Annotation

Фрайди не совсем человек. Мысли, чувства, женское ее естество вполне человеческие, только выращена она искусственно. Поэтому люди, которые с ней общаются, не считают Фрайди за человека. Ее можно купить, продать, унизить, сделать ей больно. Фрайди трудно только убить. Она профессиональный агент и, выполняя порученное задание, сама способна уничтожить любого. Но как-то так всегда получается, что, несмотря на это, человеческого у Фрайди больше, чем в людях, считающих себя «настоящими».

Герой «Бездны» тоже парень не промах. Как и Фрайди, он секретный агент, посланный с важной миссией на Луну, где создано сверхоружие, несущее угрозу Земле. Но он не так одинок, как Фрайди, ему на помощь приходят люди, чей разум перерос человеческий. Почти людены, на языке братьев Стругацких.

- Роберт Хайнлайн

- В мир пришла Фрайди

- Фрайди

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- Бездна

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

Роберт Хайнлайн

Фрайди

Бездна

Robert Heinlein

FRIDAY

Copyright © 1982 by Robert A. Heinlein

GULF

Copyright © 1949 by Robert A. Heinlein

All rights reserved

Серия «Звезды мировой фантастики»

Издательство выражает благодарность С. В. Голд (swgold) за помощь при подготовке книги

© Ф. Сарнов, перевод, 2017

© Г. Усова, перевод, 2017

© С. В. Голд, предисловие, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

В мир пришла Фрайди

Период между падением Нового Иерусалима и Вторым Атлантическим восстанием чрезвычайно интересен как в политическом, так и в культурологическом плане. После уничтожения регулярной армии Пророка боевики «Каббалы», мормоны, иностранные добровольцы и прочие не сумели договориться о разделе власти, а фанатики Пророка и вовсе не желали признавать чью-то власть. Америка, покончив с теократией, оказалась на пороге затяжной гражданской войны, и это неустойчивое положение использовала третья сила, по-прежнему остающаяся в тени. Религиозные фанатики были отстранены от власти, в обществе прошла антиклерикальная чистка, католики оказались вне закона, а в стране была реставрирована отмененная Скаддером в 2016 году политическая система середины прошлого века. Однако возврата к демократии не произошло – реанимированная система оказалась нежизнеспособной и тут же начала скатываться к тоталитаризму. Попытка установления диктатуры Кейтли ясно показала, что прежние методы государственного управления не способны эффективно работать в современных условиях. Высокие технологии, доступ к которым Америка получила после выхода из самоизоляции, и методы промывки мозгов, отработанные в годы коммунистического правления и улучшенные служителями Пророка, превращали демократию в пустышку, способ легитимизации власти тех, кто уже оказался наверху. Упомянутая выше третья сила оказалась не способна остановить этот процесс и прибегла к тактике индивидуального террора, устраняя особо зарвавшихся чиновников. Но это была попытка вычерпать ложкой море, потому что дефект заключался в самой демократической системе, а не в отдельно взятых индивидуумах. Противоречия, накопившиеся во властной структуре Американской Федерации, в конце концов разрешились Вторым Атлантическим восстанием, разрушившим прогнившую политическую систему, а вместе с ней и саму страну. В 2076 году Америка перестала существовать как единое государство, распавшись на отдельные доминионы, каждый из которых начал продвигать собственную модель государственного устройства. Балканизация США перекинулась и на соседнюю Канаду, которая совершила давно назревшее разделение на англо- и франкоговорящие части. Можно усматривать в этом определенную историческую иронию – противостояние двух сверхдержав XX века завершилось их распадом. Теократический период лишь отсрочил реализацию центробежных процессов в США.

Если внутри США итоги переходного периода можно считать катастрофическими, то в международном плане этот отрезок времени не был отмечен особыми потрясениями. Мир практически восстановился после Третьей мировой войны, а распад двух основных военных блоков, Йоханнесбургский атомный мораторий и создание Космического патруля поспособствовали тому, что это были в основном мирные годы. Военный конфликт между Россией и Пруссией был единственным инцидентом, который не смог (точнее, не успел) предотвратить патруль. Тем не менее это было чисто внешнее спокойствие. В действительности внутри земной цивилизации именно в этот период возникли и развились совершенно деструктивные тенденции. Попытка ядерного шантажа, предпринятая Кейтли, доказала, что внешний сдерживающий фактор Космического патруля больше не работает. Концентрация бесконтрольной власти в руках политиканов в сочетании с современными технологиями де-факто аннулировали договор, заключенный после Третьей мировой войны в Иоханнесбурге. Тем не менее изживший и исчерпавший свое назначение патруль длил свое существование еще по меньшей мере столетие, пока корпоративные войны 2170-х не доказали всем бессмысленность поддержания этого международного института.

Послевоенный период демонстрировал обывателям картину устойчивого научно-технического прогресса: возобновились космические сообщения с сепаратистами Марса и Венеры, были запущены первые орбиталища в точки Лагранжа L3, L4 и L5, что обеспечило некоторый отток населения, синтетическая пища покончила с голодом, легализация генетических экспериментов привела к появлению «продвинутых» животных и искусственных существ, приспособленных к неприятным и опасным условиям работы. На Земле имелись почти все условия, чтобы превратить ее в экологически чистый дом для подросшего человечества. Однако вдумчивый наблюдатель способен был заметить, что темп научного прогресса в переходный период существенно замедлился, и это невозможно было объяснить социальными катастрофами конца XX – начала XXI века. Очевидно, в историю вмешался какой-то новый фактор. Этим фактором была все та же третья сила, именно она искусственно сдерживала научный прогресс, изымая из употребления наиболее эффектные и опасные игрушки, руководствуясь своими представлениями о безопасности и целесообразности. Человечество еще долго могли бы дергать за нитки невидимые кукловоды, но этому положило конец открытие прыжкового двигателя. Изобретение, приблизившее звезды на расстояние вытянутой руки, позволило человечеству разделиться. Центробежные силы, довлевшие над людской цивилизацией последние полвека, проявились и здесь – дочерняя ветвь рода человеческого, homo novus, упаковала вещички (прихватив с собой несколько опасных технологий, наподобие репликатора), погрузилась на звездолеты и отбыла. Этому отлету предшествовали серьезные противоречия в верхушке организации третьей силы, в результате которых доктор Болдуин, ее руководитель, разочарованный сегрегационной политикой «новых людей», остался на Земле («Бездна»). Он по-прежнему пытался играть роль няньки при человечестве, но уже без глобальных претензий и от случая к случаю. Его собственным проектом стала прикладная евгеника – он намеревался улучшить человеческую породу модификацией генов, приближая потенциал homo sapiens к возможностям homo novus, но не пересекая черты, отделяющей один вид от другого. Однако его намерениям не суждено было воплотиться в жизнь. Лишившись поддержки организации, он не смог в одиночку противостоять земным спецслужбам и оказался в заключении, которое отбывал в Лунной колонии. Пониженная гравитация сделала с суперменом то же, что и с обычными колонистами, – она превратила его в инвалида.

А тем временем на Земле, лишенной контроля третьей силы, раскрылся ящик Пандоры. Более не сдерживаемые тенденции проявились. Америка и Канада перестали существовать в хаосе Второго Атлантического восстания. Научно-технический прогресс, освобожденный от цензуры третьей силы, рванулся вперед. Достоянием человечества стали антигравитация, супераккумуляторы Дэниела Шипстоуна, прыжковый двигатель и масса других вещей. Следствием этого стал крах целых отраслей промышленности. На мировую арену вышли новые игроки, которые за считаные десятилетия ассимилировали остатки прежних гигантов и превратились в мегакорпорации, сконцентрировавшие в своих руках все богатства и ресурсы на Земле и планетах Солнечной системы. С этого момента территориальные государства перестали быть решающим фактором земной истории. Власть в системе окончательно перешла в руки олигархов. Демократия как форма организации человеческого сообщества окончательно исчерпала свой потенциал.

До падения земной цивилизации оставалось 500 лет.

Именно в этот момент в мир пришла Фрайди[1].

С. В. Голд

Фрайди

Эта книга посвящается

Энн, Анне, Барби, Бетси, Баблс, Кэролин, Кэтрин, Даэн, Диане, Элеоноре, Элинор, Гэй, Джинни, Джоан, Джуди-Линн, Карен, Кэтлин, Мэрилин, Мишель, Патрисии, Пайпер, Полли, Роберте, Тэми, Ребел, Урсуле, Верне, Вивиан, Вонде, Юмико и всегда-всегда-всегда – Джинни!

Р. Э. Х.

1

Когда я вылезала из капсулы кенийского «Бобового стебля», он висел у меня на хвосте. Вслед за мной он вошел в дверь, ведущую в «Таможню. Карантин. Иммиграцию». Когда дверь захлопнулась за ним, я убила его.

Никогда не любила пользоваться «Стеблем». Не любила еще задолго до катастрофы в Кито на «Небесном крюке» – висящий прямо в небе и ничем не закрепленный трос очень уж отдает черной магией. Но любой другой способ попасть на Эль-5 занимает слишком много времени и очень дорого стоит. Мои инструкции и финансовые лимиты не позволяют прибегать к подобной роскоши.

