнейших событий никаких разногласий не возникло. Услышав Волера, человек, стоявший под фонарем, сунул руку в карман и вытащил пистолет, как выяснилось впоследствии, «Иерихон» со сбитыми серийными номерами, почему и оказалось невозможным установить его происхождение. Волер — который, как указано в представлении Службы внутренней безопасности, показал едва ли не лучшие результаты по стрельбе в тире — что-то выкрикнул и произвел с высокой скорострельностью три выстрела. Два из них поразили Альфа Гуннеруда. Одна пуля попала в левое плечо, другая — в бедро. Оба ранения не были смертельными, однако Гуннеруд упал. Волер с поднятым пистолетом подбежал к лежавшему на спине Гуннеруду и крикнул: «Полиция! Брось оружие, стрелять буду! Брось оружие, я сказал!»

С этого момента в рапорте Томмесена не содержится каких-либо существенных деталей, поскольку он находился в тридцати четырех метрах от места событий, в темноте, и к тому же Волер загораживал от него Гуннеруда. С другой стороны, ни в рапорте Томмесена, ни среди найденных на месте происшествия вещдоков ничто не противоречило ходу дальнейших событий, изложенному в рапорте Волера. Согласно которому Альф Гуннеруд схватил пистолет и, несмотря на предупредительные выкрики, направил его на Волера, но тот успел выстрелить первым. С расстояния два-три метра.

Я должен умереть. Причем смысла в этом нет никакого. Я смотрю в дымящееся отверстие ствола. Согласно плану, так не должно было случиться, по крайней мере согласно моему плану. Тем не менее вполне возможно, что я, сам того не замечая, все время шел к этому. Однако я планировал не так. Мой план был лучше. В моем плане был смысл. Давление в салоне падает, и какая-то невидимая сила изнутри давит мне на барабанные перепонки. Кто-то наклоняется надо мной и спрашивает, готов ли я к снижению, ведь мы скоро приземлимся.

Я шепотом говорю в ответ, что я крал, лгал, торговал наркотиками, развратничал, давал волю рукам. Но я никогда никого не убивал. Я ранил женщину в Гренсене, но то был несчастный случай. Свет звезд проникал сквозь обшивку самолета.

«Один грех… — шепчу я. — Я согрешил против той, которую любил. Может ли и он быть прощен?» Но стюардесса уже ушла, а посадочные огни горят со всех сторон.

Это случилось в тот вечер, когда Анна в первый раз заартачилась, а я стал настаивать, запер дверь. Такого чистого товара в руках никогда не держал. Но курить его — только удовольствие портить. Она брыкалась, но я сказал, что дело решенное, и приготовил шприц. До этого она никогда не ширялась, я сам вколол ей дозу. А это гораздо сложнее, чем самому колоться. После двух безуспешных попыток она посмотрела на меня и медленно произнесла: «Я уже три месяца чистая. Я спаслась». — «Добро пожаловать в прежнее состояние», — ответил я. Тогда она издала короткий смешок и сказала: «Я тебя убью». Третья попытка удалась. Зрачки у нее раскрылись, медленно, словно большой цветок розы, и кровь с глухим звуком закапала на ковер. Потом она запрокинула голову. А на следующий день позвонила мне и попросила повторить процедуру. Шасси заскрипели по асфальту. А ведь мы могли бы сделать эту жизнь прекрасной, ты и я. Если бы следовали моему плану, в этом и заключался смысл. А в чем смысл всего этого, я понятия не имею.

Согласно протоколу вскрытия, десятимиллиметровая пуля пробила Альфу Гуннеруду носовую кость. Осколки кости вместе с пулей прошили тонкую перегородку перед мозгом и практически полностью разрушили таламус, лимбическую систему и мозжечок, затем пуля вышла через заднюю часть черепа и пробила асфальт, еще недостаточно затвердевший после укладки АО «Дорожные покрытия» за два дня до происшествия.

Глава 40

Бонни Тайлер [65]

День выдался унылый, короткий и, по большому счету, никчемный. Нависшие над городом свинцово-серые облака, грозившие разродиться дождем, так и не выдавили из себя ни капли, а случайные порывы ветра тревожили лишь газетные полосы на стенде перед магазинчиком «Фрукты и табак Элмера». Заголовки свидетельствовали, что народу стала надоедать так называемая война с терроризмом: сам термин уже приобрел слегка одиозное звучание как предвыборный лозунг, к тому же момент был упущен, ведь никто не знал, куда же подевался главный виновник. Кое-кто полагал даже, что он умер. Вот почему газеты снова стали предоставлять свои полосы звездам телевизионных реалити-шоу да зарубежным знаменитостям второго ряда, благожелательно отозвавшимся о норвежцах или о планах королевской семьи на отпуск. Единственное, что нарушило монотонную будничность дня, так это сообщение о разыгравшейся накануне драме в районе Пакгауза, когда объявленный в розыск убийца и торговец наркотиками поднял оружие на полицейского, но был убит до того, как сам успел выстрелить. По словам начальника Наркотдела, на квартире убитого обнаружено большое количество героина. А шеф Отдела по расследованию убийств заявил, что дело об убийстве, в котором, возможно, замешан тридцатидвухлетний подозреваемый, выделено в разряд особо важных. Правда, газета, позже других подписанная в печать, успела сообщить, что имеются серьезные улики и против другого человека. И что, как ни странно, полицейский, убивший наркодилера, чуть более года назад при схожих обстоятельствах застрелил неонациста Сверре Ульсена у него дома. Полицейский отстранен от исполнения служебных обязанностей до окончания расследования инцидента Службой внутренней безопасности. Газета приводит также слова начальника Управления уголовной полиции, заявившего, что такова обычная практика в подобных случаях и отстранение никоим образом не связано с делом Сверре Ульсена.

Маленькая заметка была посвящена пожару на даче в Трюванне, так как неподалеку от полностью сгоревшего дома была найдена канистра из-под бензина, что дало повод полиции подозревать поджог. Однако на газетные страницы не попал рассказ журналиста, пытавшегося связаться с Биргер Гуннеруд, чтобы узнать, как себя чувствует человек, потерявший за один вечер дачу и сына.

Стемнело рано, и уже в три часа дня зажглись уличные фонари. Остановленная видеозапись ограбления в Гренсене подрагивала на экране в «Камере пыток», когда туда вошел Харри.

— Еще что-нибудь будет? — спросил Харри и кивнул в сторону экрана, на котором Забойщик удирал во всю прыть.

Беате покачала головой:

— Мы ждем.

— Пока он снова не возьмется за дело?

— В данный момент он где-то отсиживается и планирует новое ограбление. По моим представлениям, это случится на следующей неделе.

— Ты так уверена?

Она пожала плечами:

— Опыт подсказывает.

— Твой?

Она улыбнулась и не ответила.

Харри сел на стул:

— Надеюсь, я не спутал ваши планы, поступив не так, как сказал по телефону.

Она наморщила лоб:

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорил, что только сегодня собираюсь обыскать квартиру.

Харри посмотрел на нее. Вид у нее был удивленный: она искренне не понимала, к чему он клонит. С другой стороны, Харри ведь не в Secret Service[66] работает. Он собрался что-то сказать, но передумал. Зато слово взяла Беате:

— Я хочу спросить тебя кое о чем, Харри.

— Shoot.[67]

— Ты знал о Расколе и моем отце?

— О чем речь?

— О том, что это Расколь… был тогда в банке. И стрелял именно он.

Харри опустил глаза и стал внимательно разглядывать свои руки.

— Нет, — сказал он. — Я этого не знал.

— Но догадывался?

Харри поднял глаза и встретил ее взгляд:

— Мысль у меня такая возникала. И все.

— А почему возникала?

— Дело в искуплении вины.

— Искуплении вины?

Харри набрал полные легкие воздуха:

— Чудовищное преступление порой затмевает перспективу. Или, если хочешь, понимание сути того, что происходит потом.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый человек ощущает потребность в искуплении вины, Беате. Ты, например. И, клянусь богом, я. И Расколь тоже. Она точно так же естественна, как потребность умываться. Речь о гармонии, о внутреннем равновесии, без которого жить нельзя. Это равновесие мы называем нравственностью.

Харри заметил, что лицо у Беате побелело. И тут же покраснело. Она раскрыла рот.

— Никто не знает, почему Расколь добровольно явился в полицию, — продолжил Харри. — Но я убежден, это из желания искупить вину. Он ведь вырос, пользуясь только одной из всех свобод — свободой передвижения. Для него тюремное заключение — единственный способ наказать себя самого. Отнять жизнь у другого человека совсем не то же самое, что отнять у него деньги. Предположим, совершив преступление, он утратил это внутреннее равновесие. Вот он и предпочел искупить вину в полной отрешенности от внешнего мира, наедине с самим собой и — если он у него есть — своим Богом.

Беате наконец-то смогла выдавить из себя несколько слов:

— Нравственный… нравственный… убийца?

Харри выдержал паузу. Но больше ничего не услышал.

— Нравственный человек — тот, кто поступает согласно своим нравственным установкам, — тихо произнес он. — А не чужим.

— А что, если я вот это надену? — спросила Беате с горечью в голосе, открыла ящик стола и достала оттуда наплечную кобуру. — Что, если я запрусь с Расколем в комнате для свиданий и потом заявлю, что он напал на меня и мне пришлось стрелять в целях самообороны? Отомстить за своего отца и заодно паразита прихлопнуть — это, по-твоему, нравственный поступок? — Она швырнула кобуру на стол.

Харри откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, слушая, как ее учащенное дыхание постепенно успокаивается.

— Вопрос в том, Беате, что ты считаешь нравственным. Мне неведомо, зачем ты взяла с собой кобуру, но у меня и в мыслях нет попытаться удержать тебя от чего бы то ни было.

Он поднялся:

— Поступай так, чтобы отец гордился тобой, Беате.

Харри взялся за ручку двери, но тут услышал за спиной рыдания Беате. Он обернулся.

— Ты не понял! — сквозь рыдания выкрикнула она. — Я думала, что смогу… думала, это своего рода… расчет, правда ведь?

Харри не тронулся с места. А потом придвинул стул, сел и приложил руку к ее щеке. Она говорила, а теплые слезы орошали огрубевшую ладонь Харри:

— Ты идешь работать в полицию, потому что хочешь, чтобы во всем существовал порядок, равновесие, верно? Расплата, справедливость и все такое прочее. И вдруг в один прекрасный день у тебя появляется шанс свести счеты, о чем ты, собственно, только и мечтала. Но лишь для того, чтобы понять, что это все же не по тебе, — она шмыгнула носом. — Моя мать как-то раз сказала, что хуже неудовлетворенного желания в жизни есть только одно — отсутствие всяких желаний вообще. Чувство ненависти вроде бы последнее, что остается, когда утеряно все остальное. Но вот и его у меня отобрали.

Она смела со стола кобуру, и та с глухим стуком ударилась в стену.

Было уже совсем темно, когда Харри подошел к воротам дома на Софиес-гате и сунул руку в карман пиджака за ключами. Когда он сегодня утром добровольно явился в Управление полиции, одним из первых пунктов в распорядке дня у него значился поход в криминалистическую лабораторию за вещами, которые туда доставили из дома Албу. Но прежде всего он пожаловал в кабинет Бьярне Мёллера. По словам шефа Отдела по расследованию убийств, особых проблем у Харри нет, придется только подождать, вдруг поступит заявление по поводу взлома на улице Харелаббен, 16. Кроме того, в течение дня будет принято решение в связи с тем, что Харри скрыл свое пребывание в квартире Анны в день ее убийства. Харри заявил, что если будет начато расследование, он, естественно, будет вынужден сослаться на договоренность между начальником Управления полиции и Мёллером о предоставлении ему широких полномочий по розыску Забойщика и их согласие на поездку в Бразилию в обход бразильских властей.

Мёллер криво ухмыльнулся и заметил, что, по его прикидкам, расследование не начнут, поскольку для этого нет никаких оснований, да и вообще реакции со стороны начальства не последует.

В подъезде было тихо. Харри сорвал оградительные ленты перед квартирой. Вместо выбитого стекла в дверь был вставлен кусок фанеры.

Он вошел в комнату и огляделся. Вебер говорил, что они сперва все сфотографировали и только после этого приступили к обыску, так что потом все поставили на место. И все же Харри не мог отделаться от неприятного ощущения, что чужие руки трогали его вещи. В общем-то, не так много у него было того, что не предназначалось для чужих глаз — пара пылких, но совсем давних любовных посланий, вскрытая пачка презервативов с наверняка истекшим сроком пользования и конверт с фотографией трупа Эллен Йельтен — хранить такое дома, наверное, сочли извращением. И кроме того, два порножурнала, пластинка Бонни Тайлер и книжка Сусанне Брёггер.[68]

Харри долго глядел на мигающий красный глазок автоответчика и только потом нажал кнопку. Знакомый детский голос наполнил все помещение:

— Привет! Сегодня был суд. Мама плачет, сказала, чтобы я тебе позвонил.

Готовясь к худшему, Харри сделал глубокий вдох.

— Завтра мы будем дома.

Харри задержал дыхание. Он не ослышался? Завтра мы будем дома?

— Мы победили. Ты бы видел, Харри, отцовских адвокатов. Мама говорит, они были уверены, что мы проиграем. Мама. Ты хочешь… нет, она просто плачет. Мы сейчас идем в «Макдоналдс» отмечать успех. Мама просит узнать, сможешь ли ты встретить нас завтра. Всего.

Харри слышал в трубке дыхание Олега, кто-то высморкался и засмеялся. Потом Олег, понизив голос, сказал:

— Будет здорово, если ты встретишь нас, Харри.

Харри опустился на стул. Огромный комок у него в горле растаял, и из глаз брызнули слезы.

Часть VI

Глава 41

C#MN

На небе не было ни облачка, но дул ледяной ветер, и Харри с Эуне, подняв воротники курток и прижавшись друг к другу, зашагали по березовой аллее, уже сбросившей на зиму свой летний наряд.

— Я рассказал жене, каким счастливым голосом ты говорил мне, что Ракель и Олег вернулись домой, — сказал Эуне. — Она спросила, значит ли это, что вы скоро съедетесь.

Вместо ответа Харри улыбнулся.

— У нее ведь, по крайней мере, места в доме хватит, — не отставал Эуне.

— Места в доме хватит, — подтвердил Харри. — Передай от меня привет Каролине и процитируй Ула Бауэра.

— «Я даже попробовал переехать на Соргенфри-гате»?

— «Но и это не помогло».

Оба рассмеялись.

— А вообще-то я сейчас больше всего этой историей занят, — сказал Харри.

— Ну да, понятно, — согласился Эуне. — Я прочитал все рапорты, как ты просил. Поразительно. Просто поразительно. Ты просыпаешься у себя дома, ничего не помнишь, и тут — бац! — оказывается, что ты всего лишь пешка в руках Альфа Гуннеруда. Разумеется, сложно ставить психологический диагноз post mortem,[69] но, по правде говоря, это весьма интересный случай. Личность явно неординарная, умен, с творческой жилкой. Я бы даже сказал, художник. Ты посмотри, какой хитроумный план он изобрел, это ж просто шедевр. Но есть две вещи, которые меня смущают. Я прочитал копии всех сообщений, что он тебе присылал. Поначалу ведь он играл на том, что у тебя случился провал в памяти. Выходит, он видел, как ты покидал квартиру, будучи сильно нетрезв, вот и рискнул, понадеялся, что наутро ничего помнить не будешь.

— Ну, наверно, так и было, коли я без чужой помощи в такси влезть не мог. Предполагаю, что он стоял на улице и выслеживал меня, как он, собственно, и описывает в письме, которое и навело меня на мысль, что это был Арне Албу. Похоже, он связывался с Анной и знал, что я приду к ней в тот вечер. А тем, что так наклюкался, я просто подарок ему преподнес, на какой он вряд ли рассчитывал.

— Потом он пробрался в квартиру, открыв дверь ключом, который получил от производителя через АО «Замки». И застрелил ее. Как думаешь, из своего оружия?

— Вероятнее всего. Серийный номер был сбит, так же, как на том пистолете, что нашли на теле Гуннеруда возле Пакгауза. По словам Вебера, способ, которым сбивали номера, свидетельствует, что обе пушки он получил от одного и того же поставщика. Судя по всему, речь идет о незаконных поставках оружия в крупных масштабах. Пистолет «глок» мы нашли дома у Сверре Ульсена, того, кто застрелил Эллен. Так у него точно таким же способом номера сбивали.

— И потом, он же вложил ей пистолет в правую руку, хотя она была левшой.

— Это приманка, — сказал Харри. — Он, разумеется, предполагал, что я в тот или иной момент займусь этим делом, хотя бы для того, чтобы компрометирующие меня обстоятельства не вылезли наружу. И что я, в отличие от следователей, не знавших Анну, обнаружу его ошибку.

— А еще эта фотография с фру Албу и детьми.

— Это чтобы навести меня на Арне Албу, ее последнего любовника.

— Но перед уходом он захватил с собой ноутбук Анны и твой мобильный телефон, который ты там выронил.

— Еще один нежданный подарок.

— Ты представляешь, каким изощренным умом надо обладать, чтобы заранее составить такой каверзный и безошибочный план, благодаря которому он смог сразу убить трех зайцев, то есть отомстить и своей неверной любовнице, и тому, с кем она ему изменила, когда он сидел за решеткой, и ее новой-старой пассии, то есть светловолосому полицейскому. Но помимо этого он еще и импровизирует. Благодаря работе в АО «Замки» он добывает ключ от твоей квартиры и чулана. Там он размещает ноутбук Анны, подключает его к твоему мобильному телефону и заказывает на его номер анонимный абонемент на пользование сервером, отследить который практически невозможно.

— Почти невозможно.

— Ну да, этот твой неизвестный мне хакер его отследил. Но он не смог разобраться, что электронные сообщения, которые ты получал, написаны заранее и отсылались в запрограммированное время с твоего компьютера в чулане, что отправитель все подготовил еще до того, как разместил ноутбук с подключенным мобильником у тебя в чулане. Верно?

— М-м. Ты содержание писем проработал, как я тебя просил?

— Да, конечно. Тут такая штука. Если читать их подряд, зная, чем дело кончилось, то, хотя автор и претендует на последовательное изложение событий, фабула представляется весьма размытой. Но если ты читаешь эти письма как бы по мере их поступления, как человек, находящийся в гуще этих событий, то у тебя сразу возникает ощущение, что автор — человек весьма информированный и получает он эту информацию в режиме онлайн. Впрочем, ему на это было наплевать, ведь он сам заказывал музыку.

— Все так. Мы пока не уверены на все сто, что именно Гуннеруд организовал убийство Арне Албу. Его коллега по мастерской утверждает, что в момент, когда предположительно Албу был убит, они с Гуннерудом сидели в «Старом майоре» и пили пиво.

Эуне потер руки, и Харри так и не понял, то ли он это сделал от холода, то ли от удовольствия, что в этом запутанном деле у него много возможностей проявить свои логические способности.