Итак, я была здорово раздражена еще до того, как покинула шаттл с Эль-5 на Геостационаре, чтобы пересесть в капсулу «Стебля», но… Черт возьми, раздражение еще не причина для убийства. Я намеревалась лишь вырубить его на несколько часов.

У подсознания своя собственная логика. Он не успел брякнуться на пол, как я перехватила его и быстро потащила, стараясь не запачкать пол, к дверцам бронированных кабинок. Там прижала его большой палец к замку – дверца с лязгом отъехала в сторону, – моментально нашла его бумажник, присвоила удостоверение и всю наличность. Карточку «Дайнерз клаб» сунула в прорезь. Положив пустой бумажник в карман трупа, втолкнула тело внутрь, дверца встала на место, замок защелкнулся. Я отвернулась.

Прямо надо мной висел «следящий глаз».

Особо дергаться не стоило. Девять шансов из десяти, что «глаз» болтается здесь случайно и никто не наблюдает за монитором, а его двенадцатичасовая запись будет стерта без просмотра. И один шанс, что какая-нибудь девка из Службы пристально смотрит на монитор или… просто почесывается и вспоминает, чем занималась прошлой ночью.

Поэтому я плюнула на него и просто пошла к выходу в конце коридора. Назойливый «глаз», конечно же, потащился за мной, поскольку в этом проходе я была единственной массой, излучавшей тепло, с температурой тридцать семь градусов. Он задержался секунды на три, чтобы просканировать кабинку с телом, а потом снова прицепился ко мне.

Пока я мысленно перебирала три наиболее безопасных варианта действий, другая часть мозга взяла верх – и руки четко привели в исполнение четвертый вариант: моя авторучка выпустила лазерный луч и убила «глаз» – я поливала его лучом на полной мощности, пока он не шлепнулся на пол, ослепленный, с выжженным антигравом и, надеюсь, со стертой памятью.

Мне пришлось еще раз воспользоваться кредиткой, позаимствованной у моего «хвоста», – я открыла замок кабинки авторучкой, чтобы не стереть отпечаток большого пальца, и сильным пинком отправила «глаз» внутрь. Потом стала действовать очень быстро – пришло время сменить обличье. Как и в большинстве внешних портов, на станции кенийского «Стебля» были удобства для пассажиров по обе стороны границы. Вместо того чтобы прямо идти к таможне, я отыскала туалетные комнаты и заплатила наличными за пользование кабинкой для переодевания и душем.

За двадцать семь минут я успела не только принять душ, но и сменить одежду, цвет волос и лицо – то, что наносится три часа, снимается за пятнадцать минут с помощью горячей воды и обыкновенного мыла. Мне не очень хотелось демонстрировать здесь свое настоящее лицо, но я должна была избавиться от личности, которую я использовала для этой миссии. Та ее часть, которая не смылась водой, отправилась в мусоропоглотитель: комбинезон, туфли, сумочка, отпечатки пальцев, контактные линзы, паспорт. В оставшемся паспорте было мое настоящее имя – ну, во всяком случае, одно из настоящих, – стереографическое изображение лица и очень убедительно выглядевшая виза Эль-5.

Прежде чем отправить в мусоропоглотитель документы мертвеца, я внимательно проглядела их и… задумалась.

Его кредитные карточки и удостоверения личности были оформлены на четыре разные персоны.

Где остальные три паспорта?

Вероятно, остались в одном из карманов трупа, там, в той кабинке. Я не обыскала его как следует – времени не было, – а просто схватила все, что было в бумажнике.

Вернуться и обыскать? Если я потащусь назад, стану возиться с замком и соваться в кабину с еще не остывшим телом, меня наверняка кто-нибудь заметит. Беря его карточки и паспорт, я надеялась затруднить установление его личности и тем самым дать себе побольше времени, для того чтобы убраться отсюда, но… Одну секунду! Ага, паспорт и карточка «Дайнерз клаб» были на имя Адольфа Бельзена. «Америкэн экспресс» предоставляла кредит Альберту Бомонту, банк в Гонконге брал на себя обязательства о платежеспособности Артура Букмена, в то время как «Мастеркард» была выписана Арчибальду Бьюкенену.

В уме я воссоздала картину преступления: Бомонт-Букмен-Бьюкенен прижал большой палец к замку дверцы – и в этот момент Бельзен ударил его сзади, засунул тело в кабину, закрыл кабину своей карточкой «Дайнерз клаб» и поспешно убрался прочь.

Да, блестящая версия… Сделаем еще кое-что, чтобы получше замести следы.

Удостоверения и кредитные карточки я сунула к себе в бумажник, а паспорт на имя Бельзена спрятала поглубже. Конечно, его найдут при личном досмотре, но есть множество способов избежать такового – скажем, подкуп, давление, разложение, отвлечение внимания, обман (и это далеко не все).

Когда я вышла из туалета, уже прибыла следующая капсула и ее пассажиры стояли в очереди к «Таможне. Карантину. Иммиграции». Я встала в самый конец. Инспектор ТКИ обратил внимание на легкость моей сумки и поинтересовался, как там наверху дела на черном рынке. Я скорчила самую глупую мину, на которую была способна, – точь-в-точь как на фотографии в паспорте, а он как раз в этот момент обнаружил сложенную вдвое купюру, засунутую в паспорт, и сменил тему.

Я спросила его, где здесь лучший отель и лучший ресторан. Он сказал, что не вправе давать рекомендации, но «Найроби Хилтон», на его взгляд, неплох. Что же касается еды, то, если мои финансы позволят, в «Толстяке», что напротив «Хилтона», лучшая кухня во всей Африке. Он также выразил надежду, что пребывание в Кении доставит мне удовольствие.

Я сказала «спасибо» и через несколько минут была уже внизу, в городе – о чем тут же пожалела. Кенийская станция находится на высоте более пяти километров; воздух там всегда разреженный и холодный. Найроби выше над уровнем моря, чем Денвер, почти на одной высоте с Сьюдад-де-Мехико, но это лишь малая доля высоты горы Кения, а до экватора тут рукой подать. Воздух казался слишком густым и жарким, чтобы таким дышать, моя одежда почти сразу вымокла от пота. Я почувствовала, как начали опухать ноги, а они еще и здорово ныли – ведь им приходилось тащить мой полный вес. Не люблю задания за пределами Земли, но возвращаться из них – во много раз хуже.

Призвав на помощь самоконтроль, я попыталась избавиться от чувства дискомфорта… Чушь! Если бы мой инструктор по самоконтролю меньше торчал в позе лотоса и больше проводил времени в Кении, его наставления могли бы быть более полезными. Я плюнула на самоконтроль и сосредоточилась на главной проблеме: как бы побыстрее выбраться из этой сауны.

В холле «Хилтона» царила приятная прохлада. Что еще лучше, здесь нашлось полностью автоматизированное бюро путешествий. Я нашла свободную кабину и уселась перед терминалом. Тут же в кабине появилась служащая:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я сказала ей, что справлюсь сама, – клавиатура выглядела знакомо (обычный «Кенсингтон-400»).

– Но я с удовольствием помогу вам, – продолжала настаивать она, – я сейчас совсем свободна.

На вид ей было лет шестнадцать, ее миленькое личико, приятный голос и манеры полностью убедили меня в том, что она действительно хочет помочь. Но мне меньше всего нужна была чья-то помощь, когда я собиралась возиться с чужими кредитками. Поэтому я сунула ей в ладонь небольшую купюру, сказав, что предпочитаю делать это сама, а если возникнут трудности, позову ее. Она запротестовала было, говоря, что вовсе не обязательно давать ей деньги, но в конце концов ушла, не сделав попытки вернуть их.

Адольф Бельзен на монорельсе прибыл в Каир, а на полубаллистике добрался до Гонконга, где зарезервировал для себя номер в «Пенинсуле» – все с помощью «Дайнерз клаб».

Альберт Бомонт находился в отпуске. Он заказал рейс «Сафари джетс» до Тимбукту, где «Америкэн экспресс» обеспечила ему две недели в роскошном «Шангри-Ла» на берегу «моря» Сахары.

Банк Гонконга оплатил дорогу Артура Букмена в Буэнос-Айрес.

Арчибальд Бьюкенен отправился в свой родной Эдинбург с предоплатой по «Мастеркард». Поскольку всю дорогу он мог проделать на подземке с одной лишь пересадкой в Каире и автоматическим переключением в Копенгагене, уже часа через два он должен быть в доме своих предков.

Я ввела в компьютер еще ряд запросов, но никаких заказов, никаких покупок. Они присутствовали лишь во временной памяти. Удовлетворенная, я вышла из кабины и спросила заулыбавшуюся служащую, попаду ли через вход в подземку, который, как я заметила, был прямо в холле отеля, к ресторану «Толстяк». Она любезно объяснила мне, куда надо свернуть, я поблагодарила, спустилась в метро и… заплатив наличными, села в вагон на Момбасу.

Момбаса от Найроби всего в тридцати минутах езды (450 километров), но она расположена на уровне моря, и климат Найроби, по сравнению с тамошним, кажется раем. Я постаралась выбраться оттуда как можно скорее и через двадцать семь часов уже была в провинции Иллинойс Чикагской империи. Вы можете сказать, что это слишком долго для дуги большого круга длиной всего в тринадцать тысяч километров. Но я не ехала по большому кругу, не пересекала таможенных границ и не проходила через пункты иммиграционного контроля. Не пользовалась я и кредитными карточками – ни своими, ни чужими. И еще я ухитрилась выкроить семь часов для сна в свободном штате Аляска – я не спала как следует с того момента, как двумя днями раньше покинула город на космической станции Эль-5.

Как я это сделала? Секрет фирмы. Этот маршрут может мне никогда больше не понадобиться, но, возможно, кому-то из моих коллег по работе придется им воспользоваться. Кроме того, как говорит мой босс, когда все эти правительства опутали все, что только можно, своими компьютерами, «следящими глазами» и еще сотней других видов электронного надзора, каждая свободная личность просто морально обязана бороться – пользоваться подземкой, держать окна зашторенными и пичкать компьютеры дезинформацией. Ведь компьютеры тупы и ограниченны, электронные досье на самом деле вовсе не досье… Нельзя упускать случая одурачить эту систему. Если не можете увернуться от налога, заплатите чуть больше, чтобы сбить с толку компьютер, – переставьте числа, поменяйте цифры местами… Ну и так далее.

Вопрос: как объехать полпланеты и не оставить следов? Ответ: плати наличными. Никаких кредитных карточек, ничего, что отправляется в недра компьютерной памяти. Взятка на самом деле – никакая не взятка: при всех подобных денежных трансферах достоинство берущего не может пострадать. Как бы ни переплачивали гражданским служащим, они всегда твердо убеждены, что им чудовищно недоплачивают, все чиновники в глубине души склонны к воровству, иначе они просто не кормились бы у этого «стойла». Эти две простые истины – вот и все, что нужно знать, но будьте осторожны (!): чиновник не имеет самоуважения, но он остро нуждается в уважении и требует его проявления от публики.

Я всегда потворствовала этой нужде, поэтому мое путешествие обошлось без всяких инцидентов. (Не считая того факта, что «Найроби Хилтон» взорвался и сгорел дотла через несколько минут после того, как я села в вагон на Момбасу, – нужно быть просто параноиком, чтобы подумать, будто это хоть как-то связано со мной.)

Правда, я избавилась от четырех кредитных карточек и паспорта, как только узнала об этом, но я и в любом случае намеревалась это сделать. Если бы противник хотел ликвидировать меня – возможно, но маловероятно, – уничтожать многомиллионную собственность и неизбежно убивать и калечить сотни, а то и тысячи посторонних было бы все равно что охотиться на муху с топором. Непрофессионально.

А значит, теоретически возможно. Ну вот, наконец-то я опять в империи, задание выполнено с минимальными накладками. Я вышла на луг Линкольна, размышляя о том, что набрала достаточно очков, чтобы выклянчить у босса несколько свободных неделек в Новой Зеландии. Моя семья – с-группа из семи членов – жила в Крайстчерче, я не виделась с ними больше месяца. Давно пора!

Я с наслаждением вдыхала чистый, свежий воздух и любовалась сельской красотой Иллинойса – лучше может быть лишь на Южном острове. Говорят, на этих лугах когда-то стояли грязные фабрики – трудно поверить. Сегодня единственное здание, которое было видно с вокзала, – платная конюшня «Авис».

У выезда на дорогу, возле станции, стояло два наемных экипажа, обычные коляски и несколько фермерских вагончиков – как обычно. Я хотела было уже занять место в одном из экипажей «Ависа», как вдруг увидела, что подъезжает третий: пара красивых рысаков, запряженных в изящное ландо фирмы «Локхид».

– Эй! Дядя Джим! Сюда… Это я!

Кучер дотронулся кнутом до полей своего цилиндра и осадил лошадей. Ландо остановилось прямо перед ступеньками, на которых я стояла. Он слез с сиденья и снял цилиндр.

– Хорошо, что вы вернулись домой, мисс Фрайди.

Я стиснула его в объятиях, что он перенес стоически. У дяди Джима Пруфита были очень строгие понятия о пристойности. Говорят, он когда-то был обвинен в папизме, кто-то даже рассказывал, что его однажды взяли с поличным, когда он служил мессу. Болтали разное, но, по-моему, в основном чушь – что он был священником, завербованным нашей фирмой, а потом провалился, прикрывая других. Что касается меня, то в политике я не разбираюсь, но думаю, что священник непременно бы выдавал себя особой манерой, будь он настоящим или из нашей команды. Впрочем, я могу ошибаться – я в жизни своей не видела ни одного священника.

Когда он помог мне усесться, подав руку и заставив почувствовать себя настоящей леди, я спросила:

– Как ты здесь оказался?

– Хозяин велел встретить вас, мисс.

– Вот как? Но я не сообщала ему, когда приеду. – Я постаралась вычислить, кто же из команды Босса следил за мной, не наступая на пятки. – Я иногда думаю, что у Босса есть волшебный хрустальный шар.

– Похоже, что так, – усмехнулся Джим, прищелкнув языком на Гога и Магога. Мы тронулись с места и поехали к ферме.

Я откинулась на спинку сиденья и расслабилась, слушая, как лошадиные копыта мягко шлепают по грязи: хлюп! Хлюп! Я приоткрыла глаза, когда Джим свернул в наши ворота, и окончательно проснулась, когда лошади встали под навес. Не дожидаясь, пока он поможет мне выйти, спрыгнула на землю и повернулась, чтобы сказать Джиму «спасибо».

Они напали на меня одновременно – с двух сторон.

Старый добрый дядя Джим не предупредил меня. Он просто стоял и смотрел, как меня вязали.

2

Моя вина! Моя тупая оплошность! Сколько раз меня учили, что ни одно место не может быть абсолютно безопасным, а уж то, куда ты обычно возвращаешься, – самое опасное. Именно там вероятнее всего тебя ждет ловушка.

К сожалению, я лишь затвердила это, как попугай, не вдаваясь в смысл. И напрасно. Это меня и подвело.

Есть и еще одно, не менее важное правило: если тебя кто и убьет, так это тот, кто ближе всех к тебе, – член твоей семьи. Я и это никогда не принимала всерьез. Жить, опасаясь удара от близких? Лучше сдохнуть!

Самая же большая моя глупость состояла в том, что я не обратила внимания на явное, четкое, вопиющее предупреждение, а не на какой-то там общий принцип: как это добрый старый «дядя» Джим умудрился так точно встретить мою капсулу? День в день и почти минута в минуту! Хрустальный шар? Босс, конечно, умнее нас всех, вместе взятых, но и он не волшебник – в этом я уверена, хотя, конечно, могу и ошибаться. В конце концов, если бы Босс обладал сверхъестественной силой, ему были бы не нужны мы все.

Я не докладывала ему о своих передвижениях, я даже не сообщила, когда я покинула Эль-5. Это соответствовало нашим правилам: он не заставлял нас докладывать о каждом шаге, понимая, что любая утечка может стать роковой. Даже я сама не знала, что сяду именно в эту капсулу, пока не села в нее. Я заказала завтрак в кофейне отеля «Стюарт», встала из-за столика, не притронувшись к еде, кинула деньги на стойку и – через три минуты была уже в капсуле экспресса. Так каким же образом?..

Очевидно, тот хвост, от которого я избавилась на станции «Стебля» в Кении, был не единственный. Или его кто-то прикрывал, или же исчезновение мистера Бельзена-Бомонта-Букмена-Бьюкенена было сразу замечено и его быстро заменили. Возможно, они следили за мной все время, и то, что случилось с «Бельзеном», предостерегло их – больше они не стали наступать мне на пятки. Или за те несколько часов, пока я спала, они сумели меня найти? Не важно, как именно все произошло. Вскоре после того, как я забралась в вагон на Аляске, кто-то отправил примерно следующую депешу: «Светлячок – Стрекозе. Девять минут назад Комарик вылез из капсулы Международного коридора. Диспетчерская в Анкоридже сообщила, что капсула отправляется и прибывает в Линкольн-Мэдоуз в одиннадцать ноль три по вашему времени». Или что-то в этом роде. Так или иначе, кто-то из недругов видел, как я сажусь в капсулу и позвонил, иначе старина Джим никак не мог бы меня встретить.

Непредусмотрительность всегда чудесна – она демонстрирует вам, как лихо вы можете разбить себе лоб… Правда, уже после того, как вы его разбили.

Но я заставила их попотеть за свои денежки. Если бы я была умницей, я перестала бы сопротивляться, как только увидела, что их слишком много. Но я не умница – это я уже доказала. Мне вообще надо было рвать когти, как только Джим сказал, что его послал Босс, а не лезть в эту телегу и там (о господи!) дремать.