— Предположим, что Гуннеруд не убивал Албу, — сказал психолог. — Какую же в таком случае судьбу он уготовил Албу, если навел тебя на него? Хотел, чтобы его осудили? Но тогда с тебя сняли бы все подозрения. И наоборот, ведь невозможно двоих осудить за одно и то же убийство.

— Верно, — заметил Харри. — Но нужно задаться вопросом: что было самым главным в жизни для Арне Албу?

— Блестяще, — подхватил Эуне. — Отец троих детей, который добровольно или под давлением обстоятельств бросает бизнес. Я предположу, что семья.

— А чего добился Гуннеруд, разоблачив или, вернее сказать, наладив меня разоблачить Арне Албу, что он по-прежнему встречается с Анной?

— Жена забрала детей и ушла от него.

— Лишить человека жизни — это не самое страшное, что можно сделать с ним. Самое страшное — лишить человека самого дорогого, ради чего он, собственно, живет.

— Классная цитата, — Эуне одобрительно кивнул. — Кто это сказал?

— Не помню, — ответил Харри.

— Тогда возникает еще один вопрос. А чего он хотел лишить тебя, Харри? Ты-то ради чего живешь?

Они подошли к дому Анны. Харри долго возился с ключом.

— Ну так что? — спросил Эуне.

— Гуннеруд, наверно, знал меня только по рассказам Анны. А она знала меня по тем временам, когда… когда у меня по большому счету ничего, кроме работы, не было.

— Работы?

— Он хотел меня засадить. Но самое главное — чтоб меня вышибли из полиции.

По лестнице они подымались молча.

Вебер и его люди уже закончили работу в квартире. Вебер с довольным видом сообщил, что найдена масса отпечатков Гуннеруда во многих местах, в особенности же на спинке кровати.

— Он не слишком-то осторожен был, — сказал Вебер.

— Он здесь так часто бывал, что в любом случае какие-то отпечатки оставил бы, — возразил Харри. — И кроме того, он был убежден, что на него подозрения ни за что не падут.

— Кстати, Арне Албу убили каким-то странным способом, — сказал Эуне, пока Харри открывал раздвижную дверь в комнату с портретами и торшером Триммера.

— Закопали головой вниз. На пляже. Похоже на какой-то ритуал, будто убийца хотел рассказать нам нечто о себе. Ты не думал об этом?

— Я тем делом не занимаюсь.

— Да я не об этом.

— Ладно. Возможно, убийца хотел рассказать нам кое-что о жертве.

— Что ты имеешь в виду.

Харри включил лампу, свет которой упал на портреты.

— Я тут вспомнил Гулатингское уложение,[70] это примерно тысяча сотый год, — читал его, когда право изучал. Так вот там записано, что умерших следует хоронить в освященной земле, за исключением злодеев, клятвопреступников и убийц. А для тех могилы рыли на границе приливной волны и дернового покрытия. А Арне Албу похоронили как раз в таком месте, так что речь не об убийстве на почве ревности, а значит, его убил не Гуннеруд. Нет, кто-то хотел показать, что Арне Албу — преступник.

— Интересно, — сказал Эуне. — Слушай, зачем нам опять эти картины смотреть? Они только ужас нагоняют.

— Ты и вправду уверен, что ничего такого в них не замечаешь?

— Ну как тебе сказать, они принадлежат кисти молодого художника с претензией на оригинальность, с чрезмерной тягой к театральности и отсутствием элементарных навыков.

— Моя коллега Беате Лённ сегодня не смогла прийти, она сейчас в Германии на конференции следователей, рассказывает, как с помощью цифровых манипуляций с изображением на видео или фото и подключением веретеновидной извилины можно опознать в лицо преступника под маской. У нее редкая врожденная способность: она помнит лица всех людей, когда-либо встречавшихся ей.

Эуне кивнул:

— Мне этот феномен известен.

— Когда я показал ей эти картины, она сразу назвала прототипы персонажей.

— Да ну?! — Эуне поднял бровь. — Ну-ка давай выкладывай.

Харри показал пальцем:

— Слева Арне Албу, в центре Альф Гуннеруд, ну а справа я.

Эуне прищурился, поправил очки и стал рассматривать портреты с разных точек.

— Интересно, — пробормотал он. — В высшей степени интересно. А я вижу только очертания лиц.

— Я хотел, чтобы ты как эксперт поручился, что такое вполне возможно. Тогда мы сможем доказать более тесную связь Гуннеруда с Анной.

Эуне взмахнул рукой:

— Если то, что ты говоришь о фрекен Лённ, правда, то ей достаточно минимум миниморум информации, чтобы узнать лицо.

Когда они вышли на улицу, Эуне сказал, что из профессионального интереса хотел бы встретиться с этой Беате Лённ.

— Она следователь, как я понимаю?

— Да, в отделе грабежей. Мы с ней распутываем дело Забойщика.

— А, понял. Как продвигается?

— Так себе. Следов немного. Они предполагали, что он скоро пойдет на новое ограбление, но пока что этого не случилось. Что, вообще-то говоря, несколько странно.

На Бугстадвейен Харри увидел кружащиеся в воздухе первые осенние снежинки.

— Зима! — крикнул Али с другой стороны улицы и показал Харри пальцем на небо. Он что-то сказал брату на урду, и тот сразу заменил его в роли грузчика и стал затаскивать ящики с фруктами в магазинчик. Али мягкой походкой пересек улицу и подошел к Харри.

— Здорово, что все закончилось, — улыбнулся он.

— Конечно, — ответил Харри.

— Осень — дерьмовое время года. Наконец-то снежок пошел.

— Точно. А я думал, ты о том деле говорил.

— С этим компьютером в твоем чулане? Оно закончено?

— А тебе никто об этом не говорил? Они нашли человека, который его там поставил.

— Вот оно что. Поэтому жене сообщили, что мне не надо сегодня на допрос в Управление. А что там на самом-то деле произошло?

— Коротко говоря, один тип пытался представить дело так, будто я был замешан в серьезном преступлении. Если пригласишь меня сегодня на обед, я подробнее расскажу.

— Да ведь я уже тебя пригласил, Харри!

— Ты не сказал, в котором часу.

Али возвел очи горе:

— И почему у вас обязательно надо день и час назначать, чтобы в гости прийти? Да ты просто в дверь постучи, и я открою, а еда у нас завсегда есть.

— Спасибо, Али, я постучу громко и отчетливо. — Харри отпер ворота.

— А вы с той дамой разобрались? Может, это сподручная была.

— О ком ты говоришь?

— Да о той незнакомой даме, я ее в тот день перед дверью в подвал видел. Я о ней этому говорил… Тому, как его там?

Харри застыл, забыв нажать ручку ворот:

— Ну-ка, Али, давай в точности выкладывай, что ты ему говорил.

— Он спросил, не заметил ли я чего необычного в подвале или около него, вот я и сказал, что видел незнакомую даму у входа в подвал. Когда я вошел в подъезд, она стояла ко мне спиной. Я это запомнил, потому что хотел спросить, кто она такая. Но потом услышал, как щелкнул замок, и решил, что раз у нее ключ, значит, все о'кей.

— Когда это случилось и как она выглядела?

Али досадливо всплеснул руками:

— Я ведь торопился, да и видел ее только со спины. Три недели назад? Или пять? Блондинка? Брюнетка? Не представляю.

— Но ты уверен, что это была женщина.

— По крайней мере, мне показалось, что это дама.

— Альф Гуннеруд был среднего роста, узкоплечий, не очень коротко стриженный, темноволосый.

Али задумался:

— Да, конечно, могло быть и так. Но это могла быть и дочь фру Мелькерсен, она к ней как раз заходила. Например!

— Ладно, бывай, Али.

Харри решил сперва принять душ, одеться и отправиться к Ракели и Олегу, которые пригласили его на блины и партию в тетрис. В день их возвращения Ракель показала привезенные из Москвы замечательные шахматы с резными фигурами и доской из дерева и перламутра. Но к сожалению, ей совсем не понравился пистолет Namco G-Con 45, который Харри купил в подарок Олегу, и она его немедленно конфисковала, заявив, что Олегу нельзя дарить игрушечное оружие, по крайней мере пока ему не исполнится двенадцать лет. Харри с Олегом слегка смутились и без разговоров согласились с ней. Правда, они знали, что позднее Ракель воспользуется присутствием Харри и оставит его присматривать за Олегом, а сама отправится на вечернюю пробежку. И Олег шепнул Харри, что видел, куда она спрятала Namco G-Con 45.

Стоя под душем, горячие струи которого выгнали поселившийся в его теле холод, Харри старался забыть разговор с Али. Место сомнениям найдется всегда, каким бы ясным ни казалось дело. А Харри родился скептиком. Но в какие-то моменты необходимо просто верить, если хочешь, чтобы твое существование обрело контуры, обрело смысл.

Харри вытерся, побрился и надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало и осклабился. Олег сказал, что у него желтые зубы, и Ракель как-то слишком громко рассмеялась. В зеркале он увидел распечатку первого письма от C#MN, которая по-прежнему висела на противоположной стене. Завтра он ее сорвет и на это место снова повесит фотографию с Сестренышем и им самим. Завтра. Он уперся взглядом в текст в зеркале. Странно, что он не обратил на это внимания в тот вечер, когда вот так же стоял перед зеркалом и чувствовал, что чего-то не хватает. Наверное, когда постоянно видишь одну и ту же вещь, взгляд замыливается и ты ее не замечаешь. Он снова посмотрел на текст в зеркале. Потом вызвал такси, надел ботинки и стал ждать. Посмотрел на часы. Такси уже наверняка подъехало. Вперед! И тут он поймал себя на том, что опять поднимает телефонную трубку и набирает номер.

— Эуне.

— Мне надо, чтобы ты заново прочитал все письма. И попробовал разобраться, мужчина их писал или женщина.

Глава 42

Диез

Снег стаял в ту же ночь. Астрид Монсен только что вышла из дому и направилась по мокрому черному асфальту в сторону Бугстадвейен, как вдруг увидела шагающего по тротуару на противоположной стороне улицы светловолосого полицейского. Она ускорила шаг, и пульс у нее участился. Она уставила взгляд прямо перед собой в надежде, что он ее не заметит. В газетах были помещены фотографии Альфа Гуннеруда, и толпы следователей целыми днями топали по лестнице то вверх, то вниз, мешая ей работать. Но теперь с этим покончено, как сказала она сама себе.

Она поспешно зашагала к переходу. «Кондитерская Хансена». Только бы успеть туда забежать, тогда она спасена. Чашечка чая и пончик по возможности за последним столиком в самом конце длинного кишкообразного зала позади стойки. Каждый день ровно в половине одиннадцатого.

— Чай и пончик?

— Да, спасибо.

— С вас тридцать восемь.

— Пожалуйста.

— Благодарю.

Как правило, это была ее самая продолжительная беседа за весь день.

В последние недели случалось, что к ее приходу место это уже занимал какой-то мужчина, и хотя оставалось много других свободных столиков, она не могла там сидеть, потому что… нет, ей даже думать об этом сейчас не хотелось. Так или иначе, но ей пришлось изменить распорядок дня, и теперь она появлялась в кондитерской в четверть одиннадцатого, чтобы успеть занять место за своим законным столиком. Как выяснилось, сегодня это даже и к лучшему, иначе он застал бы ее дома. И ей пришлось бы открыть, потому что она дала обещание матери. После того случая она два месяца не отзывалась ни на телефонные звонки, ни на звонки в дверь. В конце концов мать вызвала полицию и пригрозила снова положить ее в больницу.

Матери она никогда не лгала.

А вот другим приходилось. Другим она лгала все время. По телефону — редакторам издательств, в магазинах и на форуме в Интернете. В особенности в последнем случае. Там она давала волю своей фантазии. Там она представляла себя совсем не такой, какой была в жизни, там она представала одной из героинь романов, которые переводила, или Рамоной, пресыщенной жизнью, распутной, но бесстрашной женщиной. Астрид узнала о существовании Рамоны еще в раннем детстве. Это была танцовщица с длинными черными волосами и карими миндалевидными глазами. Астрид любила рисовать Рамону, и в особенности ее глаза, но делать это ей приходилось украдкой — увидев такие рисунки, мать отбирала их, рвала на куски и говорила, что видеть не желает таких проблядушек у себя дома. Рамона исчезла на долгие годы, но потом вернулась, и Астрид стала замечать, что все больше и больше подпадает под ее власть, и более всего, когда пишет письма писателям мужского пола, книги которых переводит. Сначала речь шла о языковых проблемах, просьбах пояснить не совсем понятное место, а затем она начинала засыпать их электронными сообщениями более неформального характера, после чего уже французские писатели настоятельно просили ее о встрече. Когда они приедут в Осло в связи с презентацией книги, да хотя бы даже и единственно ради личного знакомства с нею. Она всем отказывала, но так, что это никоим образом не отпугивало настойчивых поклонников, а скорее наоборот, еще больше притягивало их к ней. Вот в чем заключалась теперь вся ее литературная деятельность, после того как несколько лет назад ее голубая мечта издавать книги собственного сочинения разбилась вдребезги, когда консультант одного из издательств позвонил ей и прошипел в трубку, что больше не в силах выносить ее «истерические всхлипы» и что в мире не найдется ни одного читателя, который захотел бы платить за ее измышления, хотя, возможно, какой-нибудь психолог и согласился бы ознакомиться с ними за приличный гонорар.

— Астрид Монсен!

Она почувствовала, как горло у нее сжалось, и ее охватила паника. Не хватало только задохнуться прямо на улице при всем честном народе. Она уже собиралась ступить на проезжую часть, но тут на светофоре появился красный человечек. Ей так хотелось на ту сторону улицы, но красному человечку она всегда подчинялась.

— Привет! А я как раз к вам собирался. — Харри Холе подошел и встал рядом с ней. У него было все то же выражение загнанного зверя на лице, все такие же красные глаза. — Прежде всего я хочу сказать, что прочел рапорт Волера о беседе с вами. И еще, что, по-моему, вы солгали мне со страху.

Она задышала, точно выброшенная на берег рыба.

— Я, конечно, тоже полный кретин, что не рассказал вам сразу о своей роли в этом деле, — сказал полицейский.

Она с удивлением посмотрела на него. Судя по тону, он искренне сожалел о случившемся.

— А я читала в газете, что виновного наконец-то взяли, — услышала она свой собственный голос.

Они обменялись взглядами.

— Или убили, что ли, — тихо добавила она.

— Да, — сказал он и выдавил из себя улыбку. — Но может, вы все же поможете мне прояснить пару вопросов?

Впервые за столиком в «Кондитерской Хансена» с ней сидел собеседник. Девушка за стойкой заговорщицки подмигнула ей, будто пришедший с ней великан — ее кавалер. Но поскольку вид у него был такой, словно он только что из постели, она могла даже предположить, что… нет, ей и думать об этом сейчас не хотелось.

Харри протянул ей распечатки целого ряда электронных писем и попросил ее проглядеть их. Может быть, она как писатель сможет сказать, написаны они мужчиной или женщиной? Она поглядела на письма. Писатель, как он выразился. Сказать ему правду? Она поднесла чашку к губам, чтобы скрыть появившуюся на них при этой мысли улыбку. Разумеется, нет. Она будет лгать.

— Трудно сказать, — произнесла она. — Это беллетристика?

— И да, и нет, — ответил Харри. — Мы думаем, что автор — убийца Анны.

— Так, выходит, это мужчина.

Харри уперся взглядом в столешницу, и она бросила на него быстрый взгляд. Красивым его не назовешь, но что-то притягательное в нем было. Она сразу — как ни невероятно это звучит — уловила это, как только увидела его лежащим на лестничной площадке перед своей квартирой. Возможно, потому что она выпила рюмкой «Контро» больше, чем обычно, но он показался ей таким смирным, почти красивым, словно спящий принц, которого кто-то положил перед ее дверью. Вещи, вывалившиеся у него из карманов, валялись вокруг и на площадке, и на ступеньках. Она подобрала их одну за одной и даже заглянула в бумажник, где нашла его карточку с адресом и именем.

Харри поднял глаза, и она тут же отвела свои. Нравился ли он ей? Безусловно. Проблема в том, что она ему не нравится. Истерические всхлипы. Беспричинный страх. Приступы рыданий. Ему такие не нужны. Ему нужны такие, как Анна Бетсен. Такая, как Рамона.

— Вы уверены, что не узнаете ее? — медленно спросил он.

Она с ужасом поглядела на него. И только теперь заметила, что он держит в руке фотографию. Он уже раньше показывал ее. Женщина и двое детей на пляже.

— В ночь убийства, например? — настаивал он.

— Никогда в жизни не видела ее, — твердо ответила она.

Снова пошел снег. Крупные мокрые снежинки грязно-серого цвета падали на бурую землю на пространстве между Управлением полиции и «Ботсеном». В кабинете Харри ожидала записка от Вебера. Содержание записки укрепило его в подозрении, которое, собственно, и заставило его посмотреть на письма под иным углом зрения. И тем не менее короткая, но емкая записка Вебера вызвала у него шок. Своего рода ожидаемый шок.

Остаток дня Харри провел, сидя на телефоне и то и дело бегая к факсу и обратно. В промежутках он размышлял. Складывал камень на камень, стараясь не думать о том, что он хочет найти. Но картина вырисовывалась слишком отчетливая. Эта дорога могла вести то вверх, то вниз или извиваться, сколько ей заблагорассудится, но, как и всякая другая такая дорога, в конце она должна была привести к началу.

Когда Харри закончил, ему почти все стало ясно. Он откинулся на спинку конторского стула, но триумфатором себя не чувствовал, только ощущал пустоту внутри.

Ракель ни о чем не спросила, когда он позвонил ей и сказал, чтоб сегодня она его не ждала. Потом он поднялся в столовую и вышел на балкон, где двое курильщиков дрожали от холода. Глубоко под ними в ранних осенних сумерках мигали городские огни. Харри закурил сигарету, провел рукой по кирпичному верху балконной решетки и начал лепить снежок, сжимая его все сильнее и сильнее, пока между пальцев не потекла вода. Тогда он бросил его в сторону города и земли и проследил глазами, как блестящий снежный шарик ускорялся во время полета, пока не исчез из виду на серо-белом фоне.

— У меня был одноклассник по имени Людвиг Александер, — громко сказал Харри.

Пританцовывающие на холоде курильщики повернулись к старшему инспектору.

— Он играл на пианино, и его прозвали Диезом. Просто потому, что как-то на уроке пения он имел глупость во всеуслышание заявить учительнице, что его любимая тональность диез. Когда наступала зима, мы на каждой перемене играли с параллельным классом в снежки. Диез отнекивался, но мы его заставляли. Использовали в роли пушечного мяса. Сам он бросал снежки так, что они едва перелетали на сторону противника. А в его рядах был Руар, крепкий такой пацан, он в гандбол за «Уппсаль» играл. Обычно он смеха ради принимал снежки Диеза головой, а потом своими меткими, сильными бросками разукрашивал ему лицо в кровь. Но однажды Диез слепил снежок вокруг камня и бросил его так высоко, как только мог. Руар прыгнул смеясь и отбил его головой. Звук раздался такой, будто камень ударился о камень, лежащий на мелководье, такой жесткий и мягкий одновременно. В тот день я единственный раз видел «скорую» в школьном дворе.

Харри глубоко затянулся.

— В учительской целыми днями судили и рядили, заслуживает ли Диез наказания. Но ведь он ни в кого снежком не метил, и вопрос только в том, следует ли наказывать человека, который просто-напросто не учел, что один идиот ведет себя по-идиотски.

Харри затушил окурок и вошел внутрь.

Время перевалило за половину четвертого. Злой ветер еще прибавил в силе на открытом пространстве между Акерсельвой и станцией метро на площади Гренландии, где школьников и пенсионеров в качестве пассажиров начали сменять люди с замкнутыми лицами и при галстуках, торопящиеся домой после работы. Харри врезался в одного из них, когда бежал вниз по лестнице, и услышал брошенное ему вслед ругательство, эхом отразившееся от кирпичных стен. Он остановился перед кабинкой между туалетами. В кабинке сидела та же самая пожилая женщина.

— Мне надо поговорить с Симоном, немедленно.

Она посмотрела на него холодными карими глазами.

— Его нет в Тойене, — сказал Харри. — Все уехали.

Женщина непонимающе пожала плечами.

— Скажи, что его Харри спрашивает.

Она покачала головой и сделала знак рукой, чтобы он уходил.

Харри приблизился вплотную к разделявшему их стеклу:

— Скажи, это спиуни герман.

Симон предпочел Энебаккевейен длинному туннелю через Экеберг.

— Не люблю туннелей, понимаешь, — объяснил он, когда они тащились в сторону скал в предвечерней пробке.

— Так, значит, двое братьев, что перебрались в Норвегию и выросли вместе в одном вагончике, стали недругами, потому что полюбили одну девушку, — сказал Харри.

— Мария из очень почтенной семьи ловарра. Они обосновались в Швеции, где ее папа был булибас. Она вышла замуж за Стефана и переехала с ним в Норвегию, когда ей только исполнилось тринадцать, а ему восемнадцать. Стефан до смерти любил ее. Как раз в это время Расколь скрывался в России, понимаешь. Не от полиции, а от косовских албанцев, орудовавших в Германии. Они считали, что он кинул их по бизнесу.

— По бизнесу?

— Они нашли пустой трейлер на автобане под Гамбургом, — улыбнулся Симон.

— Но Расколь вернулся?

— В один прекрасный майский день он объявился в Тойене. Тогда-то они с Марией и увидели друг друга впервые, — Симон засмеялся. — Господи, какими взглядами они обменивались! Я даже на небо посмотрел, думал, сейчас гроза разразится, так воздух наэлектризовался.

— Они влюбились друг в друга?

— В одночасье. На глазах у всех. Некоторые женщины даже стыдливо отвернулись.

— Но если это было так очевидно, родственники, наверное, как-то отреагировали.

— Да нет, никто не думал, что это так опасно. Не забудь, что мы женимся раньше вас, понимаешь. Мы не в силах сдерживать молодежь. Они влюбляются. Тринадцать — ты можешь себе представить…

— Могу. — Харри почесал в затылке.

— Но все оказалось очень серьезно, понимаешь. Она была замужем за Стефаном, но любила Расколя с того самого дня, когда увидела его впервые. И хотя они со Стефаном жили в своем вагончике, она встречалась с Расколем, ведь он все время там обретался. Ну и случилось так, как и должно было случиться. Когда родилась Анна, только Стефан и Расколь не знали, что она дочь Расколя.

— Бедная девочка.

— И бедный Расколь. Из них только Стефан был счастлив. Он так гордился, понимаешь. Говорил, что Анна так же красива, как и ее папа. — В печальных глазах Симона мелькнула улыбка. — Может, все бы так и дальше продолжалось, если б Стефан с Расколем не задумали ограбить банк.

— И у них не сложилось?

Оставаясь в пробке, они все-таки подъехали к Рюенкрюссет.

— Их было трое. Стефан как самый старший должен был войти в банк и выйти последним. И пока двое других побежали с деньгами за машиной, в которой смогли бы оттуда уехать, Стефан оставался в помещении банка с пистолетом, чтобы сотрудники не включили сигнализацию. Они ведь были дилетантами, даже не знали, что банк оборудован системой беззвучной сигнализации. И когда те двое подъехали, то увидели, что Стефан лежит лицом на капоте полицейского автомобиля и легавый надевает на него наручники. Вел машину Расколь. Ему было только семнадцать, и он даже прав не имел. Он опустил стекло. На заднем сиденье лежало триста тысяч. Он медленно подъехал к полицейской машине, на капоте которой распластался его брат. И тут Расколь и полицейский встретились взглядами. Господи, воздух так же наэлектризовался, как в тот раз, когда Расколь и Мария встретились впервые. Они смотрели друг на друга целую вечность. Я боялся, Расколь закричит. Но он не произнес ни слова. Просто поехал дальше. Это была их первая встреча.

— Расколя и Йоргена Лённа?

Симон кивнул. Они миновали перекресток с круговым движением и свернули на Рюенсвинген. Возле заправки Симон притормозил и включил поворотник. Они остановились перед двенадцатиэтажным зданием. Рядом, над входом, светился голубой логотип Норвежского банка.

— Стефан получил четыре года, потому что выстрелил из пистолета в потолок, — продолжил рассказ Симон, — но после суда произошло нечто странное, понимаешь. Расколь пришел на свидание со Стефаном в «Ботсен», и день спустя один из надзирателей заявил, что у нового заключенного вроде бы изменилась внешность. Шеф же его сказал, что так часто бывает с теми, кто отбывает первый срок. Иной раз жены не могут узнать своих мужей, когда приходят к ним на свидание в первый раз. Надзиратель успокоился, но еще несколько дней спустя в тюрьму позвонила женщина и сообщила, что произошла подмена: вместо Стефана Баксхета в камере находится его младший брат, которого следует отпустить.

— Это действительно правда? — спросил Харри, вытащил зажигалку и поднес ее к сигарете.

— Да, конечно, — ответил Симон. — У южноевропейских цыган вошло в обычай, что младший брат или сын отбывает срок за осужденного, если у того есть семья, которую ему надо содержать. А у Стефана семья была. Для нас это дело чести, понимаешь.

— Но власти-то, наверное, разобрались?

— Э-э, — Симон махнул рукой. — Для них цыган есть цыган. И если он сидит за то, чего не совершал, значит, наверняка виновен в чем-то другом.

— А кто звонил?

— Этого они так и не выяснили. Но в ту же ночь исчезла Мария. И ее больше никогда не видели. Полицейские привезли Расколя в Тойен глубокой ночью. Стефан отбрыкивался, изрыгал проклятия, но его скрутили и вынесли в машину. Анне было два годика, она лежала в постели, кричала, звала маму, и никто, ни мужчины, ни женщины, не мог ее успокоить. Пока в вагончик не вошел Расколь и не взял ее на руки.

Они пристально вглядывались в двери банка. Харри посмотрел на часы. До закрытия оставалось несколько минут.

— А что произошло потом?

— Когда Стефан отбыл срок, он сразу же уехал из Норвегии. Я иногда связывался с ним по телефону. Он много ездил.

— А что с Анной?

— Она росла в вагончике. Расколь отдал ее в школу. У нее появились нецыганские друзья. И нецыганские привычки. Она не желала жить, как мы. Ей хотелось делать то, что делали ее друзья, — самой принимать решения, самой зарабатывать на жизнь, иметь свое жилье. С тех пор как она получила в наследство от бабушки квартиру и переехала на Соргенфри-гате, мы с ней вообще не общались. Она… да, она сама решила уехать. И только Расколь хоть какой-то контакт с ней поддерживал.

— Как думаешь, она знала, кто на самом деле ее отец?

Симон пожал плечами:

— Насколько мне известно, никто ничего ей не говорил, но, я уверен, она знала.

Возникла небольшая пауза.

— Вот здесь это случилось, — наконец сказал Симон.

— Перед самым закрытием, — уточнил Харри. — В точности как сейчас.

— Он бы не застрелил Лённа, если б не считал, что обязан это сделать, — сказал Симон. — Он сделал то, что должен был сделать. Ведь он воин, понимаешь.

— Никаких тебе хихикающих наложниц.

— Чего?

— Да нет, ничего. А где Стефан сейчас, Симон?

— Не знаю.

Харри ждал. Они увидели, как служащий банка запер дверь изнутри. Харри по-прежнему ждал.

— В последний раз он звонил из какого-то шведского города, — сказал Симон. — Из Гётеборга. Это все, чем я могу помочь тебе.

— Да ты не мне помогаешь.

— Я знаю, — Симон вздохнул. — Я знаю.

Харри увидел желтый дом на Вестланнсвейен. В окнах обоих этажей горел свет. Он припарковался, вылез из машины и посмотрел в сторону станции метро. Там они собирались темными вечерами в начале осени. Сигген, Туре, Кристиан, Торкиль, Эйстейн и Харри. Это был постоянный состав команды, воровавшей яблоки в чужих садах. Как правило, они на велосипедах совершали марш-бросок в Нордстранн, где и яблоки были крупнее, и шансов меньше, что местные жители знают их родителей. Сигген первым перелезал через ограду, Эйстейн оставался на стрёме. Харри как самому высокому доставались самые высокие яблони. Но однажды они поленились ехать так далеко и совершили рейд по соседству.

Харри бросил взгляд на фруктовый сад на другой стороне улицы.

Они уже наполнили карманы, как вдруг Харри обнаружил, что на них кто-то смотрит из освещенного окна второго этажа. Смотрит и молчит. Это был Диез.

Харри открыл ворота и подошел к двери. «Йорген и Кристина Лённ» было написано на фарфоровой табличке над двумя кнопками. Харри нажал верхнюю.

Беате отозвалась только на второй звонок.

Она спросила, хочет ли он чаю, но он покачал головой. Она исчезла на кухне, а он сбросил обувь в прихожей.

— А почему на дверной табличке до сих пор имя твоего отца сохранилось? — спросил он, когда она вошла в комнату с одной чашкой в руках. — Чтобы посторонние знали, что в доме есть мужчина?

Она пожала плечами и опустилась в глубокое кресло:

— Да мы об этом даже и не думали. Она там так долго висит, что мы ее уже не замечаем.

— М-м, — Харри сложил руки вместе. — В сущности, я как раз об этом и хотел поговорить.

— О табличке?

— Нет, о дизосмии. Когда не чувствуешь трупного запаха.

— Что ты имеешь в виду?

— Я вчера стоял у себя в прихожей и читал сообщение. Которое мне прислал убийца Анны. С ним в точности как с вашей табличкой. Чувствовать чувствуешь, а мозгом не воспринимаешь. Это как при дизосмии. Распечатка висела там так долго, что я перестал ее замечать. Так же, как и нашу с Сестренышем фотографию. Когда она исчезла, я почувствовал, что что-то изменилось, но не понял, что именно. И знаешь почему?

Беате покачала головой.

— Потому что у меня не было повода посмотреть на все происшедшее под другим углом зрения. Я видел только то, что предполагал увидеть. Но вчера кое-что произошло. Али рассказал, что в тот вечер видел со спины какую-то женщину у входа в подвал. И до меня дошло: я ведь с самого начала, не отдавая себе в этом отчета, исходил из того, что Анну убил мужчина. А ложное предположение заставляет тебя идти по ложному следу, и ты даже не рассматриваешь другие варианты. А благодаря рассказу Али я посмотрел на этот текст новым взглядом.

Беате сделала брови домиком:

— Ты хочешь сказать, что Анну Бетсен убил не Альф Гуннеруд?

— Ты знаешь, что такое анаграмма? — спросил Харри.

— Перестановка букв для…

— Убийца Анны снова оставил для меня патрин. В данном случае анаграмму. Я увидел это в зеркале. Оказалось, текст подписан женским именем. В зеркальном отражении. Я отослал текст Эуне, а тот связался со специалистом, разбирающимся в когнитивной психологии и языке. Он однажды по одному предложению в письме с угрозами сумел определить пол и возраст автора и даже район, откуда тот родом. На сей раз он заключил, что автору от двадцати до семидесяти лет, а вот пол и место, откуда он родом, определить не смог. Иными словами, не шибко он мне помог. Правда, с одной оговоркой. Он все-таки полагает, что, вероятнее всего, письмо писала женщина. На основании одного-единственного слова. Там написано «ваши полисмены» вместо обычного «вы в полиции» или «ваши полицейские». Он считает, что отправитель подсознательно употребил это английское слово, противопоставив себя мужчинам. Ведь «полисмены» может означать только мужчин.

Харри откинулся на спинку стула.

Беате отставила чашку:

— По правде говоря, не готова сказать, что ты меня убедил, Харри. Какая-то неизвестная женщина в подъезде, кодовое слово, означающее женское имя, если прочитать его с конца, и психолог, полагающий, что Альф Гуннеруд употребил слово, больше свойственное женщинам.

— М-м, — кивнул Харри. — Согласен. Но сперва я собирался рассказать, что навело меня на след. И прежде чем поведать тебе, кто убил Анну, я хотел спросить, не сможешь ли ты помочь мне разыскать кое-кого из пропавших без вести.

— Разумеется. Но почему ты ко мне обращаешься? Разве поиск пропавших входит…

— Да, — грустно улыбнулся Харри. — Поиск пропавших — это твоя забота.

Глава 43

Рамона

Харри нашел Вигдис Албу на пляже: обхватив руками колени и вглядываясь в воды фьорда, она сидела в той же нише в скале, где он спал в ту ночь. В утренней дымке солнце походило на свое бледное отражение. Грегор выбежал Харри навстречу, виляя хвостом. Было время отлива, в воздухе чувствовался запах водорослей и нефти. Харри присел на камень у нее за спиной и достал сигарету.

— Это ты его нашел? — спросила она, не оборачиваясь. Харри прикинул, сколько времени она его ждала.

— Их было много, — ответил он, — и я среди них.

Она убрала прядку волос, развевавшуюся на ветру у нее перед глазами.

— И я тоже. Но это было давным-давно. Можешь мне не верить, но когда-то я любила его.

Харри щелкнул зажигалкой:

— А почему мне вам не верить?

— Да верь чему хочешь. Не каждому человеку дана способность любить. Мы — и они, — может, и верят, что могут, но это не так. Они могут выучить жесты, реплики, последовательность шагов — и все. Кое-кто из них даже горазд дурачить нас долгое время. Но меня поражает не то, что они не могут, а то, что не хотят. Зачем напрягаться, чтобы ответить на чувство, им вовсе не знакомое? Ты понимаешь, констебль?

Харри не ответил.

— А может, они просто боятся, — сказала она и повернулась к нему, — боятся посмотреть в зеркало и увидеть в нем карликов.

— О ком вы говорите, фру Албу?

Она снова повернулась лицом к заливу:

— А кто его знает? Может, об Анне Бетсен. Об Арне. О себе самой. Такой, какою стала.

Грегор лизнул Харри руку.

— Я знаю, как убили Анну Бетсен, — сказал Харри. Он смотрел ей в спину, но никакой реакции не заметил. Он зажег сигарету со второй попытки. — Вчера после обеда из криминалистической лаборатории мне передали результаты исследования четырех стаканов с кухонного стола Анны Бетсен. На них и мои отпечатки. Я, очевидно, пил колу. Но никогда в жизни не додумался бы запивать ею вино. А один из винных бокалов оказался чист. И самое интересное, что в стакане из-под колы обнаружены следы гидрохлорида морфина, обычно именуемого морфием. Вам известно, как действуют большие дозы морфия, не так ли, фру Албу?

Она посмотрела на него. А потом медленно покачала головой.

— Неужели? — сказал Харри. — Полный коллапс и потеря памяти с момента приема, сильная рвота и головная боль после возвращения сознания. Иными словами, такие же симптомы, как при глубоком опьянении. И так же, как рогипнол, используется насильниками для усыпления жертвы. А нас изнасиловали. Всех. Не так ли, фру Албу?

Над ними раздался скрежещущий крик чайки.

— Опять вы? — сказала Астрид Монсен, издала короткий нервный смешок и впустила его в квартиру. Они прошли в кухню, и хозяйка сразу засуетилась, стала заваривать чай, поставила на стол торт, купленный в «Кондитерской Хансена», по ее словам, на случай, если кто в гости заглянет. Харри же бормотал какие-то банальности насчет выпавшего вчера снега, сокрушался, что мир сильно не изменился, хотя всем казалось, что он должен рухнуть вместе с башнями Всемирного торгового центра на телеэкранах. И только когда она разлила чай и села, он спросил, как она относилась к Анне. Астрид застыла с открытым ртом.

— Вы ее ненавидели?

В наступившей затем тишине было слышно, как в другой комнате звякнул компьютер.

— Нет, не то слово, — она сжала в руках огромную кружку с зеленым чаем. — Просто она была… другая.

— Какая — другая?

— Ее жизнь. Манера держаться. Она умела быть такой… такой, какой хотела быть.

— А вам это не нравилось?

— Я… не знаю. Нет, наверно, все-таки не нравилось.

— Почему?

Астрид Монсен посмотрела на него долгим взглядом. Улыбка порхала у нее в глазах, словно бабочка.

— Тут не то, что вы думаете, — сказала она. — Я завидовала Анне. Восхищалась ею. Бывали дни, когда я мечтала стать такой, как она. Она была моей противоположностью. И вот я сижу сейчас здесь, а она…

Астрид уставилась взглядом в окно:

— Она одевалась так, будто оставалась обнаженной, и так выходила в мир, эта Анна. Мужчины появлялись и уходили, она знала, что ей их не удержать, и все-таки любила. Она не умела писать маслом, но выставляла свои картины на всеобщее обозрение. Со всеми она разговаривала так, будто имела основание считать, что она им нравится. И со мной тоже. Случались дни, когда мне казалось, что она украла характер, которым по идее должна была обладать я. Но я знала — нам вместе в этом мире места нет, и мне следует дожидаться своей очереди. — Она снова засмеялась нервным смехом. — Но вот она умерла. И тогда обнаружилось, что я ошиблась. Я не могу стать ею. И никто не может стать ею сейчас, — она перевела взгляд на Харри. — Нет, я не ненавидела ее. Я ее любила.

Харри почувствовал, как у него застучало в затылке.

— Вы можете рассказать, что же все-таки произошло в тот вечер, когда вы подобрали меня на лестнице?

На губах у нее загуляла улыбка, точно свет в неисправной люминесцентной лампе, а в глазах заплясали счастливые огоньки. У Харри появилось ощущение, что он был плотиной, которую едва не прорвало.

— Вы были ужасны, — прошептала она, — но не отвратительны.

Харри поднял бровь:

— М-м. Когда вы меня подняли, от меня разило перегаром?

Она удивилась, как будто такая мысль ей вообще в голову не приходила:

— Нет. Совсем нет. От вас вообще не пахло.

— Ничем?

Она густо покраснела:

— Ничем… особенным.

— Я на лестнице ничего не потерял?

— А что вы могли потерять?

— Мобильный телефон и ключ.

— Какой ключ?

— Вот об этом-то я и хотел у вас спросить.