По-моему, я убила только одного из них.

А может, двоих. Но почему им понадобилось делать это так грубо? Они могли прекрасно подождать, пока я войду внутрь, и там воспользоваться баллончиком с газом или усыпляющим дротиком… Или, в конце концов, простой веревкой. Я им нужна живой – это ясно. Но разве им не известно, что, когда нападают на агента с моей подготовкой, он автоматически переходит в овердрайв? Может быть, не я одна здесь дурочка?

И зачем так глупо терять время – насиловать меня? Во всей этой операции было что-то дилетантское. Профессионалы никогда не станут ни бить, ни насиловать перед допросом – в этом нет никакого смысла: любой профессионал проходит специальную тренировку и умеет справляться и с тем и с другим. Когда жертву насилуют (или его – я слышала, что мужчинам в этом случае труднее), она может или отключить разум и выждать, когда это закончится, или (специальный курс тренировки) последовать известной китайской поговорке: «Если насилие неизбежно…» и так далее.

Или же вместо первых двух методов (а возможно, и в сочетании со вторым) жертва может рассматривать изнасилование как возможность обрести преимущество над ее похитителями. Я не очень хорошая актриса, но я стараюсь, и, хотя мне ни разу не удалось полностью перевернуть ситуацию, по крайней мере однажды это спасло мне жизнь.

В этот раз способ № 3 не повлиял на конечный итог, но хотя бы вызвал несколько сильных разногласий. Четверо из них (судя по прикосновениям и запахам тел) разложили меня в одной из спален наверху. Может, это была моя собственная комната, но я не уверена, поскольку какое-то время была без сознания. Когда же я пришла в себя, вся моя одежда состояла из липкой темной ленты на глазах. Они стащили матрас на пол, уложили меня на него, и началась обычная групповуха с минимальной примесью садизма… на который я не обращала внимание, будучи слишком занята способом № 3.

Про себя я назвала их: Мелкая Шишка (по-видимому, главный у них), Рокс (так они сами его называли, имея в виду, наверное, булыжник вместо мозгов), Коротышка (во всех смыслах) и Четверка, поскольку у него не было отличительных особенностей.

Я обработала их по полной – в плане драматургии, я имею в виду: сначала сопротивление, потом уступаешь силе и постепенно ваша страсть берет верх над вами. Любой мужик клюнет на эту приманку, и все они «клюнули», но особенно я старалась с Мелкой Шишкой – в надежде, что стану его «любимицей» или чем-то в этом роде. Мелкая Шишка был не так уж плох, способы № 2 и № 3 отлично сочетались.

Труднее всего было с Роксом, так как для него пришлось сочетать способ № 3 со способом № 1, потому что у него отвратительно пахло изо рта. И вообще он был не очень чистоплотен, мне стоило больших усилий не обращать на это внимания и реагировать так, чтобы не задеть его мужское самолюбие.

Закончив дело, он заявил:

– Слушай, Мак, мы зря теряем время. Эта шлюха только наслаждается.

– Ну так слезь с нее и уступи место Коротышке. Он уже готов повторить.

– Нет, погоди. Сначала я врежу ей как следует, чтобы она серьезней к нам относилась. – И он действительно врезал мне по левой скуле. Я вскрикнула.

– Прекрати! – раздался окрик Мелкой Шишки.

– Это кто тут раскомандовался? Ты слишком много на себя берешь, Мак.

– Это я велел, – донесся совсем незнакомый голос, явно усиленный динамиком, а значит, идущий из переговорника в потолке. – Рокки, Мак – старший, и ты это знаешь. Мак, отправь Рокки ко мне, я хочу сказать ему пару слов.

– Майор, я просто хотел как лучше!

– Ты все слышал, Рокс? – сказал негромко Мелкая Шишка. – Застегни штаны и проваливай отсюда.

Внезапно он перестал давить на меня своим весом и дышать мне в лицо своей вонью. Уже приятно. С потолка вновь раздался голос:

– Мак, это правда, что маленькая церемония, которую мы устроили для мисс Фрайди, просто доставила ей удовольствие?

– Возможно, Майор, – медленно проговорил Мелкая Шишка». – Судя по тому, как она себя ведет, да.

– Ну а сама что скажешь, Фрайди? Это твой любимый способ?

Я не стала отвечать на его вопрос. Вместо этого я подробно рассказала о нем и его семье, особенно о его матери и сестре. Если бы я сказала ему правду – что Мелкая Шишка мог бы быть довольно приятен при других обстоятельствах, что Коротышка и Четверка ни в каком смысле не представляют интереса, а Рокс просто подонок, которого я прикончу при первой же возможности, – это свело бы на нет всю мою работу способом № 3.

– И тебе того же, детка, – весело ответил голос из динамика. – Жаль тебя разочаровывать, но я из приюта. Так что никакой жены, а тем более матери или сестры. Мак, надень на нее наручники и прикрой одеялом, но снотворное не втыкай, я поговорю с ней чуть позже.

Любитель. Мой Босс в жизни не дал бы знать пленнику, что его вскоре ожидает допрос.

– Эй, приютский!

– Да, милая?

Я обвинила его в пороке, не требующем наличия матери или сестры, но анатомически возможном – так мне говорили – для некоторых мужчин.

– Каждую ночь, родная, – ответил голос. – Это очень успокаивает.

Итак, один-ноль в пользу Майора. Я решила, что при надлежащей подготовке из него мог бы получиться профессионал. Тем не менее сейчас он был жалким любителем и не вызывал у меня ни капли уважения. Он лишился одного, а может, и двух своих людей, напрасно заставил меня страдать от побоев, да еще от сексуального унижения – будь я обычной нетренированной женщиной, – очень, кстати, болезненного. На всем этом он потерял часа два. Если бы на его месте был мой Босс, пленница (или пленник) давным-давно бы уже раскололась и провела бы эти два часа, торопливо выкладывая все, что знает (и не знает), перед микрофоном.

А Мелкая Шишка даже взял на себя труд позаботиться обо мне – он отвел меня в туалет и спокойно ждал, пока я писаю, не пытаясь извлечь из этого для себя никакой выгоды. И это тоже было по-дилетантски, потому что для допросов любителей (но не профи) есть хорошая методика кумулятивного типа – не выпускать его или ее в туалет. Если в своей жизни женщина не сталкивалась с неудобствами и если мужчина обладает гипертрофированной половой гордостью – а это характерная черта почти всех мужиков, – эта методика не менее эффективна, чем пытки, и хорошо работает в сочетании с болью или иными унижениями.

Не думаю, что Маку было это известно. Я даже сочла бы его приличным человеком, несмотря на… нет, пожалуй, исключая его готовность к изнасилованию, – хотя, если верить исследованиям, к этому склонны большинство мужчин.

Кто-то кинул матрас на кровать. Мак велел мне лечь на спину, вытянуть руки вперед и приковал меня к койке наручниками – не полицейскими, а специальными, с бархатными прокладками. Это барахло обычно используют разные придурки для садомазо-игрищ. Интересно, кто из них здесь извращенец? Наверное, Майор.

Мак проверил наручники, убедился, что они сидят как следует, но не причиняют мне боли, а потом аккуратно накрыл меня одеялом. Я бы не удивилась, если бы он поцеловал меня и пожелал спокойной ночи. Но он этого не сделал, а просто тихо вышел.

Интересно, согласно методу № 3 мне надо было ответить на такой поцелуй? Или возмущенно отплеваться? Хороший вопрос. В основе способа № 3 лежит «я-просто-не-могу-с-собой-справиться», и тут очень важно рассчитать, когда и сколько энтузиазма нужно проявить. Если насильник заподозрит жертву в том, что она морочит ему голову, ее игра закончена.

В конце концов, засыпая, я все-таки решила – с некоторым сожалением, – что от этого предполагаемого поцелуя пришлось бы возмущенно отвернуться.

Как следует выспаться мне не дали. Я здорово вымоталась от всей этой передряги и уснула почти сразу же, но очень скоро была разбужена пощечиной. Неужели Мак? Нет, разумеется, Рокс. Ударил он меня не так сильно, как в первый раз, но все равно это было совершенно не обязательно. Наверное, он злился на меня за выволочку, которую получил от Майора, и я пообещала себе, что, когда настанет время с ним покончить, я сделаю это медленно.

– Мак приказал не бить ее, – услышала я голос Коротышки.

– А я и не бил. Просто ласково шлепнул, чтобы разбудить. Так что заткнись и займись своим делом. Отойди подальше и наведи на нее пистолет. На нее, идиот!.. А не на меня!

Они отвели меня в подвал, в одну из наших камер для допросов. Коротышка и Рокс ушли – во всяком случае, Рокс точно убрался, потому что исчез его вонючий запах, – и за меня взялась команда дознавателей. Не знаю, сколько их было, – ни один не проронил слова. Единственный обращавшийся ко мне голос принадлежал тому, кого я окрестила Майором, и голос, по-моему, раздавался из громкоговорителя.