Она покачала головой:

— Мобильного телефона не было. А ключ я подобрала и положила обратно вам в карман. А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что я знаю, кто убил Анну. Просто сначала хотел перепроверить некоторые факты.

Глава 44

Патрин

На следующий день растаяли последние остатки выпавшего два дня назад снега. На утренней планерке Иварссон подтвердил: продвинуться в расследовании дела Забойщика им легче всего, если он пойдет на очередное ограбление, на что они все надеются. Однако предположение Беате о том, что Забойщик все время сокращает промежутки между ограблениями, к сожалению, не оправдалось. К всеобщему удивлению, Беате не обратила особого внимания на скрытую критику в свой адрес, но уверенно повторила, что Забойщик обязательно предпримет новую попытку и это только вопрос времени.

Вечером того же дня на парковку перед Музеем Мунка въехал полицейский автомобиль. Из машины вышли четверо мужчин — двое в полицейской форме и еще двое в штатском, которые, как могло показаться издалека, шли под руку.

— Извини за меры безопасности, — сказал Харри, показав глазами на наручники. — Но иначе мне бы разрешения на встречу не получить.

Расколь пожал плечами:

— По-моему, Харри, то, что мы скованы одной цепью, больше угнетает тебя, чем меня.

Процессия проследовала через парковку в сторону футбольного поля и жилых вагончиков. Харри знаком велел полицейским подождать их, а потом они с Расколем вошли в вагончик.

Симон уже ждал их. Он поставил на стол бутылку кальвадоса и три стаканчика. Харри покачал головой, расстегнул наручники и присел на диван-кровать.

— Странно снова здесь оказаться?

Расколь не ответил, и Харри дал ему возможность осмотреться. Харри видел, как его взгляд остановился на фотографии двух братьев над кроватью, и ему показалось, что мягкие губы Расколя слегка дрогнули.

— Я обещал вернуться в «Ботсен» до полуночи, так что давай перейдем к делу, — сказал Харри. — Анну убил не Альф Гуннеруд.

Симон бросил взгляд в сторону Расколя, который уставился на Харри.

— И не Арне Албу.

Наступила тишина, и Харри показалось, что шум движения на Финнмарк-гате усилился. Интересно, жалел ли Расколь, что не слышит его, когда ложился спать в камере? Что не слышит звуков с другой постели, не слышит ровного дыхания брата в темноте, не чувствует его запаха? Харри повернулся к Симону:

— Ты можешь оставить нас наедине?

Симон бросил взгляд на Расколя, и тот коротко кивнул. Симон закрыл за собой дверь. Харри сложил руки и поднял взгляд. Глаза у Расколя блестели, точно у него поднялась температура.

— Ты ведь предполагал, что так случится, верно? — тихо спросил Харри. Расколь сложил ладони, по-видимому, желая показать, что спокоен, но побелевшие кончики пальцев говорили об обратном.

— Анна, возможно, читала Сунь-Цзы, — сказал Харри, — и знала, что главный принцип любой войны — обман. Тем не менее она подсказала мне решение, вот только я не смог код разгадать. Она подписывалась так: Се, крестик, em и en. Она даже подсказала мне, что мне следует, чтобы понять значение букв, прочитать их задом наперед, как бы в зеркальном отражении, якобы потому, что так воспринимает их сетчатка глаза.

Расколь закрыл глаза. Казалось, он молится.

— Мать ее была красивая, но сумасбродная. И Анна такая же.

— По-моему, ты давно уже решил анаграмму, — сказал Харри. — Давай посмотрим: С, потом крестик, что означает ciss, то есть до-диез. Потом М и N. А теперь напиши всё буквами, и получится ciss-em-en. И прочти слово с конца: Nemessic. Nemesis. Немезида. Женщина-мститель. Воздает людям согласно их вине. Анна прямо об этом говорила. Это и есть ее шедевр. Благодаря которому ее будут помнить.

Харри сказал все это без всякого торжества в голосе. Просто с утвердительной интонацией. В тесном вагончике, казалось, стало еще теснее.

— Расскажи остальное.

— Да ты сам все можешь додумать.

— Расскажи! — прошипел Расколь.

Харри посмотрел на круглое, полностью запотевшее оконце над столом. Иллюминатор. Космический корабль. Ему вдруг представилось, как он протрет сейчас оконце и выяснится, что они в космосе, два одиноких астронавта, пересекающих туманность «Конская Голова» на борту летящего вагончика. И это было бы не более фантастично, чем история, которую ему предстояло рассказать.

Глава 45

The Art of War [71]

Расколь выпрямился, и Харри начал свой рассказ.

— Летом мой сосед Али Ниязи получил письмо, автор которого сообщал, что жил в этом доме несколько лет назад и вроде бы имеет задолженность по квартплате. Али в домовой книге такой фамилии не нашел и отписал, что поводов для беспокойства у него нет. Фамилия отправителя была Эриксен. Вчера я позвонил Али и попросил его найти то письмо. Оказалось, что отправитель проживал на Соргенфри-гате, семнадцать. Астрид же подтвердила, что летом на почтовом ящике Анны несколько дней висела еще одна табличка с фамилией Эриксен. Зачем ей понадобилось это письмо? Я позвонил в АО «Замки». Им действительно поступал заказ на изготовление дубликата ключа от моей квартиры. Мне переслали все бумаги по факсу. Я сразу же обратил внимание, что заказ сделан за неделю до смерти Анны. Причем заказ был подписан Али, председателем нашего жилтоварищества и ответственным за изготовление дубликатов. Подпись на бланке заказа была подделана бездарно. Как будто бездарная художница пыталась срисовать подпись, к примеру, с присланного ей письма. Но в мастерской подпись сочли подлинной и заказ на изготовление дубликата ключа от квартиры Харри Холе немедленно передали в «Триовинг». Однако Харри Холе должен был сам явиться в мастерскую, предъявить удостоверение личности и оставить расписку о получении дубликата. Он так и сделал. Полагая, что расписался за запасной ключ от квартиры Анны. Помереть можно со смеху, верно?

Судя по выражению лица Расколя, он вполне держал удар.

— В промежутке между той встречей и обедом в последний вечер она все подготовила. Заказала абонемент на номер мобильного Харри Холе на одном из серверов в Египте и внесла в ноутбук тексты всех сообщений, запрограммировав даты и время их отсылки. Как-то днем она проникла в подвал и отыскала мой чулан. Тем же ключом она открыла дверь моей квартиры: ей нужно было что-нибудь из моих личных вещей, то, что я бы сразу признал. Чтобы потом оставить эту вещь в квартире Гуннеруда. Она остановилась на моей с Сестренышем фотографии. Следующим пунктом программы значилось посещение своего прежнего любовника и толкача. Вполне возможно, Альф Гуннеруд слегка удивился, увидев ее вновь. Чего она хотела? Наверное, купить или одолжить у него пистолет. Ведь она знала, что у него есть пушка, один из тех пистолетов со сбитыми номерами, которыми в тот момент Осло был буквально завален. Она пошла в туалет, а он в это время достал из тайника «бepeттy-M92F». Вероятно, он думал, что Анна у него подольше задержится, но. выйдя из туалета, она вдруг заторопилась и сказала, что ей пора. В любом случае мы можем представить себе, что именно так и было.

Расколь стиснул челюсти, так что губы у него, как заметил Харри, стали тоньше. Харри откинулся на спинку дивана:

— Потом, согласно плану, ей предстояло проникнуть в загородный дом Албу и оставить запасной ключ от своей квартиры в ящике ночного столика. Особых трудностей это не представляло, ведь она знала, что ключ от входной двери находится в фонаре. Кроме того, она вырвала из фотоальбома фотографию Вигдис с детьми и взяла ее с собой. На этом подготовка окончилась. Теперь оставалось только ждать. Ждать, что Харри придет на обед. В меню значились ямс с японе-чили и кола с гидрохлоридом морфина. Последний ингредиент пользуется особой популярностью среди насильников, поскольку он летуч, относительно безвкусен, его легко отмерить и действует он предсказуемо. Жертва просыпается с провалом в памяти и во всем винит алкоголь, переживая все симптомы жуткого похмелья. И в каком-то смысле можно сказать, что меня изнасиловали. У меня был такой густой туман в башке, что ей не составило никакого труда вытащить из моего кармана мобильный, а потом вытолкать меня за дверь. Когда я уехал, она последовала за мной, проникла в мой чулан в подвале и подключила мобильник к ноутбуку. Вернувшись домой, она проскользнула по лестнице к себе. Астрид Монсен слышала ее шаги, но решила, что это была фру Гундерсен с четвертого этажа. Тем самым она полностью подготовила свой последний выход, прежде чем самой написать эпилог. Она, разумеется, исходила из того, что я так или иначе займусь ее делом, назначит меня начальство или нет, и поэтому приготовила для меня еще два предупредительных знака. Она взяла пистолет правой рукой, ведь я знал, что она левша. А еще положила фотографию в туфлю.

Губы у Расколя дрогнули, но он не произнес ни звука.

Харри провел рукой по лицу:

— Последний мазок на свой шедевр она нанесла, нажав на спуск.

— Но почему? — прошептал Расколь.

— Анна была человеком крайностей. Она решила отомстить всем, кого считала виновными в том, что утратила смысл своей жизни. Любовь. А виновными были Албу, Гуннеруд и я. И вы, то есть семья. Говоря коротко, победила ненависть.

— Bullshit,[72] — сказал Расколь.

Харри обернулся, сорвал со стены фотографию Расколя и Стефана и положил ее на середину стола:

— Ведь в вашей семье всегда побеждала ненависть, не так ли, Расколь?

Расколь запрокинул голову, осушил стакан и широко улыбнулся.

События следующих секунд отложились в памяти Харри точно при ускоренной съёмке. По истечении этих секунд он оказался лежащим на полу в железных объятиях Расколя, обхватившего его за шею. Глаза жег выплеснутый в лицо кальвадос, от его вони было не продохнуть, а к горлу приставлена бутылка с отбитым горлышком.

— Знаешь, что может быть хуже высокого давления, Спиуни? — прошептал Расколь. — Только слишком низкое. Так что лежи тихо.

Харри сглотнул и попытался что-то сказать, но Расколь еще сильнее сжал ему горло, и он смог только застонать.

— Сунь-Цзы весьма прозрачно говорит о любви и ненависти, Спиуни. В войне побеждают и ненависть, и любовь. Они неразделимы, точно сиамские близнецы. А проигрывают ярость и сочувствие.

Расколь еще больше усилил хватку.

— Моя Анна никогда бы не выбрала смерть, — голос его дрогнул. — Она любила жизнь.

Харри наконец-то удалось произнести, вернее, прошипеть несколько слов:

— Так же — как — ты — свободу?

Расколь чуть ослабил хватку, и Харри с хрипом наполнил воздухом ноющие легкие. Стук собственного сердца отдавался у него в голове. Но по крайней мере, он снова слышал шум проезжавших мимо машин.

— Ты сделал выбор, — прохрипел Харри. — Ты сдался властям, чтобы искупить вину. Никто тебя не понял, но это твой выбор. То же самое сделала Анна.

Харри попытался пошевелиться, но Расколь сильнее прижал бутылку к его горлу:

— У меня на то были свои причины.

— Я знаю, — сказал Харри, — инстинкт искупления вины столь же силен, как и инстинкт мщения.

Расколь не ответил.

— А ты знаешь, что Беате Лённ тоже сделала свой выбор? Она поняла, что ничто уже не вернет ей отца. Ярость ее прошла. Она просила передать тебе привет и сказать, что прощает тебя. — Осколок царапнул его по коже. Раздался такой звук, словно рядом кто-то писал на грубой бумаге. Медленно выписывая свои последние слова. И оставалось только поставить точку. — Так что теперь твой черед выбирать.

— Между чем выбирать, Спиуни? Оставить тебе жизнь или нет?

Харри перевел дыхание, стараясь не терять выдержки:

— Освободить Беате Лённ. Рассказать, что же произошло в тот день, когда ты застрелил ее отца. И освободить себя самого.

— Самого? — Расколь засмеялся своим легким смехом.

— Я нашел его, — сказал Харри. — То есть его нашла Беате Лённ.

— Нашла кого?

— Он живет в Гётеборге.

Смех Расколя мгновенно оборвался.

— Уже девятнадцать лет, — продолжил Харри. — С той самой поры, как узнал, кто настоящий отец Анны.

— Ты лжешь! — крикнул Расколь и занес руку с бутылкой над его головой. У Харри пересохло во рту, он закрыл глаза. А когда снова открыл, встретил остекленевший взгляд Расколя. Оба тяжело дышали.

Расколь прошептал:

— А… Мария?

Харри сумел заговорить только со второй попытки:

— От нее нет никаких известий. Кто-то говорил Стефану, что несколько лет назад ее видели вместе с бродячим табором в Нормандии.

— Стефану? Ты говорил с ним?

Харри кивнул.

— С чего бы это он стал говорить с таким спиуни, как ты?

Харри попытался пожать плечами, но у него не получилось:

— Сам у него спроси.

— Спроси… — Расколь недоверчиво уставился на Харри.

— Симон привез его вчера. Он в соседнем вагончике. У полиции к нему есть претензии, но у наших ребят указание не трогать его. Он хочет поговорить с тобой, Расколь. Так что тебе выбирать.

Харри просунул ладонь между шеей и острым краем бутылки. Но Расколь на сей раз не пытался помешать ему подняться. Только спросил:

— Зачем ты это сделал, Спиуни?

Харри пожал плечами:

— Ты позаботился о том, чтобы суд в Москве не отнял у Ракели Олега. А я даю тебе шанс не потерять единственного оставшегося из твоих. — Он положил наручники на стол. — Независимо от твоего выбора, считаю, что мы квиты.

— Квиты?

— Ты помог мне с женой и сыном. А я тебе — с братом.

— Я слышал, что ты сказал. Но что это значит?

— Это значит, что я выложу все, что мне известно об убийстве Арне Албу. И мы будем преследовать тебя всеми возможными способами.

Расколь поднял бровь:

— Тебе проще не впутывать меня в это дело, Спиуни. Сам знаешь, вам на меня ничего не повесить, так зачем же стараться?

— Затем, что мы полицейские, — ответил Харри, — а не хихикающие наложницы.

Расколь долго смотрел на него. Потом коротко кивнул.

В дверях Харри оглянулся. Согнувшись, худощавый человек сидел за пластиковым столом, и тень скрывала его лицо.

— Времени у вас до полуночи, Расколь. В полночь ребята отвезут тебя обратно.

Сирена «скорой» прорезала шум уличного движения на Финнмарк-гате, то повышая, то понижая звук, словно пыталась отыскать верный.

Глава 46

Медея

Харри осторожно толкнул дверь в спальню. Он словно бы почувствовал запах ее духов, но такой слабый, что, возможно, он просто всплыл у него в памяти. Огромная кровать возвышалась посреди комнаты, словно древнеримская галера. Харри сел на матрас, положил руки на прохладное белоснежное белье, закрыл глаза и почувствовал, что он словно бы покачивается на длинных ленивых волнах. Здесь ли Анна ждала его в тот вечер? Раздался резкий звонок. Он посмотрел на часы. Ровно семь. Это оказалась Беате. Эуне позвонил пару минут спустя. Лицо его с двойным подбородком порядком покраснело после подъема по лестнице. Тяжело дыша, он поздоровался с Беате, и они втроем прошли в гостиную.

— Значит, ты можешь определить, кто изображен на этих портретах? — спросил Эуне.

— Арне Албу, — сказала Беате и показала на портрет с левой стороны. — Альф Гуннеруд в центре и Харри — справа.

— Блестяще! — восхитился Эуне.

— А, ерунда, — возразила Беате. — Муравей различает всех своих собратьев по куче. Пропорционально весу тела веретеновидная извилина у него работает гораздо эффективнее моей.

— Боюсь, по отношению к моему весу эффективность моей извилины близится к нулю, — сказал Эуне. — Ты что-нибудь можешь разглядеть, Харри?

— Сейчас, по крайней мере, чуть больше, чем когда Анна показывала мне их в первый раз. Я знаю, что этих троих она обвиняет, — Харри кивнул на женщину с тремя светильниками: — Немезида, богиня возмездия и справедливости.

— Которую римляне слямзили у греков, — подхватил Эуне, — оставили весы, заменили кнут на меч, завязали ей глаза и назвали богиней правосудия. — Он подошел к торшеру. — Когда примерно за шесть сотен лет до Рождества Христова начали понимать, что система кровной мести действует неэффективно, и решили сделать возмездие не личным, а общественным делом, именно эта женщина стала олицетворением современного правового государства, — он провел рукой по прохладной бронзовой женской фигурке. — Холодная справедливость. Слепое возмездие. Наша цивилизация покоится у нее на руках. Разве она не красива?

— Красива, как электрический стул, — сказал Харри. — Месть Анны нельзя назвать слепой.

— Она была и слепая и осознанная, — поправил его Эуне. — Преднамеренная и бессознательная. Анна была, по-видимому, весьма чувствительной натурой. Очевидно, с нарушениями психики, но мы все такие, в сущности, речь идет только о серьезности этих нарушений.

— И какие нарушения были у нее?

— Я же ее никогда не видел, так что могу только догадываться.

— Тогда догадывайся, — сказал Харри.

— Раз уж мы заговорили о древних богах, то, надеюсь, вы слышали о Нарциссе, греческом юноше, который настолько влюбился в свое зеркальное отражение, что был не в силах от него оторваться. В психологии понятие «нарциссист» ввел Фрейд. Оно означает человека самовлюбленного, с преувеличенным сознанием собственной исключительности, помешанного на мысли о том, что он должен добиться величайших успехов. У нарциссистов потребность в отмщении тем, кто ущемил их самолюбие, зачастую превалирует над всеми другими потребностями. Это так называемое «нарциссическое неистовство». Американский психоаналитик Хайнц Кохут описал, как такая личность любыми средствами пытается отомстить за уязвленное самолюбие, даже в тех случаях, когда нам кажется, что речь идет о сущем пустяке. Например, выраженное отрицание повседневности обычно приводит к тому, что человек с маниакальным упорством стремится воссоздать внутреннее равновесие, пусть это в конечном счете и повлечет за собой смерть.

— Смерть кого? — спросил Харри.

— Да кого угодно.

— Но это же безумие! — воскликнула Беате.

— Ну, я в сущности об этом и говорю, — отрезал Эуне.

Они прошли в столовую. Эуне попробовал присесть на один из старых стульев с прямыми спинками, стоящих у длинного узкого дубового стола:

— Таких больше не делают.

— Но неужели она лишила себя жизни только для того… чтобы отомстить? — простонала Беате. — Есть ведь и другие способы.

— Разумеется, — согласился Эуне. — Но самоубийство зачастую само по себе есть месть. С целью вызвать у тех, кто тебя предал, чувство вины. Анна просто сделала на шаг больше, чем необходимо. Кроме того, есть все основания полагать, что она на самом деле не хотела больше жить. Она была одинока, изгнана из семьи, ей не везло в любви. Карьера художницы не задалась, она прибегла к помощи наркотиков, но это не могло решить ее проблем. Короче говоря, это была глубоко разочарованная и несчастная женщина, и она, хладнокровно все обдумав, предпочла самоубийство. И месть.

— Вовсе не думая о морали? — спросил Харри.

— Вопрос о морали, конечно, интересный. — Эуне сложил руки на груди. — Ведь общество налагает на нас моральную обязанность жить и потому отвергает суицид. Но Анна явно восхищалась античностью и, не исключено, придерживалась мнения древнегреческих философов: человек волен решать сам, когда ему умирать. Ницше тоже полагал, что человек имеет полное моральное право лишить себя жизни. Он даже использовал термин «Freitod», то есть «добровольная смерть». — Эуне поднял указательный палец. — Но перед ней возникла другая дилемма. А именно — жизнь или месть. В любом случае Анна исповедовала христианскую этику, а она запрещает мстить. Парадокс, разумеется, состоит в том, что христиане верят в бога, который сам по себе — грозный мститель. Если ты что-то делаешь наперекор ему, значит, гореть тебе вечно в аду, а такое возмездие несоизмеримо с величиной греха, скорее это дело Международной амнистии. И если…

— А может, это просто ненависть?

Эуне и Харри повернулись к Беате. Она испуганно посмотрела на них, словно эти слова сорвались с ее губ по ошибке.

— Мораль, этика, — прошептала она. — Жизнелюбие. Любовь. И все же сильнее всего ненависть.

Глава 47

Свечение моря

Харри стоял у открытого окна и слушал далекий вой сирены «скорой», медленно утопавший в шуме Котловины.[73] Дом, унаследованный Ракелью от отца, высоко возвышался над ней, и Харри как на ладони видел происходящее там, под световым покровом, правда, лишь то, что мог разглядеть среди стоящих в саду огромных деревьев. Он любил этот вид. Мысль о том, сколько уже лет они растут здесь, успокаивала его. И о городских огнях, свет которых напоминал морское свечение. Морское свечение Харри видел лишь раз в жизни, когда дед однажды ночью взял его с собой в лодку, собираясь на ловлю крабов в районе Свартхольмена. Всего одна ночь. Но этот вид он не забывал никогда. Одна из картин, с каждым годом становившихся в памяти все более ясными и реальными. Так было далеко не со всеми его воспоминаниями. Сколько ночей он провел с Анной на этой кровати, сколько раз на борту судна капитана Эспера они отправлялись в плавание по бурным волнам? Ему и не вспомнить. А вскоре и все остальное забудется. Печально? Да. Печально, но необходимо.

И все же две картины, связанные с именем Анны, никогда, он знал это наверняка, никогда не изгладятся у него в памяти. Две почти одинаковые картины. Ее густые волосы веером разбросаны по подушке, глаза широко распахнуты, одной рукой она крепко сжимает белую-белую простыню. Разница только в положении пальцев другой руки. В первом случае они сплетены с его пальцами. А в другом — сжимают рукоять пистолета.

— Ты окно не закроешь? — услышал он за спиной голос Ракели. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, с бокалом красного вина. Олег уже отправился спать, довольный своей первой победой над Харри в тетрис, — Харри уже боялся, что его эра безвозвратно канула в прошлое.

Новости не содержали никаких новостей. Набившие оскомину рефрены: крестовый поход на Восток, возмездие Западу. Они выключили телевизор и поставили пластинку «Стоун Роузес»,[74] которую Харри, к своему изумлению и удовольствию, обнаружил в ее собрании. Времена юности. Тогда больше всего поднимали ему настроение наглые английские пацаны с гитарами и театрализованными эффектами. Теперь ему нравились «Kings of Convenience»,[75] мелодии у них пусть и медленные, но хоть чуть-чуть не такие заунывные, как у Донована.[76] И «Стоун Роузес» на малой громкости. Печально, но факт. А возможно, необходимо. Жизнь развивается словно по спирали. Он закрыл окно и дал самому себе обещание при первой возможности взять с собой Олега в море ловить крабов.

— «Down, down, downs, — слышалось из динамиков бормотание «Стоун Роузес». Ракель нагнулась вперед и отхлебнула вина.

— Это древняя история, — прошептала она. — Два брата влюблены в одну женщину, это ведь само по себе сюжет для трагедии.

Они сплели руки и молча прислушивались к дыханию друг друга.

— Ты любил ее? — спросила она.

Харри долго думал, прежде чем ответить:

— Не помню. Я тогда жил… как в тумане.

Она погладила его по щеке:

— Знаешь, какая мысль меня угнетает? Что эта женщина, которую я никогда не встречала и не видела, пробралась в твою квартиру и видела нас троих на фотографии из Фрогнерсетерена на твоем зеркале. И при этом знала, что все разрушит. А ведь вы, судя по всему, любили друг друга.

— М-м. Она спланировала все еще до того, как узнала о вас с Олегом. Подпись Али оказалась у нее еще летом.

— Кстати, представь себе, как ей, левше, трудно было подделать подпись.

— А я об этом даже не думал. — Он обхватил голову руками. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Что, если мне попросить отца сдать нам на лето дом в Ондальснесе? Погода там обычно дерьмовая, но зато есть эллинг и весельная лодка — от деда остались.

Ракель засмеялась, и Харри прикрыл глаза. Он любил ее смех. И подумал, что, если больше не наделает глупостей, ему, возможно, повезет слышать этот смех еще очень долго.

Харри проснулся будто от толчка. Вскочил с постели, пытаясь унять дыхание. Ему что-то приснилось, но сон не запомнился. Сердце колотилось так, словно вместо него установили какой-то бешеный барабан. То ли он снова оказался под водой в бассейне в Бангкоке? Или перед убийцей в люксе сасовского отеля? Голова разламывалась.

— Что случилось? — пробормотала в темноте Ракель.

— Ничего, — прошептал Харри. — Спи!

Он прошел в ванную и выпил стакан воды. Из зеркала на него смотрело осунувшееся, мертвенно-бледное лицо. За окном поднялся ветер. Ветви огромного дуба хлестали стену дома. Били его по плечам. Щекотали затылок, так что волосы встали дыбом. Харри снова наполнил стакан и медленно осушил его. Теперь он вспомнил. Вспомнил, что ему приснилось. Пацан, сидящий на краю крыши и болтающий ногами. Он не пошел на урок. Сочинения за него писал младший брат. Он показывал возлюбленной брата те места, где они играли детьми. Ему приснился сюжет трагедии.

Когда он снова забрался под одеяло, Ракель спала. Он уставился взглядом в потолок и стал ждать наступления предрассветных сумерек.

Часы на ночном столике показывали 05.03, когда он не выдержал, поднялся, позвонил в справочную и узнал номер домашнего телефона Жана Хуэ.

Глава 48

Генрих Ширмер

Беате проснулась после третьего звонка. Она повернулась на бок и посмотрела на часы. Четверть шестого. Она осталась в постели, решая, как лучше, — встать и послать его к дьяволу или притвориться, что ее нет дома. Раздался еще один звонок, такой настойчивый, что стало ясно — он не уймется.

Она вздохнула, встала с постели, надела халатик и подняла трубку домофона.

— Да?

— Сорри, что звоню так поздно. Или, вернее, рано.

— Убирайся к черту, Том.

Последовала долгая пауза.

— Это не Том, — произнес голос. — Это я, Харри.

Беате тихонько выругалась и нажала кнопку.

— Сил не было валяться без сна, — сказал Харри, войдя в квартиру. — Речь о Забойщике.

Он устроился на диване, а Беате меж тем исчезла в спальне.

— А история с Волером, как уже было сказано, меня совершенно не колышет, — крикнул он в открытую дверь спальни.

— Как ты сам говоришь, это уже было сказано, — крикнула она в ответ. — Кроме того, он отстранен.

— Я знаю. Меня вызывали на допрос в Службу внутренней безопасности на предмет моего участия в деле Альфа Гуннеруда.

Она вернулась в спальню в джинсах и белой майке с короткими рукавами и остановилась перед ним. Харри поднял на нее взгляд.

— Имелось в виду, что я его отстранила, — сказала она.

— Что-о?

— Он распоследнее дерьмо. Но хоть ты и прав, это еще не значит, что ты можешь рассказывать об этом каждому встречному.

Харри склонил голову набок и прикрыл один глаз.

— Мне повторить? — спросила она.

— Да нет, — ответил он, — мне кажется, я все понял. А если не каждому встречному, а другу?

— Кофе? — Беате не успела повернуться в сторону кухни, как ее лицо залилось краской. Харри поднялся и последовал за ней. У столика на кухне стоял только один стул. На стене висело деревянное плаке, на котором розовыми буквами была выведена одна из «Речей Высокого»:

Прежде чем в дом войдешь, все входы ты осмотри, ты огляди, — ибо как знать, в этом жилище недругов нет ли.[77]

— Ракель вчера вечером навела меня на две мысли, — сообщил Харри и прислонился к кухонному столу. — По ее словам, история о двух братьях, влюбленных в одну женщину, — это сюжет классической трагедии. А еще она удивилась, как левше Анне удалось скопировать подпись Али, вернее, каких трудов ей это стоило.

— Ну и что? — Она высыпала мерную ложечку кофе в кофеварку.

— Тронн Гретте дал нам несколько школьных тетрадей Льва, чтобы сравнить его почерк с почерком самоубийцы. Ты не помнишь, по какому предмету?

— В общем-то нет, помню только, что тетради были его, — я проверила. — Она налила в кофеварку воды.

— По норвежскому, — сказал Харри.

— Очень может быть, — согласилась она и повернулась к нему.

— А я знаю точно, — заявил Харри. — Я только что от Жана Хуэ из криминалистической лаборатории.

— Графолог? Посреди ночи?

— У него домашний офис, и он проявил понимание. Он сравнил черновики сочинений и предсмертную записку вот с этим, — Харри развернул лист бумаги и положил его на кухонный стол. — Кофе скоро будет?

— Ты что, торопишься?

— Нам всем надо поторопиться, — сказал Харри. — А ты проверь, пожалуйста, по новой те банковские счета.

В общем-то Эльсе Лунд, офис-менеджеру и одной из двух сотрудниц турбюро «Бразтур», довольно часто звонили по ночам клиенты. Кого-то ограбили в Бразилии, кто-то потерял паспорт и билет, вот они в отчаянии и набирали номер ее мобильного телефона, совершенно позабыв о разнице во времени. Потому, ложась спать, она прятала мобильник куда подальше. Тем более она была неприятно удивлена, когда в половине шестого утра зазвонил ее домашний телефон и голос на другом конце провода спросил, не может ли она немедленно прибыть на работу. Впрочем, она слегка смягчилась, когда тот же голос добавил, что звонят из полиции.

— Надеюсь, это вопрос жизни и смерти, — продолжила Эльсе Лунд.

— Именно, — произнес голос. — Скорее смерти.

Руне Иварссон, как обычно, первым появился на рабочем месте. Он посмотрел в окно. Он любил тишину, ему нравилось, что он один на всем этаже, но не в этом заключалась причина его раннего появления на работе. Просто до прихода остальных сотрудников он успевал прочитать полученные накануне вечером факсы и рапорты, а также просмотреть утренние газеты и таким образом обеспечить себе необходимое преимущество. Руководитель должен все держать под контролем, и значит, ему нужен наблюдательный пункт, своего рода капитанский мостик, откуда у него прекрасный обзор. И если его подчиненные время от времени выражали недоумение по поводу того, что руководство придерживает информацию, то это просто от недопонимания, ведь знание — власть, а руководство должно обладать властью, чтобы уметь правильно определить курс, который в конце концов приведет их всех в нужную гавань. Так что, собирая всю информацию, он просто-напросто заботился об их же благе. Поэтому и приказал всем, кто занимался делом Забойщика, направлять отчеты ему именно с целью собрать всю информацию в нужных руках, то есть в руках начальника отдела, и не тратить зря время на бесконечных планерках, призванных единственно создавать у подчиненных ощущение сопричастности. В данный момент ему было важнее всего проявить инициативу и умение действовать решительно и энергично. Ибо, хотя он и сделал все от него зависящее, чтобы поставить успешное завершение дела Льва Гретте себе в заслугу, чувствовалось все же, что авторитет его пошатнулся. Авторитет руководителя — это не вопрос личного престижа, а забота всего личного состава.

В дверь постучали.

— А я и не знал, Холе, что ты ранняя пташка, — сказал Иварссон заглянувшему в приоткрытую дверь бледному Харри и продолжил читать лежавший перед ним факс. Корреспондент одной ежедневной газеты прислал на согласование текст его интервью по делу Забойщика. Текст ему не слишком нравился. Нет, конечно, грубых искажений его слов он не обнаружил, но в журналистской версии они звучали так, будто он отвечал на вопросы уклончиво и как-то беспомощно. К счастью, фотографии получились хорошие.

— Тебе чего, Холе?

— Просто хотел сказать, что я созвал несколько человек на совещание на шестом этаже. Думал, тебе интересно будет послушать. Речь о так называемом ограблении банка на Бугстадвейен. Мы сейчас начинаем.

Иварссон оторвал глаза от факса и посмотрел на Харри:

— Значит, ты созвал совещание? Забавно. А кто, смею спросить, тебя уполномочил, Холе?

— Никто.

— Никто. — Иварссон издал короткий и резкий, словно крик чайки, смешок. — Тогда подымись наверх и предупреди, что совещание переносится на послеобеденное время. Мне массу отчетов надо прочитать именно сейчас. Понятно?

Харри медленно, словно тщательно обдумывая его слова, кивнул:

— Понятно. Но дело находится в ведении убойного отдела, и мы начинаем прямо сейчас. Приятного чтения.

Он повернулся, и в тот же миг Иварссон грохнул кулаком по столу:

— Холе! Какого дьявола ты спиной ко мне поворачиваешься, когда я с тобой разговариваю! Я здесь совещания назначаю. Особенно по делам об ограблении. Понятно? — Выделявшиеся на белом лице начальника отдела красные, влажные губы задрожали.

— Ты ведь слышал, Иварссон, что я сказал так называемое ограбление на Бугстадвейен.

— Ну и что ты, черт бы тебя побрал совсем, имеешь в виду? — почти взвизгнул Иварссон.

— А то, что на Бугстадвейен никогда никакого ограбления не было, — сказал Харри. — А было хорошо спланированное убийство.

Харри стоял у окна и разглядывал «Ботсен». За окном медленно и как бы неохотно, словно скрипящая телега, набирал ход день. Дождь над Экебергом и черные зонтики на Грёнланнслейрет. У него за спиной все уже собрались. Позевывающий Бьярне Мёллер словно бы утонул в конторском кресле. Улыбающийся шеф уголовной полиции болтал о чем-то с Иварссоном. Молчащий Вебер нетерпеливо скрестил руки на груди. Халворсен достал блокнот для записей. И нервная Беате Лённ с бегающим взглядом.

Глава 49

«Стоун Роузес»

Днем дожди прекратились. Свинцово-серые облака, сквозь которые иногда проглядывало солнце, вдруг разошлись в разные стороны, словно театральный занавес перед последним актом. Как выяснилось впоследствии, небо очистилось всего на несколько часов, а потом город уже окончательно накрыло серое зимнее одеяло. Так что Дисенгренда купалась в солнечных лучах, когда Харри в третий раз нажал кнопку звонка.

Звук раздался такой, будто в чреве квартиры рядного дома заурчало. С шумом распахнулось соседнее окно.

— Тронна нет, — прокаркал пожилой голос. Цвет лица у соседки Тронна слегка изменился и приобрел какой-то желтовато-коричневый оттенок, точно пальцы у заядлого курильщика. — Бедняжка, — добавила она.

— А где он? — спросил Харри.

В ответ она возвела очи к небу и показала большим пальцем себе за спину.

— На теннисном корте?

Беате сразу же направилась в ту сторону, но Харри не сдвинулся с места.

— Я тут вспомнил нашу последнюю беседу, — сказал Харри. — О пешеходном мостике. Вы сказали, эта история всех ошарашила, ведь он был такой тихий и вежливый мальчик.

— Ну?

— И все в Гренде знали, что это его рук дело.

— Мы ведь видели, как он в то утро возвратился оттуда на велосипеде.

— В красной куртке?

— Да.

— Лев?

— Лев? — Она засмеялась и покачала головой. — Да не Льва я имела в виду. Он, конечно, на всякое был горазд, но зла никому не делал.

— О ком же вы тогда говорите?

— О Тронне. Я о нем все время говорила. Я же сказала, что домой он вернулся совсем бледный. Он ведь вида крови не выносит.

Нежданно задул ветер. С запада начали наступление на голубое небо сизые, похожие на воздушную кукурузу облака. Порыв ветра покрыл рябью лужицы на красной грунтовой площадке и стер отражение Тронна Гретте, подбросившего мяч для очередной подачи.

— Привет! — крикнул Тронн и ударил по мячу, который медленно полетел над площадкой. Облачко белого мела взметнулось над кортом и было мгновенно рассеяно ветром, когда мяч ударился о линию квадрата и отскочил очень высоко, не дав воображаемому противнику по другую сторону сетки ни малейшего шанса его принять.

Тронн повернулся к стоявшим за стальной сеткой Харри и Беате. На нем были белая тенниска, белые теннисные шорты, белые гольфы и белые кроссовки.

— Отлично, не правда ли? — улыбнулся он.

— Пожалуй, — подтвердил Харри.

Тронн улыбнулся еще шире, заслонил глаза ладонью и посмотрел на небо:

— Похоже, облака обложные. Чем могу служить?

— Тем, что отправишься с нами в Управление.

— В Управление? — Он с изумлением посмотрел на них. То есть попытался изобразить изумление. Уж слишком театрально он выпучил глаза, да и в голосе прозвучали притворные нотки, чего никогда не случалось во время их предыдущих бесед. Тон был преувеличенно низкий, а в конце вдруг резко повысился: «Управление?» Харри почувствовал, что волосы у него на затылке зашевелились.

— И немедленно, — сказала Беате.

— Именно так, — Тронн кивнул, как будто только что до него дошла какая-то мысль. — Разумеется, — он направился к скамейке, где из-под серого плаща выглядывало несколько теннисных ракеток. Подошвы его кроссовок шуршали по корту.

— Он себя не контролирует, — прошептала Беате. — Я надену на него наручники.

— Не… — начал было Харри и схватил ее за руку, но она уже открыла дверцу в ограждении и ступила на корт. Время будто внезапно расширилось, раздулось, точно воздушная подушка автомобиля, и прижало Харри к земле так, что он и пошевелиться не мог. Сквозь сетку он видел, как Беате схватила пристегнутые к поясу наручники. Он слышал шуршание кроссовок Тронна по корту. Тронн шел мелкими шажками, словно астронавт. Харри непроизвольно сунул руку в наплечную кобуру под курткой.

— Гретте, я сожалею… — успела произнести Беате, когда Тронн подошел к скамейке и просунул руку под серый плащ. Время внезапно задышало, съеживаясь и расширяясь в едином движении. Харри обхватил рукоять пистолета, но он знал, что пройдет целая вечность, прежде чем он достанет оружие, зарядит его, снимет с предохранителя и прицелится. Под поднятой рукой Беате промелькнул отраженный солнечный луч.