– Доброе утро, мисс Фрайди.

«Утро? Что-то непохоже».

– Привет, приютский!

– Рад, что вы в хорошем настроении, дорогая, поскольку нам предстоит долгий и утомительный процесс. Я бы даже сказал, неприятный. Я хочу знать о тебе все, любовь моя.

– Сейчас узнаешь. С чего начать?

– Расскажи все о путешествии, из которого ты только что возвратилась. Не упускай ни одной подробности. И все – об организации, к которой ты принадлежишь. Должен тебя предупредить, что мы знаем о ней достаточно, так что, если ты солжешь, мне сразу станет известно. Поэтому никаких легенд, дорогая, – я моментально уличу тебя во лжи, и то, что последует за этим… Я, конечно, буду сожалеть об этом, но ты пожалеешь гораздо сильнее.

– Я не собираюсь лгать. Магнитофон включен? Это займет много времени.

– Магнитофон включен.

– Ладно. – И в течение трех последующих часов я исполняла соло – честно выкладывала все, что знаю.

Это было по правилам. Мой Босс прекрасно понимает, что девяносто девять агентов из ста не выдержат настоящей физической боли, примерно такой же процент расколется на достаточно длительном и изнуряющем допросе, но только сам Будда сумеет противостоять тщательно подобранному наркотику. И поскольку Босс мало полагается на чудеса и терпеть не может терять хороших агентов, его основное правило: «Если тебя поймали, пой!»

Естественно, что при таком положении вещей он должен быть уверен, что ни одно из действующих лиц не знает ничего лишнего. И курьер никогда не знает, что он везет. Я ровным счетом ничего не знаю о цели. Мне неизвестно настоящее имя Босса. Я понятия не имею, работаем мы на государство или являемся подразделением одной из транснациональных корпораций. Я знаю, где расположена наша ферма, но это известно многим, и… она очень хорошо охраняется (во всяком случае, охранялась). Что же касается других наших мест, то меня туда возили только в закрытом транспорте. Гравилет отвозил меня, например, на тренировочный полигон, который мог находиться в дальнем конце фермы. Или вообще где угодно.

– Майор, как вам удалось захватить это место? Оно неплохо охранялось.

– Здесь я задаю вопросы, моя остроглазенькая. Давай-ка прокрутим еще раз ту часть, когда тебя кто-то преследовал на выходе из капсулы «Стебля».

Прошло еще много времени, и, когда я выложила все, что знаю, и начала повторяться, Майор прервал меня:

– Дорогая, ты выдала нам очень убедительную историю… Да, и такую правдивую, что я, пожалуй, готов поверить каждому третьему слову. Давайте перейдем к процедуре «Б».

Кто-то схватил мою левую руку, и я почувствовала, как игла входит в вену. «Болтливый сок»! Дай бог, чтобы эти чертовы дилетанты хоть в этом не были так неуклюжи и бездарны, как во всем остальном, – ничего не стоит отдать концы от слишком большой дозы.

– Майор! Мне лучше сесть!

– Усадите ее на стул.

Кто-то выполнил его приказ.

…Десять, сто, тысячу лет я болтала и болтала, без устали повторяя все то же самое, а мозги у меня плавали в каком-то тумане, и туман сгущался, сгущался, но я все болтала, и болтала, и болтала… В какой-то момент я просто свалилась со стула, но они не стали сажать меня обратно, а уложили на холодный цементный пол. А я продолжала болтать…

Не знаю, сколько прошло времени, но в конце концов они сделали мне другой укол, от которого у меня разболелись зубы и глаза чуть не выскочили из орбит, но я пришла в себя.

– Мисс Фрайди!

– Да, сэр?

– Вы очнулись?

– Кажется, да.

– Ну что ж, дорогая. Я думаю, вас тщательно обработали под гипнозом, чтобы вы смогли под «соком» излагать ту же легенду, что и без наркотика. Это очень плохо, поскольку я теперь вынужден прибегнуть к другому способу. Вы можете встать?

– Думаю, да. Во всяком случае, я могу попробовать.

– Помогите ей встать и не давайте упасть.

Кто-то, один или двое, выполнил его приказ. Я нетвердо стояла на ногах, но они крепко держали меня.

– Начните процедуру «Ц», пункт пять.

Чей-то тяжелый башмак с размаху опустился на мою босую ногу – прямо по пальцам. Я заорала.

Знаете что?.. Если вас когда-нибудь начнут допрашивать под пытками, орите что есть сил. Не играйте Железного Человека – это лишь озлобит ваших мучителей, и они обойдутся с вами еще круче. Можете мне поверить, я ведь прошла через это. Орите так, чтобы у вас лопались барабанные перепонки, и раскалывайтесь как можно быстрее.

Я не стану пересказывать подробности того, что происходило в следующие нескончаемые для меня часы. Если у вас есть воображение, вам захочется блевать, как хочется мне самой, когда я вспоминаю об этом. Кстати, пару раз меня тогда действительно вырвало. И несколько раз я просто вырубалась, но они приводили меня в чувство и снова принимались за дело, а голос из динамика упрямо продолжал задавать вопросы.

Наконец настал момент, когда они уже не сумели привести меня в чувство, и, вновь открыв глаза, я обнаружила, что лежу в кровати – той же самой, я полагаю, – вновь с наручниками на руках и ногах. Тело раздирала боль.

Голос из динамика с потолка произнес:

– Мисс Фрайди!

– Какого черта тебе еще нужно?

– Мне – никакого. Но если для вас, моя дорогая, это послужит хоть каким-то утешением, то могу сказать: вы – первый человек, которого я допрашивал и из которого так и не сумел выбить правду.

– Ну и пошел ты!..

– Спокойной ночи, дорогая.

Дилетант хренов! Каждое слово из того, что я наговорила, было чистой правдой.

3

Кто-то приходил, чтобы сделать мне укол. Вскоре боль прошла, и я уснула.

Думаю, я спала долго. Или сны мои перепутались, или я временами просыпалась, а потом опять впадала в забытье, а может, и то и другое. Кое-что явно было во сне – собаки, конечно, могут разговаривать, я сама видела нескольких, но вряд ли собака станет читать лекцию о правах искусственных существ. Шум и люди, бегущие то вверх, то вниз, возможно, были реальными. Но больше это походило на кошмар, потому что когда я попыталась подняться с кровати, то не смогла даже головы оторвать, не говоря уже о том, чтобы встать и присоединиться к веселью.

Наконец в какой-то момент я решила, что окончательно проснулась, потому что наручники больше не стягивали мои запястья и щиколотки, а на глазах не было клейкой ленты. Но я не стала спрыгивать с койки и даже не открыла глаза – я понимала, что в самые первые секунды, после того как я подниму веки, у меня будет наилучшая, а может и единственная, возможность сбежать.

Не двигаясь, я напрягла мышцы. Кажется, все тело послушно повиновалось мне, хотя почти везде оно здорово ныло. Одежда? Забыть о ней – я не только не имела понятия, где она может быть, но и считала, что тратить время на одевание, когда речь идет о жизни, просто безумие. Давайте сообразим – в комнате, кажется, никого не было. А на этаже? Замереть и прислушаться. Когда я буду уверена, что я одна на этаже, надо бесшумно встать с постели, быстро проскользнуть на лестницу, потом на третий этаж и на чердак. Там спрятаться. Дождаться. Через чердачное окно, вниз по крыше, спуститься по задней стене – и в лес. Если я доберусь до леса, что начинается почти сразу за домом, они никогда меня не схватят, но… До тех пор я для них – удобная мишень.

Шансы? Один из десяти. Может быть, один из семи, если я все еще в форме. Самое слабое место в этом плане то, что меня легко могут засечь до того, как я выберусь из дома, потому что… Потому что, если меня засекут – нет, пожалуй, когда меня засекут, – мне придется не просто убивать, но убивать очень тихо…

Какие есть еще варианты? Только один – лежать и ждать, пока меня ликвидируют, а это… Это случится вскоре после того, как Майор решит, что больше ему из меня ничего не выжать. Какими бы бездарными дилетантами они ни были, все же они – во всяком случае, Майор – не так глупы, чтобы оставлять в живых свидетельницу, которую пытали и насиловали.

Я навострила уши и стала напряженно вслушиваться.

Нигде ни одного шороха. Нет смысла ждать дольше, каждая минута промедления приближала то время, когда «шорохи» появятся. Я открыла глаза.

– Проснулась? Хорошо.

– Босс! Где я?

– Что за дурацкий вопрос? Фрайди, ты могла придумать что-нибудь поинтереснее. Закрой глаза и попробуй снова.

Я огляделась по сторонам. Спальня или, может быть, больничная палата. Окон нет. Освещение искусственное. Гробовая тишина, не нарушаемая, а скорее усиленная легчайшим звуком невидимого вентилятора. Я снова взглянула на Босса – приятное зрелище. Все как всегда, даже старомодная повязка на глазу… Почему он, интересно, никак не сделает себе регенерацию? Его костыли стояли возле стола так, чтобы до них было легко дотянуться… На нем был его обычный неряшливый шелковый костюм, покроем напоминающий плохо сшитую пижаму. Я была жутко рада его видеть.