— Я тоже, — сказал Тронн и прижал к плечу оливково-зеленую с вороненой вставкой винтовку AG-3. Беате отшатнулась.

— Милочка, — тихо произнес Тронн, — если хочешь прожить еще несколько секунд, стой спокойно и не рыпайся.

— Мы ошиблись, — Харри оторвал взгляд от пейзажа за окном и повернулся лицом к собравшимся. — Лев не убивал Стине Гретте. Ее убил собственный супруг, Тронн Гретте.

Начальник Управления уголовной полиции и Иварссон прекратили беседу, Мёллер выпрямился на стуле, Халворсен перестал записывать, и даже с лица Вебера сползла скучающая маска.

Затянувшееся молчание наконец-то прервал Мёллер:

— Этот бухгалтер?

Харри кивнул в сторону недоверчиво смотревших на него коллег.

— Но это невозможно, — произнес Вебер. — У нас запись из «Севен-элевен», у нас отпечатки пальцев на бутылке из-под колы, в общем никаких сомнений, что преступник Лев Гретте, нет.

— И предсмертная записка, — добавил Иварссон.

— И если я правильно помню, Льва Гретте опознал на видео сам Расколь, — дополнил начальник Управления уголовной полиции.

— Похоже, дело довольно ясное, — заметил Мёллер. — И раскрытое.

— Дайте же мне рассказать, — возразил Харри.

— Да уж, будь так любезен, — сказал шеф уголовной полиции.

Тучи продолжали расползаться и теперь, словно черная армада, плыли над Акерской больницей.

— Не делай глупостей, Харри, — сказал Тронн. Он приставил дуло винтовки ко лбу Беате. — Брось пушку, я знаю, она у тебя в руке.

— А иначе что? — спросил Харри и вытащил пистолет из-под куртки.

Тронн тихо засмеялся:

— Элементарно. Я застрелю твою напарницу.

— Так же, как застрелил свою жену?

— Она это заслужила.

— Как это? Потому что Льва она любила больше, чем тебя?

— Потому что она была мне жена.

Харри перевел дыхание. Беате стояла между ним и Тронном, но спиной к нему, так что он ничего не мог прочесть по ее лицу. Существовало несколько возможностей выйти из создавшегося положения. Во-первых, можно было попытаться убедить Тронна, что он действует глупо и скоропалительно, и надеяться на его разум. Хотя человек, который взял с собой на теннисный корт заряженную винтовку AG-3, несомненно, тщательно продумал, для чего она ему понадобится. Вариант два заключался в том, чтобы выполнить требование Тронна, бросить пистолет на землю и ждать, пока он его укокошит. И наконец, вариант три — попытаться надавить на Тронна, зацепиться за что-то, что заставило бы его изменить свои планы. Или наоборот, взорваться и выстрелить. Первый вариант был безнадежен. Второй мог иметь непредсказуемые последствия. Ну а действуй он по третьему варианту, Беате могла ждать участь Эллен, и Харри знал, что этого ему не пережить, даже если он сам останется в живых.

— Но она, по всей вероятности, не желала оставаться тебе женой, — сказал Харри. — Вот что на самом деле случилось?

Тронн положил палец на спуск, и Харри встретил его взгляд из-за плеча Беате. Харри автоматически начал считать про себя. Тысяча один. Тысяча…

— Она думала, что может вот так запросто бросить меня, — тихо произнес Тронн. — Меня — который дал ей все, — он засмеялся. — Предпочла мне человека, который никогда ничего ни для кого не сделал, который считал жизнь сплошным днем рождения, где все подарки предназначены ему. Лев не крал. Просто он не мог прочитать записки на рождественских подарках. — Ветер смел остатки его смеха, словно крошки печенья со стола.

— К примеру, от Стине Тронну, — предположил Харри.

Тронн заморгал:

— Она сказала, что любит его. Любит. Такого я от нее даже в день свадьбы не услышал. «Мне хорошо с тобой» — вот что она сказала. Ей было хорошо со мной. Потому что я сделал ей столько добра. Но любила она его, а он только и умел, что сидеть на краю крыши и болтать ногами в ожидании аплодисментов. Вот чего он ждал от жизни — аплодисментов.

Они стояли на расстоянии менее шести метров, и Харри увидел, как у Тронна побелели костяшки пальцев, сжимавших ствол винтовки.

— А тебе нет, Тронн, тебе аплодисменты не нужны, правильно я понимаю? Ты свои победы отмечал в тишине. В одиночестве. Как в тот раз на пешеходном мостике.

Тронн выпятил нижнюю губу:

— Признай, что вы верили мне.

— Да, мы верили тебе, Тронн. Мы верили каждому твоему слову.

— Где же тогда случился прокол?

— Беате проверила банковские счета Тронна и Стине Гретте за последние полгода, — продолжал Харри.

Беате подняла целую кипу бумажек, чтобы присутствующие могли убедиться в этом.

— Они оба переводили деньги на счет туристической фирмы «Бразтур», — сказала она. — Турфирма подтвердила, что Стине Гретте в марте заказала на июль тур в Сан-Паулу, а Тронн Гретте выехал туда же через неделю после нее.

— Это в общем-то соответствует тому, что Тронн Гретте сообщил нам, — сказал Харри. — Странно только, что, по словам руководителя филиала Клементсен, Стине собиралась в отпуск на Тенерифе. И что Тронн Гретте заказал и выкупил билет в день отъезда. Как-то не похоже, что они хотели вместе провести отпуск и отпраздновать десятилетие свадьбы, верно?

В зале наступила такая тишина, что стал слышен шум включившегося холодильника в комнате напротив.

— Зато, по-моему, это очень напоминает супругу, сообщившую всем, где она собирается провести отпуск, и давно уже заподозрившего неладное супруга, который проверил выписки из ее банковских счетов и не нашел подтверждения «Бразтура» насчет Тенерифе. Тогда он позвонил в фирму, узнал название отеля, где остановилась жена, и отправился вслед за ней, чтобы вернуть ее домой.

— И что дальше? — спросил Иварссон. — Он застукал ее с черномазым?

Харри покачал головой:

— Думаю, он вообще ее не нашел.

— Мы проверили — она в этом отеле не была, — пояснила Беате. — А Тронн возвратился в Осло раньше нее.

— Кроме того, Тронн в Сан-Паулу снял со своей кредитки тридцать тысяч крон. Сперва он утверждал, что купил кольцо с бриллиантом, а потом — что дал эти деньги Льву, поскольку тот был на нуле. Но я почти уверен, что ни то, ни другое не соответствует действительности. По-моему, этими деньгами он оплатил совсем другой товар, которым Сан-Паулу славится еще больше, чем ювелирными украшениями.

— И что же это за товар? — спросил Иварссон, явно раздраженный невыносимой паузой.

— Заказное убийство.

Харри хотелось еще больше продлить паузу, но по глазам Беате он понял, что она становится чересчур театральной:

— Когда Лев осенью приехал в Осло, он сам оплатил поездку. Он вовсе не был на мели и не собирался грабить банк. Он приехал, чтобы забрать Стине с собой в Бразилию.

— Стине? — воскликнул Мёллер. — Жену собственного брата?!

Харри кивнул. Присутствующие обменялись взглядами.

— И Стине думала переехать в Бразилию, никого не предупредив? — продолжил Мёллер. — Ни родителей, ни друзей? И даже с работы не уволившись?

— Что ж, — сказал Харри, — если ты решил связать свою жизнь с грабителем, которого разыскивают и полиция, и, так сказать, коллеги по цеху, ты же не станешь выдавать свои планы или свой новый адрес. Только одному человеку она все рассказала — Тронну.

— Последнему, кому стоило об этом рассказывать, — добавила Беате.

— Она, наверное, думала, что хорошо его узнала за тринадцать лет совместной жизни, — Харри подошел к окну. — Этого чувствительного, доброго и обеспеченного бухгалтера, который так сильно ее любил. А теперь давайте я немного поразмышляю о том, что происходило дальше.

Иварссон фыркнул:

— А до этого чем ты здесь занимался?

— Когда Лев приехал в Осло, Тронн с ним связался. Сказал, что они люди взрослые и братья и им следует все обсудить. Лев с радостью и облегчением согласился. Но он справедливо опасался появляться в городе, и они договорились встретиться в Дисенгренде, пока Стине была на работе. Тронн по-доброму встретил Льва, сказал, что сперва эта история его угнетала, но теперь обида прошла и он рад за них обоих. Он поставил на стол две бутылки колы, и они стали обговаривать практические детали. Лев дал Тронну свой секретный адрес в Дажуде, чтобы тот мог переслать Стине почту, выходное пособие и все такое прочее. Уходя, Лев, конечно, и подумать не мог, что выдал Тронну недостающую информацию для осуществления плана, задуманного им еще в Сан-Паулу.

Харри заметил, что Вебер начал медленно кивать.

— Наступил день икс. Утро пятницы. Вечером Стине вместе с Львом должна лететь в Лондон, а оттуда на следующий день — в Бразилию. Тур заказан через «Бразтур», а билет ее спутника выписан на имя Петера Бернтсена. Упакованные чемоданы остались дома, а Стине и Тронн, как обычно, пошли на службу. В два часа Тронн покинул свое рабочее место и направился в фитнес-центр на Спурвейс-гате. Там он расплатился картой за час занятий сквошем, который заранее заказал, и заявил, что не смог найти партнера. Тем самым одна часть алиби оказалась у него в кармане — чек об оплате, зарегистрированной в четырнадцать тридцать четыре. Тогда он говорит, что вместо сквоша хотел бы позаниматься в тренажерном зале, и направляется в раздевалку. Там в это время дня всегда много народа, кто-то уходит, кто-то приходит. Он заходит с сумкой в кабинку туалета, переодевается в комбинезон и, чтобы скрыть его, надевает что-то поверх, вероятнее всего плащ. Он немного пережидает, пока, по его расчетам, не покинут раздевалку те, кто видел, как он входил в кабинку, надевает солнцезащитные очки, берет сумку, быстро и незаметно выходит из раздевалки и проскакивает мимо стойки администрации. Предполагаю, что он идет в сторону Стенспаркена, а потом вверх по Пилестреде, где рабочий день на стройплощадке заканчивается в три часа. Он пробирается на площадку, стаскивает плащ, надевает на голову подвернутую лыжную маску, а сверху, чтобы скрыть ее, кепку. Потом поднимается на холм и поворачивает налево на Индустри-гате. На углу с Бугстадвейен он входит в «Севен-элевен». Он уже был там пару недель назад и проверил, под каким углом установлены камеры слежения. Заказанный им контейнер уже на месте. Таким образом, мизансцена для усердных сыщиков подготовлена, ведь он знает, что они проверят все, что в эти минуты зафиксируют камеры в магазинах и на заправках поблизости от филиала банка. Он разыгрывает этот спектакль для нас, ведь мы не видим его лица, зато очень отчетливо видим, как он пьет из бутылки, не надевая перчаток, кладет ее в пластиковый пакет, так что и он и мы уверены, что отпечатки не смоет возможный дождь, и опускает пакет в зеленый контейнер, который вывезут оттуда еще нескоро. Он, конечно, слегка переоценивал уровень нашего профессионализма еще до того, как это доказательство рассыпалось в прах, однако ему повезло. Нарытые Беате детали позволили нам заключить, что у Тронна железное алиби. Ведь мы нашли решающие, непоколебимые улики против Льва.

Харри остановился. В глазах сидевших перед ним коллег читалось легкое недоумение.

— Из этой бутылки Лев пил, когда был у брата в Дисенгренде, — продолжил Харри. — Или в другом месте. Тронн ее и сохранил именно с этой целью.

— Боюсь, ты забыл одну деталь, Холе, — недовольно пробормотал Иварссон. — Вы же сами говорите, что грабитель был без перчаток, когда хватался за бутылку. Если речь о Тронне Гретте, значит, и его отпечатки остались.

Харри кивнул в сторону Вебера.

— Клей, — коротко бросил старый служака.

— Что-что? — шеф уголовной полиции повернулся к Веберу.

— Известный в среде грабителей трюк. Они слегка обмазывают клеем «Carlson» кончики пальцев, клей засыхает — и готово: никаких отпечатков.

Начальник уголовной полиции покачал головой:

— И где же этот, как вы его называете, бухгалтер таким фокусам научился?

— У него старший брат — один из самых опытных грабителей в Норвегии, — пояснила Беате. — Он наизусть выучил методы и манеру Льва. Тот, к примеру, хранил дома в Дисенгренде видеозаписи своих собственных преступлений. Он настолько вник в мельчайшие детали работы брата, что даже Расколь признал в грабителе на видео Льва. К тому же благодаря внешнему сходству братьев и компьютерная обработка видеоматериалов показала, что грабителем мог быть Лев.

— Фу-ты черт! — вырвалось вдруг у Халворсена. Он наклонил голову и испуганно посмотрел на Бьярне Мёллера, но Мёллер сидел с открытым ртом, вперив пустой взгляд в какую-то точку перед собой, словно ему пуля лоб пробила.

— Ты не бросил пистолет, Харри. Может, объяснишь почему?

Харри старался дышать ровно, хотя сердце давно уже колотилось как бешеное. Прилив кислорода к мозгу — вот что сейчас важнее всего. Он старался не смотреть на Беате. Порывы ветра взвивали пряди ее белесых тонких волос. Мускулы на тоненькой шейке задвигались, и плечи стали подрагивать.

— Элементарно, — ответил Харри. — Ты убьешь нас обоих. Или у тебя есть предложение получше?

Тронн засмеялся и приложился щекой к зеленому прикладу винтовки.

— А как насчет такого предложения, Харри: у тебя двадцать пять секунд, чтобы обдумать все возможные варианты и положить оружие на землю.

— Как обычно, двадцать пять секунд?

— Именно. Ты, наверное, помнишь, как быстро они проходят. Так что думай скорее. — Тронн отступил на шаг назад.

— А ты знаешь, почему у нас появилась мысль, что Стине знала грабителя? — крикнул Харри. — Потому что вы стояли близко друг к другу. Гораздо ближе, чем сейчас с Беате. Как ни странно, но даже когда речь идет о жизни и смерти, люди стараются не нарушать достоинство постороннего человека. Разве это не удивительно?

Тронн приподнял дулом подбородок Беате:

— Не будешь ли ты так добра, Беате, посчитать за нас? — В голосе его снова прозвучали театральные нотки. — От одного до двадцати пяти. Не слишком быстро, но и не слишком медленно.

— Я хочу узнать одну вещь, — сказал Харри. — Что она сказала тебе в последний миг перед выстрелом?

— Ты и вправду хочешь знать это, Харри?

— Да, хочу.

— Тогда скажу на счет «два». Один…

— Считай, Беате!

— Один, — сухим шепотом произнесла Беате. — Два.

— Стине бесповоротно подписала себе и Льву смертный приговор, — сказал Тронн.

— Три.

— Она сказала, что я могу убить ее, но просила пощадить брата.

Харри почувствовал, как у него перехватило горло и пальцы, сжимавшие рукоять пистолета, чуть ослабили хватку.

— Четыре.

— Иными словами, он застрелил бы Стине независимо от того, сколько времени заведующий перекладывал деньги в сумку? — спросил Халворсен.

Харри грустно кивнул.

— Раз ты все знаешь, может, расскажешь, каким маршрутом он с места преступления уходил? — спросил Иварссон. Он попытался придать голосу насмешливые, ядовитые нотки, но в нем слишком явно прозвучало раздражение.

— Нет, но предполагаю, что возвращался он тем же путем. Вверх по Индустри-гате, потом по Пилестреде, потом зашел на строительную площадку, где стащил с себя лыжную маску и прилепил буквы «Полиция» на спину комбинезона. В фитнес-центр он вернулся в кепке и солнцезащитных очках, совершенно не скрываясь от обслуживающего персонала — ведь они не могли узнать его. Он направился прямо в раздевалку, переоделся в тренировочный костюм, в котором пришел в центр с работы, смешался с толпой в тренажерном зале, немного покрутил педали на велотренажере, возможно, пару раз поднял штангу. Потом он принял душ и сообщил администратору, что у него украли ракетку для сквоша. Девушка, которая приняла заявление, точно зарегистрировала время обращения — шестнадцать ноль два. Алиби было обеспечено, он вышел на улицу, услышал вой сирен и отправился домой. Вот примерно так.

— А я никак не возьму в толк, зачем ему фокус с полицейской наклейкой понадобился, — сказал шеф уголовной полиции. — Мы же комбинезонами не пользуемся.

— Элементарный психологический трюк, — пояснила Беате и зарделась, увидев, что шеф уголовной полиции удивленно поднял бровь. — Я имею в виду… элементарный не в том смысле… ну, как очевидный.

— Продолжай, — попросил начальник уголовной полиции.

— Тронн Гретте, разумеется, понимал, что полиция будет разыскивать всех, кто появлялся в этом районе в комбинезоне. Поэтому ему надо было как-то выделить свой комбинезон, чтобы полиция сразу же отбросила версию о причастности к делу замеченного в центре неизвестного. А слово «полиция» больше всего бросается в глаза.

— Забавное утверждение, — язвительно ухмыльнулся Иварссон и подпер подбородок двумя пальцами.

— Она права, — возразил начальник уголовной полиции. — У всех у нас, пусть и в малой степени, присутствует страх перед представителями власти. Продолжай, Лённ.

— Но для стопроцентной уверенности он сам выступил в роли свидетеля и по собственному почину рассказал нам, что видел возле тренажерного зала человека в комбинезоне со словом «Полиция» на спине.

— Что само по себе, разумеется, гениальным не назовешь, — добавил Харри. — Он рассказал об этом, как будто не понимал, что наклейка выводит того человека из круга подозреваемых. Хотя, конечно, этот ход укрепил нашу веру в правдивость его показаний, ведь он добровольно выдал факт, который, с его точки зрения, мог навести нас на мысль, почему он оказался на пути отхода убийцы.

— Что-что? — спросил Мёллер. — Повтори-ка еще раз. Помедленней.

Харри перевел дыхание.

— А впрочем, черт с ним, — сказал Мёллер. — У меня голова раскалывается.

— Семь.

— Но ты не выполнил ее просьбу, — сказал Харри. — Не пощадил своего брата.

— Конечно нет, — ответил Тронн.

— Он знал, что это ты убил ее?

— Я имел удовольствие самолично его уведомить. По мобильному телефону. Он сидел в аэропорту Гардермуэн и ждал ее. Я сказал, что если он не сядет на этот рейс, я и его прикончу.

— И он поверил, когда услышал, что это ты убил Стине?

Тронн рассмеялся:

— Лев знал меня. И не сомневался ни секунды. Он сидел в комнате отдыха для пассажиров бизнес-класса и читал телетекст об ограблении, а я посвящал его в детали. Он выключил телефон, когда, как я услышал, объявили посадку на его рейс. На его со Стине рейс. И привет! — Он приставил дуло винтовки ко лбу Беате.

— Восемь.