– Я хочу знать, где я. И как сюда попала. И почему… Это где-то под землей, конечно… Но где?

– Разумеется, под землей – метров… несколько. «Где» – тебе будет сказано, когда в этом появится необходимость, или, во всяком случае, как отсюда выбраться и как сюда добраться. Это был основной недостаток нашей фермы – приятное местечко, но слишком многим было известно, где оно расположено. Так что вопрос «почему?» вряд ли уместен. С вопросом «как?» можно подождать. А теперь докладывай.

– Босс, вы умеете раздражать людей лучше, чем все, кого я знаю.

– Долгая практика. Докладывай.

– А ваш отец наверняка встретил вашу мать в дешевом отеле. И даже шляпу не снял.

– Они познакомились на пикнике, устроенном баптистской воскресной школой, и оба верили в Зубную фею. Докладывай.

– Черт бы вас побрал! Поездка на Эль-пять обошлась без всяких инцидентов. Я нашла мистера Мортенсона и отдала ему содержимое своего фальшивого пупка. Эта процедура была неожиданно прервана – случилось кое-что странное: на космической станции вдруг началась эпидемия ОРЗ, причина неизвестна, и я его подцепила. Мистер Мортенсон был очень добр, он отвез меня к себе домой, и там его жены окружили меня самой нежной заботой и прекрасным уходом. Босс, я хочу, чтобы все их расходы, связанные со мной, были оплачены.

– Учту. Продолжай.

– С головой у меня творилось что-то странное, поэтому я на неделю выбилась из графика. Но как только я почувствовала, что могу уехать, мистер Мортенсон сообщил мне, что посылка для вас уже со мной. Каким образом, Босс? Опять в тайнике за пупком?

– И да, и нет.

– Чертовски содержательный ответ!

– Твой искусственный карман был использован.

– Я так и думала. Хотя там и нет нервных окончаний, я все равно что-то чувствую – может быть, небольшое давление, – когда он наполнен. – Я надавила слегка на живот вокруг пупка и напрягла мышцы живота. – Эй, он пустой! Вы его разгрузили?

– Нет. Это сделали ваши противники.

– Значит, я провалилась? О господи! Босс, это ужасно…

– Нет, – мягко возразил он. – Ты справилась с заданием. Несмотря на огромную опасность и множество труднейших препятствий, ты справилась, и справилась прекрасно.

– Правда? – («Вас когда-нибудь награждали Крестом Виктории?»)[2] – Босс, может быть, хватит говорить загадками? Объясните все как следует.

– Объясню.

Но наверное, лучше сначала кое-что объясню я. С помощью пластической операции мне был сделан искусственный «карман» внутри пупка. Он, конечно, невелик, но даже в пространство размером в один кубический сантиметр можно втиснуть довольно много микрофильмов. Вход в «карман» абсолютно не виден, края разреза специальным клапаном удерживаются плотно сдвинутыми. Мой пупок выглядит совершенно нормальным. Многие беспристрастные судьи говорили, что у меня очень красивый живот и очаровательный пупок… А это, между прочим, в некоторых (очень важных) отношениях гораздо важнее, чем смазливое личико, которого, кстати, у меня нет.

Силиконовый эластичный клапан постоянно держит края входа в «карман» сомкнутыми – даже когда я без сознания. Это очень важно, потому что там нет нервных окончаний, с помощью которых можно было бы произвольно контролировать сокращение и расслабление, как, например, в анальном, вагинальном и, у некоторых людей, в горловом сфинктере. Чтобы наполнить «карман», смажьте клапан любым синтетическим смягчающим кремом и вдавите нужный предмет внутрь большим пальцем – только без всяких зазубрин и острых углов, уж будьте так любезны. Чтобы вынуть предмет, пальцами обеих рук я развожу связки насколько это возможно, напрягаю брюшные мускулы – и он выскакивает.

Искусство прятать что-то в человеческом теле имеет вековую историю. Классические способы включают в себя рот, ноздри, желудок, кишечник, прямую кишку, мочевой пузырь, влагалище, пустую глазницу, ушной канал. Есть экзотические, но не очень действенные методы использования татуировок – иногда с волосяным покровом. Но любой из подобных классических способов прекрасно известен любому таможеннику и любому спецагенту на Земле, на Луне, на космических станциях и других планетах – словом, везде, куда только ступала нога человека. Поэтому забудьте о них. Единственный классический метод, которым по-прежнему можно провести профессионала, это «украденное письмо»[3]. Но «украденное письмо» требует действительно высокого мастерства, и, даже если оно выполнено с высоким знанием дела, тот, на ком оно «написано», не должен подозревать об этом, чтобы не выболтать под наркотиками.

Теперь взгляните на пару сотен пупков, которые вам по тем или иным причинам будет позволено увидеть. Поскольку теперь кое-кто узнал о моем «кармане», вполне возможно, что среди этих двух сотен (или двух тысяч – это уже зависит от вашей общительности) найдется два или три подвергнутых той же самой пластической операции. Вполне возможно, что скоро их будет множество, поскольку всякое новшество перестает быть новшеством, как только о нем знают больше двух человек. Таким образом, вскоре таможенники станут тыкать своими заскорузлыми пальцами в каждый пупок и… Я надеюсь, многие из них в ответ получат в глаз от разъяренных жертв – пупок, знаете ли, очень нежная штука и страшно боится щекотки.

– Фрайди, слабым местом твоего «кармана» всегда было то, что при любом умелом допросе…

– Это были дилетанты.

– …или при любом грубом допросе с применением наркотиков тебя могут вынудить упомянуть о его существовании.

– Это могло быть после того, как они накачали меня «болтливым соком». Пока я была в сознании, я уверена, что не говорила об этом.

– Может быть. Или слушок мог дойти до них по другим каналам, ведь несколько человек знали об этом – ты, я, три медсестры, два хирурга, один анестезиолог. Возможно, кто-то еще. Словом, слишком многие. Не важно, откуда наши противники узнали, но они вынули то, что у тебя там было. Но не смотри так мрачно: все, что они получили, – это микрофильм с длинным перечнем всех ресторанов, переснятым с телефонной книги бывшего города Нью-Йорка за тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Наверняка где-то сейчас трудится компьютер, пытаясь подобрать ключ к скрытому в нем коду… Это займет у него довольно много времени, потому что никакого кода там нет, а значит, нет и ключа. Этот «багаж» всего лишь фальшивка, так что расслабься.

– И ради этого я проделала весь путь на Эль-пять, жрала черт-те что, чуть не блевала в этой проклятой «бобовой» капсуле, да еще вдобавок ко всему меня трахнули какие-то мерзкие недоноски!

– Фрайди, о последнем я очень сожалею. Но неужели ты полагаешь, что я стал бы рисковать жизнью своего самого блестящего агента ради ерунды?

Теперь вы понимаете, почему я работаю на этого самонадеянного мерзавца? Чего только не добьешься лестью.

– Прошу прощения, сэр.

– Нащупай свой шрам от аппендицита.

– Что? – Я сунула руку под простыню и потрогала шрам пальцами, потом откинула простыню и взглянула на свой живот. – Какого черта?

– Разрез был не длиннее двух сантиметров и точно по шраму – мышечная ткань осталась нетронутой. «Багаж» был вынут двадцать четыре часа назад из этого же разреза. С помощью ускоренного метода заживет через два дня – так мне сказали, ты не сумеешь обнаружить новый шрам на старом. Кстати, я очень рад, что Мортенсоны обеспечили тебя таким хорошим уходом, потому что, уверен, те искусственные симптомы лихорадки, которые пришлось у тебя вызвать, чтобы скрыть, что на самом деле с тобой происходит, были не очень-то приятны. Между прочим, там и вправду была короткая вспышка эпидемии катаральной лихорадки – очень удачное совпадение.

Босс замолчал. Я, разумеется, не стала спрашивать, что же на самом деле я тащила в этом шраме, – все равно он не сказал бы. Помолчав, он произнес:

– Ты говорила о возвращении.

– Поездка прошла без инцидентов. Босс, в следующий раз, когда вы пошлете меня в космос, я хочу лететь первым классом – в нормальном антигравитационном корабле. А не ползать по этой дурацкой индийской веревке.

– Технический анализ много раз подтверждал, что «Небесный крюк» гораздо безопаснее любого корабля. Обрыв троса в Кито был результатом саботажа, а не технических неполадок.

– Вы просто скуповаты.

– Я не стану спорить с тобой, тем более что это, по-моему, обыкновенная трусость с твоей стороны. Можешь в дальнейшем пользоваться антигравитационными кораблями, если позволят время и обстоятельства. В этот раз были свои причины – и весьма серьезные, – чтобы ты воспользовалась «бобовой» капсулой.

– Может быть, и так, но кое-кто повис у меня на хвосте, когда я вылезла из этой капсулы. И как только мы остались одни, я убила его.

Я замолчала. Когда-нибудь настанет такой день, и я сумею вызвать на его физиономии хоть тень удивления… Я подошла к этой теме с другой стороны.

– Босс, – сказала я, – мне необходимо пройти курс переподготовки с некоторой переориентацией.

– Вот как? Переориентация? Интересно, в какую сторону?

– У меня слишком быстрая реакция – реакция убийства. Я не преувеличиваю. Тот парень не сделал ничего такого, за что его стоило убить. Конечно, он следил за мной. Но мне было вполне достаточно стряхнуть его с хвоста там или в Найроби или, в конце концов, вырубить его на пару часов и убраться восвояси.

– Мы обсудим это позже. Продолжай.

Я рассказала ему про «следящий глаз» и про четыре личности Бельзена, про то, как я отправила их на все четыре стороны, а потом про поездку домой.

– Ты не упомянула про взрыв отеля в Найроби, – прервал он меня.

– Мм? Но, Босс, это же не имело ко мне никакого отношения. Я уже была на полпути в Момбасу.

– Дорогая Фрайди, ты все-таки очень наивна. Огромное количество людей и громадные суммы денег были задействованы, чтобы помешать тебе выполнить задание, включая и вооруженное нападение на нашу бывшую ферму. Так что можешь считать, что взрыв в «Хилтоне» был произведен с единственной целью – ликвидировать тебя.

– Мм-да. Босс, вы ведь наверняка знали, что дело это крутое. Неужели вы не могли меня предупредить?

– Ты думаешь, ты была бы более аккуратна и решительна, если бы я напичкал тебя предупреждениями о непредсказуемых опасностях? Думаешь, справилась бы лучше? Дорогая моя девочка, ты не сделала ни одной ошибки.

– Черта с два! Дядя Джим встретил мою капсулу, а он ведь никак не мог знать время моего прибытия – одно это должно было сразу включить сирену в моей башке. В тот самый момент, когда я увидела его, мне тут же надо было ринуться обратно в туннель и на первой попавшейся капсуле убраться подальше…

– Что чрезвычайно затруднило бы нам встречу с тобой и свело бы на нет все твое поручение так же неминуемо, как если бы ты просто потеряла свой «багаж». Детка, если бы все шло без сучка и задоринки, Джим обязательно встретил бы тебя по моему приказу – ты недооцениваешь мою сеть разведки, а заодно и ту тщательность, с которой мы прикрывали тебя. Но я не посылал Джима встречать тебя, потому что сам в это время уносил ноги – фигурально выражаясь, конечно. Был в бегах и, поверь мне, очень торопился. Полагаю, Джим получил сообщение о времени твоего прибытия от нашего человека или от противника, а скорее всего, от обоих.

– Босс, если бы я это знала, я скормила бы Джима его собственным лошадям. Черт! Он ведь мне очень нравился… Когда придет время, я хочу убрать его сама, слышите! Он мой!

– Фрайди, в нашей работе иметь зуб на кого-то – нежелательно. Просто непрофессионально.

– Со мной этого почти не бывает, но дядя Джим – особый случай. Есть, правда, еще один, с кем я тоже хочу разобраться сама, но мы поспорим об этом позже… Скажите, а правда, что дядя Джим был католическим священником?

Босс почти удивился.

– Где ты слышала эту чушь?

– Так… Ходили слухи.

– «Человеческое, слишком человеческое»[4]. Сплетни – это порок, детка. Я расскажу тебе. Пруфит был мошенником. Я повстречался с ним в тюрьме, где он оказал мне одну услугу. Значительную услугу, и поэтому я дал ему место в нашей организации. Это была моя ошибка. Непростительная ошибка, поскольку мошенник всегда останется мошенником – он просто не может иначе. Но мне так хотелось кому-то доверять – недостаток характера, который, как мне кажется, я в себе искоренил. И я совершил ошибку. Продолжай.

Я стала рассказывать ему, как меня схватили.

– Их было пятеро, по-моему. А может, всего четверо.

– Полагаю, шестеро. Приметы?..

– Не помню, Босс, мне было не до того. Разве что один из них – успела мельком увидеть, когда убивала. Рост – около ста семидесяти пяти, вес – семьдесят пять или семьдесят шесть. Возраст – около тридцати пяти. Блондин, чисто выбрит, славянские черты лица. Но он был единственный, кого я «сфотографировала». Потому что он не шевелился – я ему шею свернула.

– Ну надо же! Второй, которого ты убила, был блондин или брюнет?

– Бельзен? Брюнет.

– Нет, тот, что на ферме… Ну да ладно. Ты убила двоих и искалечила как минимум еще троих, пока они не навалились на тебя всем весом и не прижали к земле. Должен заметить, что твой инструктор знает свое дело. Отступали мы в спешке и не сумели проредить их настолько, чтобы они не справились с тобой, но… На мой взгляд, именно ты обеспечила нам успех, когда мы пришли тебя отбивать, – тем, что серьезно сократила их силы. Пусть ты и лежала прикованная к койке, без сознания, но в конечном счете именно ты одержала ту победу. Продолжай, пожалуйста.

– Вроде бы это все, Босс. Дальше – групповое изнасилование, потом обычный допрос, потом – под наркотиками, потом – под пытками.

– Я сожалею об изнасиловании, Фрайди. Ты получишь надбавку и увидишь, что я намного увеличил ее, потому что, насколько я могу судить, обстоятельства были крайне унизительны.

– Да нет, ничего особенного. Меня трудно назвать девственницей, и я могу припомнить несколько светских раутов «по согласию», которые были почти столь же неприятны. За исключением одного парня. Лица я не видела, но я узнаю его. Он мне нужен, Босс! Он нужен мне так же, как дядя Джим, и даже больше, потому что я хочу немножко наказать его, прежде чем позволю умереть.

– Я могу лишь повторить то, что уже говорил раньше. Личные пристрастия и злоба – для нас это ошибка. Они порой мешают остаться в живых.

– Ради этого парня я готова рискнуть, Босс. Я не собираюсь платить ему той же монетой – им приказали изнасиловать меня, потому что кто-то руководствовался дурацкой теорией, будто это размягчает жертву перед допросом. Но этот подонок должен был принять ванну, сходить к дантисту и почистить зубы, прежде чем… Кроме того, ему следовало объяснить, что невежливо бить женщину, с которой ты только что совокуплялся. Я не знаю его в лицо, но знаю голос, запах, телосложение и знаю кличку. Рокс или Рокки…

– Джереми Рокфорд.

– Да? Вы его знаете? Где он?

– Когда-то знал, а недавно видел достаточно близко, чтобы опознать. Мир его праху.

– Правда? А, черт! Я надеюсь, он умер нелегко.

– Он умер нелегко. Фрайди, я не рассказал тебе сразу всего, что сам знаю…

– Вы никогда этого не делаете.

– Потому что хотел сначала выслушать тебя. Им удалось захватить ферму, потому что Джим Пруфит вырубил всю энергию перед самым нападением. Из-за этого те из нас, кто носит личное оружие, с ним и остались, а остальные – большинство – с голыми руками. Я приказал отступить, и мы ретировались, или, если угодно, сбежали, через туннель, оборудованный после переустройства фермы. С горечью и с гордостью могу сказать, что трое из наших лучших людей остались с оружием прикрывать наш отход и с честью погибли. Я знаю, что они погибли, потому что сам не закрывал туннель до тех пор, пока не услышал, что в него ворвались нападавшие. Тогда я взорвал его… Потребовалось несколько часов, чтобы собрать достаточно людей, чтобы контратаковать, а еще больше – для того чтобы организовать нужное количество транспортных средств. Разумеется, мы могли бы атаковать пешком, но нам был нужен по крайней мере один гравилет в качестве кареты «скорой помощи» для тебя.

– Откуда вы знали, что я еще жива?

– Оттуда же, откуда я знал, что в туннель ворвались нападавшие, – следящая и записывающая аппаратура. Фрайди, все, что делала ты и что делали с тобой, все, что говорила ты и говорили тебе, просматривалось и записывалось. Я не мог просмотреть все лично – был занят подготовкой к контратаке, – но, как только нашлось время, отдельные части были прокручены для меня. Позволь добавить, что я горжусь тобой… Зная, какие камеры фиксировали те или иные помещения, мы точно установили, где тебя держат, в каком ты положении, сколько их всего в доме, в каких они помещениях и кто из них бодрствует. Благодаря ретрансляции я в командной машине полностью контролировал ситуацию в доме во время атаки. Мы ударили… То есть я хочу сказать – наши люди ударили, я на этих двух костылях не возглавлял атаку, а нажимал на кнопки и махал дирижерской палочкой. Наши люди проникли в дом, четверо забрали тебя – один из них был вооружен лишь кусачками, – и все покинули помещение. Операция заняла три минуты одиннадцать секунд. После этого мы подожгли дом.

– Босс, вашу прекрасную ферму?!

– Когда тонет корабль, некогда думать о гардинах в кают-компании. Мы все равно не смогли бы использовать ее в дальнейшем. Пожар уничтожил множество конфиденциальных записей и кучу секретного и полусекретного оборудования. Что еще важнее, мы одним махом избавились от тех, кто выдал кое-какие из этих секретов. Перед тем как воспользоваться зажигательной смесью, наш отряд выстроился цепью перед зданием, и каждый, кто пытался выскочить, был застрелен на месте… Кстати, именно тогда я и имел удовольствие взглянуть на твоего приятеля, Джереми Рокфорда. Его ранили в ногу, когда он пытался выскочить из восточного крыла. Он дернулся было назад, потом передумал и снова попытался выбежать, но… Было уже поздно, огонь настиг его. Судя по звукам, которые он издавал, могу уверить тебя, что умирал он нелегко.

– Ох, Босс… Когда я говорила, что хочу наказать его, перед тем как убью, я вовсе не имела в виду, что сожгу его заживо.

– Если бы он не вел себя, как кобыла, рвущаяся в горящее стойло, он умер бы, как все остальные, легко и быстро – от лазерного луча. Умер бы мгновенно, потому что пленных мы не брали.

– Даже для допроса?

– Даже. Это, конечно, неверно, но таково было мое распоряжение. Моя дорогая Фрайди, тебя ведь с нами не было, и ты не знаешь, в каком все были настроении. Все слышали пленки, во всяком случае те, где были записи изнасилования и третьего допроса. Наши ребята и девчонки не стали бы брать пленных, прикажи я им хоть двести раз. Так что я даже и не пытался. И хочу, чтобы ты знала, что все твои коллеги очень высокого мнения о тебе – включая и тех, кто никогда тебя не видел, и тех, кого вряд ли увидишь когда-нибудь ты.

Босс потянулся за костылями и выпрямился.

– Я уже нахожусь здесь на семь минут дольше, чем мне позволил твой врач. Мы поговорим завтра. Сейчас отдыхай. Сестра сделает тебе укол, и ты заснешь. Спи и поправляйся.

На несколько минут я была предоставлена самой себе. Эти минуты я блаженно наслаждалась ощущением тепла и покоя. «Высокого мнения…» Когда у вас никого нет и по-настоящему быть никого не может, такие слова значат для вас все. Эти слова наполнили меня таким теплом… Мне даже стало совершенно наплевать на то, что я – не человек.

4

Когда-нибудь я все-таки переспорю Босса. Только не делайте большие глаза – потому что были дни, когда мне удавалось устоять перед его аргументами. Дни, когда он меня не навещал.

Началось все с различия наших точек зрения на то, сколько я должна еще торчать здесь – на лечении. Я была готова отправиться домой или вернуться к своим обязанностям через четыре дня. Нет, я не собиралась сразу возвращаться на поле боя и принимать участие в крутых операциях, но я могла взяться за какое-нибудь нетрудное задание или… отправиться в Новую Зеландию, что, конечно, было бы намного приятнее. Все мои раны зажили.

Их было не так уж и много: несколько ожогов, четыре сломанных ребра, простой перелом левой голени и малой берцовой кости, множественные переломы костей правой ноги и три сломанных пальца на левой, перелом в основании черепа (без осложнений), и еще (мерзко, но на трудоспособность не влияет) – кто-то отрезал мой правый сосок.

Это и еще ожоги и сломанные пальцы на ноге я хорошо помнила, а что касается всего остального, то, по-видимому, я уже была в отключке.

– Фрайди, ты прекрасно знаешь, что на регенерацию соска уйдет как минимум шесть недель, – сказал Босс.

– Да, но пластическая операция чисто для косметики займет всего неделю. Доктор Красни сам мне сказал.

– Девушка, если кто-то из нашей организации травмирован во время исполнения служебных обязанностей, ему предоставляются для полного выздоровления все средства, которыми располагает современная медицина. Помимо этого обычного правила, в твоем случае есть еще одна причина – настолько важная, что ее одной было бы достаточно. На всех нас лежит моральное обязательство сохранять и оберегать красоту в этом бренном мире – она не должна исчезнуть, и каждая утрата здесь может стать невосполнимой. У тебя исключительно красивое тело, и любая порча его вызывает горькое сожаление. Оно должно быть восстановлено.

– А я говорю, что косметической операции вполне достаточно. Я не ожидаю, что в этих кувшинах когда-то будет молоко. А уж тому, кто окажется со мной в постели, можете быть уверены, будет абсолютно все равно.

– Фрайди, возможно, ты убедила себя в том, что тебе никогда не понадобится никого кормить грудью. Но даже с эстетической точки зрения нормально функционирующая грудь очень отличается от пластиковой имитации. Конечно, твой гипотетический сексуальный партнер может и не знать, но… Ты будешь знать, и я буду знать тоже. Нет, моя дорогая. Ты вернешь себе прежнее совершенство.

– Мм-да? А когда ты собираешься восстановить свой глаз?

– Не груби, детка. В моем случае эстетический фактор не играет никакой роли.

Итак, я верну свои сиськи в прежнем, а может, даже и в лучшем виде. Следующий спор возник по поводу нового курса переподготовки, который был нужен мне, чтобы слегка ослабить мой рефлекс убийства. Когда я вновь заговорила об этом, Босс сморщился так, будто съел какую-то гадость.

– Фрайди, я не помню, чтобы ты когда-либо совершала убийство, которое обернулось бы ошибкой. Были случаи, о которых я не знаю?

– Нет-нет, – торопливо сказала я, – до того как я стала работать на вас, мне никого не приходилось убивать, и нет ничего такого, о чем бы я вам не докладывала.

– В таком случае все твои убийства были совершены как обычные акты самообороны.

– Все, кроме эпизода с этим Бельзеном. Это не было самообороной, он ведь и пальцем до меня не дотронулся.

– Бомонт. Во всяком случае, именно это имя он использовал чаще всего. Самооборона подчас означает: «Делай с другими то, что они могут сделать с тобой, но бей первым». Де Камп, по-моему. Или какой-то другой философ-пессимист двадцатого столетия. Я познакомлю тебя с досье Бомонта, чтобы ты сама могла убедиться в том, что он из тех, кому лучше быть мертвым.

– Не стоит утруждать себя; как только я заглянула в его бумажник, я поняла, что он преследует меня вовсе не для того, чтобы закадрить. Но я поняла это уже после.

Прежде чем ответить, Босс на несколько секунд задумался, что случалось крайне редко. Потом сказал:

– Фрайди, ты хотела бы сменить жанр и стать мясником?

У меня отвисла челюсть, и я широко раскрыла глаза – другого ответа у меня не нашлось.

– Не бойся, я не выставляю тебя на улицу, – заметил он сухо. – Ты должна понимать, что в этой организации есть свои убийцы. Я бы не хотел терять тебя в качестве курьера – ты лучшая из лучших. Но квалифицированные убийцы нам нужны постоянно, у них слишком высокий процент убыли. Однако между курьером и киллером есть очень существенная разница: курьер убивает только в случае самообороны, чаще всего рефлекторно и… я полагаю – всегда с некоторой вероятностью ошибки, ведь не все курьеры обладают твоей блестящей способностью мгновенного сопоставления всех факторов и принятия единственно верного решения.

– Вот как?!

– Ты не ослышалась. Фрайди, ты недооцениваешь себя, и это одна из твоих слабостей. Профессионал же убивает не рефлекторно, а в соответствии с разработанным планом. Если его план провалится и ему придется заниматься самообороной, он почти наверняка испортит нам статистику. Убивая, он всегда знает зачем и соглашается с необходимостью; в противном случае… я никогда не пошлю его на задание.

Спланированное убийство? Умышленное убийство как оно есть? Встать утром, скушать сытный завтрак, затем встретиться с жертвой и хладнокровно прирезать ее? Потом поужинать и крепко уснуть?

– Босс, не думаю, что это работа для меня.

– Я тоже не уверен, что у тебя подходящий темперамент для этого. Но на всякий случай не отвергай это сразу. Я не в восторге от твоей идеи ослабить твои защитные рефлексы. Более того, можешь быть совершенно уверена, что, если мы попытаемся сделать то, о чем ты просишь, я больше никогда не буду использовать тебя в качестве курьера. Никогда. Хочешь рисковать жизнью – твое дело, но… в свободное от работы время. Твои задания всегда были очень важны, и я не стану использовать в них курьера, чей профессиональный уровень намеренно занижен.

Босс не убедил меня, но вынудил засомневаться. Когда я еще раз сказала ему, что мне вовсе не улыбается стать мясником, он, кажется, даже не слышал… Буркнул лишь, что даст мне кое-что почитать.

Я ожидала, что это – что бы там он ни решил мне дать – появится на терминале в моей комнате. Однако вместо этого минут через двадцать после его ухода в комнате появился какой-то мальчик, ну, в смысле, парень был моложе меня, с книгой в руках (настоящей книгой, в переплете и с бумажными страницами). На обложке стоял серийный номер и