— Он, наверно, верил, что будет там в полной безопасности? — спросил Харри. — Он ведь не знал, какой контракт ты заключил в Сан-Паулу.

— Лев грабитель, но легковерный парень. Не следовало ему давать мне свой секретный адрес в Дажуде.

— Девять.

Харри старался отключиться от монотонного счета Беате:

— И ты отправил киллеру указания. Вместе с предсмертной запиской, написанной тем же почерком, что и школьные сочинения.

— Ишь ты, — делано поразился Тронн. — Отличная работа, Харри. Одна только ошибочка — письмо-то я еще до ограбления отослал.

— Десять.

— Ладно, — сказал Харри. — Киллер тоже свою работу выполнил на отлично. Все выглядело так, будто Лев действительно повесился. Вот только история с отрезанным мизинцем немного сбивала с толку. Это что, доказательство выполнения контракта?

— Скажем так, мизинец легко помещается в обычном почтовом конверте.

— Он не знал, что ты, Тронн, вида крови не переносишь?

— Одиннадцать.

Сквозь свист ветра Харри услышал далекий раскат грома. Вокруг корта и на улицах было совершенно пусто, словно все люди попрятались в убежище перед неотвратимо наступавшим бедствием.

— Двенадцать.

— А почему бы тебе просто не сдаться? — крикнул Харри. — Или считаешь, это безнадежно?

Тронн засмеялся:

— Конечно безнадежно. Но в этом-то и вся фишка. Никакой надежды. Нечего терять.

— Тринадцать.

— Ну и какие планы, Тронн?

— Планы? У меня два миллиона крон после ограбления, и я планирую прожить долгую — и, может, счастливую — жизнь в эмиграции. Правда, отъезд придется несколько ускорить, но я и к этому подготовился. У меня машина стоит наготове с момента ограбления. Так что выбирайте — либо я вас прикончу, либо наручниками к изгороди пристегну.

— Четырнадцать.

— Ты же знаешь, что этот фокус не пройдет, — сказал Харри.

— Поверь мне, я знаю массу способов, как исчезнуть. Лев ими пользовался. Двадцать минут форы — вот все, что мне нужно. За это время я дважды сменю средство передвижения и документы. У меня четыре машины и четыре паспорта на пути следования и хорошие связи. К примеру, в Сан-Паулу. Двадцать миллионов жителей — попробуй отыщи!

— Пятнадцать.

— Твоя напарница скоро умрет. Что ты решил?

— Ты слишком много разболтал, — ответил Харри. — Так что убьешь нас в любом случае.

— Шанс выпутаться у тебя еще есть. Какие будут предложения?

— Ты умрешь раньше меня, — сказал Харри и зарядил пистолет.

— Шестнадцать, — прошептала Беате.

Харри закончил свое выступление.

— Забавная теория, Холе, — оценил его Иварссон. — Особенно ход с бразильским киллером мне понравился. Весьма… — он обнажил свои мелкие зубы в тонкой улыбке, — экзотично. А еще у тебя что-нибудь есть? Улики, например?

— Почерк в предсмертной записке.

— Ты же только что сказал, что он не соответствует почерку Тронна Гретте.

— Верно, его обычному почерку не соответствует. Но вот в сочинениях…

— А у тебя есть свидетели, что Тронн их писал?

— Нет, — ответил Харри.

Иварссон аж застонал:

— Иными словами, у тебя нет ни единого неопровержимого доказательства по делу об убийстве.

— О предумышленном убийстве, — тихо сказал Харри и поглядел на Иварссона. Краем глаза он заметил, что Бьярне Мёллер сконфуженно уставился в пол, а Беате в отчаянии заломила руки. Начальник уголовной полиции кашлянул.

Харри снял пистолет с предохранителя.

— Ты что там делаешь? — Тронн прищурился и так ткнул стволом винтовки, что голова у Беате откинулась назад.

— Двадцать один, — простонала она.

— Но разве это не облегчение? — спросил Харри. — Когда ты наконец-то понимаешь, что тебе нечего терять? Теперь легче сделать выбор.

— Ты блефуешь?

— Неужели? — Харри приставил дуло пистолета к своей левой руке и нажал на спуск. Раздался громкий и резкий хлопок. Десятую долю секунды спустя он отразился эхом от стен ближайших высоток. Тронн уставился на Харри. Вернее, на рваную дыру в его кожаной куртке, из которой вылетел клок шерстяной подкладки, тут же унесенный ветром. Из дырки закапало. Тяжелые красные капли глухо, словно звук отсчитывающих время часов, падали на землю и исчезали в красном грунте с жухлой травой.

— Двадцать два.

Капли становились все больше и больше и падали все чаще и чаще, так что казалось, будто стучит набирающий скорость метроном. Харри поднял пистолет, направил его в один из квадратиков металлической сетки и прицелился:

— Вот так выглядит моя кровь, Тронн, — сказал он так тихо, что вряд ли был услышан. — Посмотрим на твою?

В это мгновение облака закрыли солнце.

— Двадцать три.

Темная тень, словно падающая стена, накрыла с запада пространство перед рядными домами, а потом и сами дома, и высотки, и красный корт, и тех троих, кто стоял на нем. Температура тоже упала. Так резко, будто темная стена не только отрезала источник света и тепла, но и сама источала холод. Однако Тронн никак на это не отреагировал. Он ощущал лишь короткий быстрый пульс Беате и видел только ее бледное, ничего не выражающее лицо и дуло пистолета полицейского, глядевшее на него, точно черный глаз, наконец-то нашедший то, что долго искал: этот взгляд уже пробуравил его, разложил на клеточки, выявил его суть. Вдали прогрохотал гром. Но он ничего не слышал, кроме стука падающих на землю капель крови. Полицейский был открыт, и его содержимое вытекало наружу. Вместе с кровью из него уходили боль и жизнь, чавкая в траве, словно кровь не была мертвой — уже мертвая, она догорала в почве. И Тронн чувствовал, что даже если закроет глаза и заткнет уши, то по-прежнему будет слышать, как шумит его кровь, как она поет, давит на барабанные перепонки, словно стремится вырваться наружу.

Словно потуги, он почувствовал приступ тошноты, как будто в нем был зародыш, готовый родиться через рот. Сглотнул слюну, но все его железы так активно вырабатывали жидкость, что внутри у него образовался тугой клубок, с которым он уже не мог справиться. Все вокруг вдруг поплыло у него перед глазами. Он съежился, попытался укрыться за женщиной-полицейским, но она была слишком мала, прозрачна, точно защищала его сейчас креповая занавеска, дрожавшая на ветру. Он ухватился за винтовку, словно не он держал ее, а наоборот, прижал палец к спусковому крючку, но не нажал на него. Ему надо было дождаться. Чего? Пока уймется страх? Чтобы все устаканилось? Но как оно могло устаканиться, если пылинки бытия вертелись вокруг в каком-то бешеном ритме и успокоить их можно было, только прижав ко дну. Все находилось в свободном падении с той самой секунды, когда Стине сообщила о своем отъезде, и шум крови в ушах лишь напоминал, что скорость падения все увеличивалась. Каждое утро он просыпался с мыслью, что он уже привык к этому состоянию, что страх наконец-то оставит его, что боль пережита. Но все было не так. И он уже сам стремился на дно, чтобы дожить до того дня, когда в любом случае перестанет бояться. И вот теперь, когда он наконец-то увидел под собой дно, страх обуял его с еще большей силой. Ландшафт по другую сторону сетки помчался ему навстречу.

— Двадцать четыре.

Беате скоро закончит счет. Солнце светило ей в лицо, она стояла в отделении банка в Рюене, дневной свет слепил глаза, и все вокруг казалось белым и тяжелым. Отец стоял рядом с ней и, как всегда, молчал. Откуда-то послышался крик матери, но она была далеко, как всегда далеко. Беате считала проносившиеся перед глазами картины прошлого, летние каникулы, поцелуи, неудачи. Много чего удивляло ее, где бы она ни бывала. Она вспоминала лица, Париж, Прагу, улыбку под черной челкой, неуклюжее объяснение в любви, тяжелое дыхание, страх: а это больно? И еще ресторан в Сан-Себастьяне — денег у нее не хватало, но она все же заказала столик. Так может, ей следует быть благодарной, несмотря ни на что?

От этих мыслей она пробудилась, когда Тронн приставил к ее лбу винтовку. Картины прошлого исчезли, и на экране осталась только белая потрескивающая пурга. И она задалась вопросом: почему отец просто стоял рядом с ней, почему ни о чем ее не просил? Он никогда ни о чем ее не просил. И она ненавидела его за это. Неужели он не понимал, что ее единственным желанием было сделать что-то для него, все, что угодно? Она прошла весь его путь, но когда нашла грабителя, убийцу, сделавшего ее мать вдовой, и собралась отомстить за отца, за них обоих, он просто стоял рядом с ней и, как всегда, молчал, и тогда она отступилась.

А вот теперь она стоит там, где стоял он. И все те, кого она видела на видеозаписях ограблений со всех концов света, просиживая ночами в «Камере пыток» и стараясь представить себе, о чем они думают. Теперь она оказалась на их месте, но ответа на свой вопрос так и не находила.

Потом кто-то выключил свет, солнце пропало, и она задрожала от холода. И вот в этой-то темноте она вновь проснулась. Словно бы в прошлый раз пробудилась во сне. И она снова принялась считать. Но теперь она считала те места, где не бывала, людей, которых никогда не встречала, не выплаканные ею слезы и не произнесенные до сих пор слова.

— Да, — сказал Харри, — у меня есть вот эта улика. — Он достал лист бумаги и положил его на длинный стол.

Иварссон и Мёллер, одновременно наклонившись, чуть было не столкнулись лбами.

— Это еще что? — рявкнул Иварссон: — «Прекрасный день»!

— Так, бумагомарание, — пояснил Харри. — Написано в блокноте в психиатрической лечебнице Гэуста. Мы с Лённ присутствовали при этом и можем засвидетельствовать, что это рука Тронна Гретте.

— Ну и что?

Харри посмотрел на присутствующих. Потом повернулся к ним спиной и медленно подошел к окну:

— А вы видели свои случайные записи, когда писали, думая о чем-то другом? Они многое могут о вас сказать. Поэтому я и взял тогда эту бумажку, подумал, может, в этом и есть какой-то смысл. Поначалу ничего не получалось. Ведь если у тебя только что убили жену, а ты сидишь в закрытом психиатрическом отделении и все время пишешь только «Прекрасный день», то либо ты полный безумец, либо пишешь совсем не то, что думаешь. Но тут я кое-что понял.

Город был бледно-серый, словно усталый старик, но сегодня солнце высветило немногие еще не выцветшие краски. «Точно последняя улыбка перед прощанием», — подумал Харри.

— «Прекрасный день», — продолжил он. — Это не мысль, не комментарий, не утверждение. Это заглавие. Заглавие сочинения, какие пишут школьники в младших классах.

За окном пролетел воробей.

— Тронн Гретте не обдумывал текст, он писал машинально. Так же, как в детстве, когда учился писать новым почерком. Жан Хуэ, графолог из криминалистической лаборатории, подтвердил, что эти два слова, предсмертная записка и школьные сочинения написаны одной рукой.

Казалось, будто пленку заело и на экране застыл один кадр. Никто не шевельнулся, никто не произнес ни слова, только из коридора доносились размеренные хлопки ксерокса.

Наконец сам Харри, повернувшись к собравшимся, нарушил тишину:

— Судя по настроению присутствующих, нам с Лённ пора съездить за Тронном Гретте и начать долгий-долгий допрос.

— Черт-черт-черт! — Харри старался ровно держать пистолет, но от боли у него кружилась голова, да и порывы ветра мешали сохранять равновесие. Вид крови подействовал на Трона именно так, как Харри и надеялся, и был миг, когда Харри мог выстрелить, не рискуя задеть Беате. Но он промедлил, и теперь Тронн располагался за Беате так, что Харри видел лишь часть его головы и плеча. Она похожа, он ясно видел это сейчас, господи, как она похожа! Харри сильно прищурился, чтобы снова поймать их в фокус. Новый порыв ветра был такой силы, что взметнул полы плаща на скамейке. И на мгновение показалось, будто кто-то, одетый в один только пыльник, пробежал по корту. Харри понимал, что надвигается катастрофа и что эти воздушные массы, гонимые стеной дождя, — последнее предупреждение. Вокруг сделалось темно, будто внезапно наступила ночь, две фигуры перед ним слились в одну, и в тот же миг разразился ливень, по земле застучали крупные тяжелые капли.

— Двадцать пять, — сказала Беате неожиданно громким и ясным голосом.

В проблеске света Харри увидел их тени на красном грунте. Раздавшийся в следующее мгновение грохот оглушил его, словно законопатив уши. Одно тело отделилось от другого и плашмя упало на землю.

Харри опустился на колени и услышал свой крик:

— Эллен!

Он увидел, что оставшаяся на ногах фигура развернулась и направилась в его сторону с винтовкой в руках. Харри начал прицеливаться, но стекавшие по лицу струи дождя ослепляли его. Он прищурился и снова прицелился. Он больше ничего не чувствовал, ни боли, ни холода, не ощущал ни печали, ни торжества, совсем ничего. И не было никакого смысла в происходящем, все повторялось, будто в вечной мантре — жизнь, смерть, воскрешение, жизнь, смерть. Он слегка нажал на спусковой крючок и прицелился.

— Беате?! — прошептал Харри.

Она ногой открыла дверцу в заграждении и швырнула винтовку AG-3 Харри.

— Что… произошло?

— Сетесдальская трясучка, — сказала она.

— Сетесдальская трясучка?

— Он просто навзничь рухнул, бедняга, — она показала ему правую руку. Дождь смыл кровь, сочившуюся из двух ранок на костяшках пальцев. — Я ждала только чего-нибудь, что могло бы отвлечь его внимание. А этот раскат грома так его напугал, что он чувств лишился. Да и ты, похоже, тоже.

Они посмотрели на безжизненное тело, лежавшее на левой стороне корта.

— Ты поможешь мне с наручниками, Харри? — Ее светлые волосы налипли на лицо, но она этого не замечала. Она улыбалась.

Харри поднял лицо навстречу дождевым струям и закрыл глаза.

— Боже всемогущий, — пробормотал он, — отпусти эту бедную душу на волю не раньше двенадцатого июля две тысячи двадцать первого. Будь так милостив.

— Харри?

Он открыл глаза:

— Да?

— Если ему выходить на волю в две тысячи двадцать первом, нам следует препроводить его в Управление немедленно.

— Да я не о нем, — сказал Харри и поднялся с колен. — Я о себе. Мне в тот день на пенсию выходить.

Он обнял ее рукой за плечи и улыбнулся:

— Ах ты, сетесдальская трясучка…

Глава 50

Экебергский кряж

Во вторую неделю декабря снова повалил снег. И на сей раз зима взялась за дело всерьез. Метель кружила вокруг домов, и в новостях обещали новые осадки. В среду во второй половине дня состоялось признание. Тронн Гретте рассказал прокурору, как он спланировал, а потом и осуществил убийство своей жены.

Снег валил всю ночь, и на следующий день он признался и в том, что заказал своего брата. Человек, которому он заплатил за убийство, назвался Эль Охо, Глаз, не имел адреса и каждую неделю менял кличку и номер мобильного телефона. Тронн виделся с ним всего лишь раз на одной из парковок в Сан-Паулу, где они и обсудили все детали. Эль Охо получил пятнадцать тысяч долларов в задаток, остальное Тронн в бумажном пакете положил в ячейку камеры хранения в терминале Тьети. Они договорились, что Тронн пришлет киллеру предсмертную записку в почтовое отделение в Кампус Белус, муниципалитет к югу от центра, а ключ от ячейки — туда же по получении мизинца Льва.

Единственный раз за время долгих допросов возникла забавная ситуация, когда на вопрос, каким образом обычный турист сумел выйти на профессионального киллера, Тронн ответил, что это далось ему гораздо легче, чем добиться прихода водопроводчика в Норвегии. Однако аналогия оказалась неслучайной.

— Мне об этом как-то Лев рассказал, — поведал Тронн. — Они помещают свои контактные телефоны под рубрикой plomero рядом с предложениями сексуальных услуг в газете «Фолья де Сан-Паулу».

— Плум… как там дальше?

— Plomero. Водопроводчик.

Халворсен передал эту скудную информацию в бразильское посольство, сотрудники которого воздержались от язвительных замечаний и вежливо пообещали сделать все от них зависящее.

Винтовка AG-3, которой Тронн пользовался в момент ограбления, принадлежала Льву и хранилась на чердаке в Дисенгренде. Но происхождение установить не представлялось возможным, поскольку серийные номера оказались сбиты.

Рождественский вечер для консорциума страховых обществ «Нордеа» наступил раньше положенного, ведь все украденные на Бугстадвейен деньги до единой кроны были найдены в багажнике машины Тронна.

Шли дни, шел снег, и продолжались допросы. В пятницу во второй половине дня, когда все уже порядком намаялись, Харри спросил Тронна, почему его не вывернуло, когда он убил свою жену выстрелом в голову — ведь он не выносит вида крови? Тронн долго смотрел в объектив видеокамеры в углу. А потом просто покачал головой.

Но когда допрос закончился и они возвращались по «Кишке» в камеру предварительного заключения, он вдруг обернулся:

— Кровь, Харри, разная бывает.

В выходной Харри, сидя на стуле у окна, наблюдал, как Олег с соседскими пацанами строит снежную крепость в саду перед деревянной виллой. Ракель спросила, о чем он думает, но Харри на вопрос не ответил, а вместо этого предложил прогуляться. Она надела ушанку и варежки. Когда они шли мимо Холменколлена, Ракель спросила, не пригласить ли им отца и сестру Харри к ней домой на Рождество.

— Ведь, кроме нас, никого больше не будет, — сказала она и стиснула ему руку.

В понедельник Харри и Халворсен вернулись к делу Эллен. Они начали с самого начала. Опросили известных им уже свидетелей, снова прочли прежние рапорты, проверили информацию от агентов и выявленные еще тогда следы. Как выяснилось, ведущие в никуда.

— У тебя есть адрес того, кто видел Сверре Ульсена вместе с одним типом в красной машине на Грюнерлёкка? — спросил Харри.

— Квинсвик. Он зарегистрирован по адресу родителей, но мы его там вряд ли застанем.

Войдя в пиццерию Херберта, Харри не лелеял особых надежд что-то разузнать о Рое Квинсвике. Но поставив кружку пива одному пацану с логотипом Национального Альянса на футболке, он почерпнул весьма важную информацию о том, что долг сохранять тайну на Роя больше не распространяется, поскольку недавно он бросил своих бывших дружков. Рой, по-видимому, встретил девушку-христианку и утратил веру в нацизм. Никто не мог сообщить ее имя или адрес, по которому Рой нынче проживает, но кто-то вроде бы видел его распевающим псалмы среди членов Филадельфийской общины.

Метель намела сугробы, и на центральных улицах замельтешили снегоуборочные машины.

Женщину, в которую стреляли во время ограбления филиала «Норвежского банка» в Гренсене, выписали из больницы. На фотографиях в «Дагбладет» она показывала пальцем на то место, куда вошла пуля, и, приложив два пальца к груди, отметила расстояние до сердца. Как было написано в газете, теперь она собиралась весело встретить Рождество дома с мужем и ребенком.

На той же неделе в среду в десять утра Харри сбил снег с ботинок и постучал в дверь конференц-зала № 3 Управления полиции.

— Входи, Холе, — услышал он громовой голос судьи Вальдерхауга, руководителя комиссии Службы внутренней безопасности полиции, расследующей инцидент со стрельбой в районе Пакгауза. Харри сел на стул перед собранием из пяти человек. Кроме судьи Вальдерхауга в группу входили прокурор, два следователя, женщина и мужчина, и адвокат Ула Лунде, лихой, но способный и реально мыслящий парень, с которым Харри был знаком.

— Нам бы хотелось до рождественских отпусков представить заключение прокурору города, — начал Вальдерхауг. — Не мог бы ты по возможности кратко и подробно изложить свою позицию по этому делу?

Харри рассказал о своей недолгой встрече с Альфой Гуннерудом под аккомпанемент стука клавиатуры следователя, набиравшего его показания. Когда он закончил, судья Вальдерхауг поблагодарил его, порылся в бумагах, пока не нашел нужную, и посмотрел на Харри поверх очков.

— Нам бы хотелось знать, не был ли ты удивлен, услышав, что Гуннеруд направил оружие на полицейского, исходя из своего впечатления о нем во время вашего краткого рандеву?

Харри вспомнил, о чем подумал, увидев Гуннеруда в подъезде. Пацан, боящийся, что его сейчас снова побьют. Но никак не хладнокровный убийца. Харри встретил взгляд судьи и ответил:

— Нет.

Вальдерхауг снял очки:

— Но ведь когда Гуннеруд увидел тебя, он не полез за оружием, а предпочел убежать. Почему же, по-твоему, встретив Волера, он изменил тактику?

— Не знаю, — ответил Харри. — Меня там не было.

— То есть ты не считаешь, что это странно?

— Считаю.

— Но ты ведь только что сказал, что не удивился.

Харри слегка откинулся на спинку стула:

— Я уже долгое время служу в полиции, господин судья. И меня больше не удивляет, что люди совершают странные поступки. Даже убийцы.

Вальдерхауг снова надел очки, и Харри показалось, что на его морщинистом лице промелькнула легкая улыбка.

Ула Лунде кашлянул:

— Как тебе известно, старший инспектор Том Волер был на короткий период отстранен от исполнения служебных обязанностей в связи с закончившимся подобным же образом задержанием молодого неонациста.

— Сверре Ульсена, — пояснил Харри.

— В тот раз Служба внутренней безопасности не нашла оснований рекомендовать прокурору города возбудить уголовное дело.

— Вы всего неделю работали, — сказал Харри.

Ула Лунде вопросительно посмотрел на Вальдерхауга. Тот кивнул.

— Так или иначе, — продолжил Лунде, — мы, разумеется, находим поразительным факт, что тот же человек вновь оказался в той же ситуации. Нам известно, что в полицейском корпусе силен дух корпоративной солидарности и сотрудникам неприятно ставить коллег в неловкое положение… э-э… как бы это…

— Заложив их, — подсказал Харри.

— Что-что?

— По-моему, ты слово «заложить» подыскивал.

Лунде снова обменялся взглядами с Вальдерхаугом:

— Я знаю, что имею в виду, но мы предпочитаем называть это «сообщать важную информацию», чтобы правила игры соблюдались. Ты не согласен, Харри?

Передние ножки стула, на котором сидел Харри, со стуком опустились на пол:

— Да в общем-то да. Просто я в терминах не так силен, как ты.

Вальдерхауг уже больше не мог скрывать улыбку.

— Не слишком в этом уверен, Холе, — сказал Лунде, у которого на губах тоже появилась улыбка. — Хорошо, что ты согласен со мной, и раз уж ты много лет работал вместе с Волером, мы исходим из того, что ты хорошо знаешь его характер. Сотрудники, с которыми мы уже беседовали, отмечали бескомпромиссный стиль обращения Волера с уголовниками, а порой и не только с ними. Разве Том Волер настолько безрассуден, чтобы вдруг застрелить Альфа Гуннеруда?

Харри долго смотрел в окно. За снежной пеленой лишь угадывались контуры Экебергского кряжа. Но он знал, что кряж на месте. Сидя за столом в кабинете Управления, он годами наблюдал его там, и он навсегда там останется, зеленый летом, черно-белый зимой. Его не сдвинуть с места, он навсегда пребудет там, и это просто факт. А самое замечательное в фактах то, что можно не думать, желательны они или нет.

— Нет, — сказал Харри, — Том Волер не настолько безрассуден, чтобы вдруг застрелить Альфа Гуннеруда.

И если кто-то из членов комиссии обратил внимание, что Харри чуточку выделил слово «безрассуден», никто, во всяком случае, ничего не сказал.

Когда Харри вышел в коридор, со стула возле двери поднялся Вебер.

— Пожалте, следующий, — сказал Харри. — Это что у тебя?

Вебер поднял пластиковый пакет:

— Пистолет Гуннеруда. Ладно, пойду, хочу поскорее отделаться.

— М-м, — Харри выудил из пачки сигарету. — Необычная пушка.

— Израильская, — пояснил Вебер. — «Иерихон-941».

Харри все смотрел на закрывшуюся за Вебером дверь, пока проходивший мимо Мёллер не обратил его внимание на то, что он стоит с незажженной сигаретой во рту.

В убойном отделе было непривычно тихо. Сыщики и следователи поначалу шутили, что Забойщик впал в зимнюю спячку, а теперь — что дал себя убить и тайно похоронить, чтобы стать вечной легендой. Снег покрывал городские крыши, сползал и снова засыпал их, а трубы спокойно дымили.

Отделы по раскрытию убийств, грабежей и сексуальных преступлений устроили совместную встречу Рождества в столовой. Бьярне Мёллер, Беате Лённ и Халворсен оказались соседями по столу. Между ними стоял незанятый стул и тарелка с карточкой на имя Харри.

— Где он? — спросил Мёллер и налил вина в бокал Беате.

— Разыскивает одного из приятелей Сверре Ульсена, он, по его словам, видел Ульсена с каким-то типом в ночь убийства, — ответил Халворсен, пытаясь открыть бутылку пива одноразовой зажигалкой.

— Ужас какой, — сказал Мёллер. — Передай ему, что он до смерти доработается. Уж на рождественскую-то вечеринку можно было выкроить время, несмотря ни на что.

— Скажи ему об этом сам, — возразил Халворсен.

— А может, он просто не захотел прийти, — предположила Беате.

Мужчины посмотрели на нее и улыбнулись.

— А что тут такого? — рассмеялась Беате. — Вы думаете, я Харри не знаю?

Они выпили. С уст Халворсена не сходила улыбка. Он смотрел на Беате. Что-то — он не мог сказать, что именно, — но что-то изменилось в ее облике. В последний раз он видел ее в конференц-зале. Но тогда не заметил этой живинки у нее в глазах. А какие у нее сейчас яркие губы. Какая осанка.

— Харри подобным мероприятиям тюрьму предпочитает, — сказал Мёллер и поведал, как Линда из приемной СПБ вытащила Харри танцевать. Беате смеялась до слез. Потом повернулась к Халворсену и склонила голову набок:

— А что ты все смотришь, Халворсен?

Халворсен почувствовал, как у него зарделись щеки, и только успел, запинаясь, произнести невпопад «да нет», как Беате с Мёллером снова расхохотались.

Позже вечером он набрался мужества и решился пригласить ее на танец. Мёллер остался в одиночестве, пока на место Беате не плюхнулся Иварссон. Он был пьян и гнусавым голосом стал рассказывать, как однажды в ужасе прятался за машиной, стоявшей перед филиалом банка в Рюене.

— Это было давно, Руне, — утешил его Мёллер. — Ты был новичок. Да и в любом случае ничего не мог сделать.

Иварссон откинул голову и долго смотрел на Мёллера. Потом он поднялся и ушел, а Мёллер подумал, насколько Иварссон на самом деле одинок, но сам этого не осознает.

Когда диджеи Ли и Ли закончили играть «Purple Rain», Беате и Халворсен столкнулись с одной из танцевавших пар, и Халворсен почувствовал, как Беате оцепенела. Он посмотрел на танцующего.

— Прошу прощения, — произнес глубокий голос. В полутьме на лице Дэвида Хасселхоффа сверкнули крепкие белые зубы.

После вечеринки взять такси оказалось невозможно, и Халворсен предложил Беате проводить ее. Они потопали на восток, увязая в мокром снегу, и только через час добрались до ее дома в Уппсале.

Беате улыбнулась и повернулась к Халворсену:

— Так если будет желание, заходи.

— С удовольствием, — сказал он. — Огромное спасибо.

— Значит, договорились, — констатировала она. — Я завтра маму предупрежу.

Он пожелал ей спокойной ночи, поцеловал в щеку и отправился в полярный поход в западном направлении.

Семнадцатого декабря Норвежское телеграфное агентство сообщило, что имеется большой шанс побить двадцатилетний рекорд по количеству выпавших в декабре осадков.

В тот же день комиссия закончила работу над представлением по делу Тома Волера.

Комиссия не зафиксировала никаких нарушений служебных инструкций и даже, напротив, выдвинула предложение поощрить Тома Волера за то, что он действовал совершенно правильно и сохранил присутствие духа в весьма драматической ситуации. Шеф уголовной полиции позвонил начальнику Управления и осторожно поинтересовался его мнением в отношении представления Тома Волера к поощрению, но поскольку семья Альфа Гуннеруда, несмотря ни на что, принадлежала к числу самых уважаемых в городе — его дядя заседал в городском муниципалитете, — они решили, что подобные действия могут быть сочтены несвоевременными.

Харри всего лишь коротко кивнул, когда Халворсен сообщил ему, что Волер вернулся к исполнению служебных обязанностей.

Наступил сочельник, и, по крайней мере, маленькую Норвегию окутал рождественский покой.

Ракель выгнала Харри с Олегом из дому, чтобы они не мешали ей готовить рождественский обед. Вернувшись, они сразу же почувствовали аромат жаркого из свиных ребрышек. Улав Холе, отец Харри, приехал на такси вместе с Сестренышем.

Сестреныш восхищалась домом, едой, Олегом, всем. За обедом они с Ракелью щебетали, точно старинные подружки, а вот Олег с Улавом, сидевшие друг против друга, отделывались односложными репликами. Но и они оттаяли, когда пришло время вручать подарки, и Олег открыл большой пакет с записочкой «От Улава Олегу». В нем оказалось полное собрание сочинений Жюля Верна. Разинув рот, Олег стал листать один из томов.

— Это он написал тот роман о путешествии на Луну, который читал тебе Харри, — сказала Ракель.

— Тут оригинальные иллюстрации, — подхватил Харри и показал на рисунок, где капитан Немо стоит рядом с флагом на Южном полюсе и говорит: «Не поминайте лихом! Мое новое государство начинается с шестимесячной ночи».

— Эти книги стояли на полке моего отца, — сказал Улав, он был возбужден не меньше, чем Олег.

— Ну и что с того! — воскликнул Олег.

Когда же Олег обнял Улава в знак благодарности, на лице у него появилась смущенная, но теплая улыбка.

Ночью, когда Ракель уснула, Харри поднялся и подошел к окну. Он вспоминал тех, кого больше не было. Мать, Биргитту, отца Ракели, Эллен и Анну. И тех, кто еще жив. Эйстейна из Уппсаля, которому он как-то подарил на Рождество ботинки. Расколя в «Ботсене» и двух милых женщин из Уппсаля, любезно пригласивших Халворсена на поздний рождественский обед, поскольку тот дежурил в тот вечер и не успевал домой в Стейнкьер до наступления Рождества.

Что-то произошло нынешним вечером, он не знал, что именно, но что-то изменилось. Он долго смотрел на городские огни и вдруг обнаружил, что снег уже не идет. Следы. Те, кто ночью пройдет по тропинке вдоль Акерсельвы, наверняка оставят следы.

— Ты получил то, о чем мечтал? — прошептала Ракель, когда он снова лег.

— Мечтал? — Он обнял ее.

— Мне показалось, ты о чем-то мечтаешь там, у окна. О чем?

— У меня есть все, о чем я только могу мечтать, — ответил Харри и поцеловал ее в лоб.

— Расскажи, о чем? — прошептала она и немного отклонила голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Расскажи, Харри, о чем ты мечтаешь?

— А ты и вправду хочешь это знать?

— Да, — она еще сильнее прижалась к нему. Он закрыл глаза, и перед ним стала медленно прокручиваться пленка, так медленно, что он мог рассмотреть каждый кадр, словно обычную фотографию. Следы на снегу.

— О покое, — солгал он.

Глава 51

Сан-Суси

Харри посмотрел на фотографию, отметил белозубую теплую улыбку, сильные челюсти и серо-голубые глаза. Том Волер. Потом он пододвинул ее на другую сторону письменного стола.

— Не торопись, — сказал он. — Посмотри внимательно.

Рой Квинсвик заметно нервничал. Харри откинулся на спинку офисного стула и огляделся. Халворсен повесил рождественский календарь на стену возле шкафа с архивными материалами. Первый день Рождества. Харри был едва ли не один на весь этаж. В этом вся прелесть праздников. Он не думал, что Квинсвик снова понесет религиозную чепуху, как тогда, когда Харри нашел его сидящим в первом ряду в «Филадельфии», — во всяком случае, на это можно было надеяться.

Квинсвик кашлянул, и Харри выпрямился на стуле.

За окном легкие снежинки падали на безлюдные улицы.

Примечания

1

Это ограбление. Никому не двигаться (англ.).

n_1

2

Название американской рок-группы с учетом сленга можно перевести как «Отчаянные слюнтяи».

n_2

3

Характерные окончания имен жителей фюльке Хедмарк — «je» и «itte».

n_3

4

События романа относятся к 2002 г., когда весь мир находился под впечатлением террористических актов 11 сентября 2001 г. в США.

n_4

5

Одноквартирный дом, составляющий часть сплошного ряда домов, имеющих общую крышу и общие боковые стены.

n_5

6

Уппсаль — пригород Осло.

n_6

7

Кос — греческий остров.

n_7

8

Известный норвежский радио- и телеведущий.

n_8

9

Норвежский комический актер.

n_9

10

Силы гражданской обороны Норвегии.

n_10

11

Пользующаяся дурной репутацией площадь в Осло.

n_11

12

Веретеновидная извилина (англ.).

n_12

13

Сеть дешевых магазинов в Осло.

n_13

14

Песня в исполнении Принца.

n_14

15

Сыграть пьесу (англ.).

n_15

16

Улица Беспечальная (норв.).

n_16

17

Тюрьма в Осло.

n_17

18

Американский бизнесмен и художник-дизайнер, чье загадочное исчезновение в Малайзии в 1967 г. так и осталось нераскрытым.

n_18

19

Южная Норвегия.

n_19

20

Полуостров в Осло-фьорде.

n_20

21

Легендарный норвежский вор-джентльмен.

n_21

22

Американский певец в стиле кантри.

n_22

23

«Пой, пой, п-о-о-ой!» (англ.)

n_23

24

«Ради принесенной тобой любви…» (англ.).

n_24

25

Заглаженные скалы.

n_25

26

Пожалуйста, приведите спинку кресла в вертикальное положение (англ.).

n_26

27

Мы скоро приземляемся, сэр (англ.).

n_27

28

Город в Западной Норвегии.

n_28

29

«Это не Америка» (англ.).

n_29

30

Норвежский сыр из сыворотки козьего или коровьего молока.

n_30

31

Обман (фр.).

n_31

32

Потому что там лежат деньги (англ.).

n_32

33

Поуль Воктор-Савой — музыкант, гитарист, основной автор песен норвежской группы «A-ha».

n_33

34

Сеть магазинов.

n_34

35

«Дикие-предикие вечеринки при лунном свете» (англ.).

n_35

36

Найти и уничтожить (англ.).

n_36

37

Вас зовут Мохаммед, верно? (англ.)

n_37

38

Вы кто? (англ.)

n_38

39

Друг (англ.).

n_39

40

Зд.: Застынь (англ.).

n_40

41

Добрый вечер! (нем.)

n_41

42

Лучшие хиты (англ.).

n_42

43

Телефон без звонка (англ.).

n_43

44

Перевод Б. Пастернака.

n_44

45

Я не в обиде (англ.).

n_45

46

Норвежская телеведущая и модель (англ.).

n_46

47

«Вечный сон» — роман Рэймонда Чандлера (1939).

n_47

48

Кулик болотный (лат.).

n_48

49

Подарок мужа жене наутро после свадьбы.

n_49

50

«Посылаю SOS, посылаю SOS» (англ.).

n_50

51

«Насколько мы ранимы» (англ.).

n_51

52

Букв. «Танцующая Матильда» — известная австралийская народная песня, считающаяся неофициальным гимном Австралии.

n_52

53

«Гроза всю ночь и светлый день наутро» (англ.).

n_53

54

«Поп Дэдди, Дэдди Поп. Ну давай же! Ты лучший!» (англ.)

n_54

55

«Бриллианты и жемчуга» (англ.).

n_55

56

«Открытая почта» — популярное несколько лет назад в Норвегии телешоу.

n_56

57

«Достижения науки в иллюстрациях» — журнал, популярный в северных странах и Греции.

n_57

58

«Пурпурный дождь» (англ.).

n_58

59

«Представь, пожалуйста, себя в моих объятьях — твой сладкий пот мешается с моим…» (англ.)

n_59

60

Вживую (англ.).

n_60

61

«Я хочу лишь видеть, как ты купаешься в пурпурном дожде» (англ.).

n_61

62

Крупнейшая публичная библиотека Норвегии.

n_62

63

Солист и лидер манчестерской рок-группы «Оазис».

n_63

64

Руки матери (англ.).

n_64

65

Британская певица, популярная в 70-е годы XX века.

n_65

66

Спецслужба (англ.).

n_66

67

Зд.: валяй (англ.).

n_67

68

Известная датская писательница-феминистка.

n_68

69

Посмертно (лат.).

n_69

70

Свод древних норвежских законодательных актов.

n_70

71

Искусство войны (англ.).

n_71

72

Полицейское дерьмо (англ.).

n_72

73

Oslogryta — впадина, в которой расположена большая часть Осло.

n_73

74

Английская рок-группа «манчестерской волны».

n_74

75

Норвежская фолк-поп-группа.

n_75

76

Британский музыкант, певец, автор песен, гитарист.

n_76

77

Старшая Эдда. Перевод А.Корсуна.

n_77

FB2 document info

Document ID: 31fffaa8-d613-4528-9e9d-353b10f84a65

Document version: 1

Document creation date: 17 July 2009

Created using: FB Editor v2.0 software

OCR Source: OCR: Ronja_Rovardotter, Корректура: sad369

Document authors :

niksi

Source URLs :

http://lib.rus.ec/

http://publ.lib.ru/

Document history:

1.0 — создание файла

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon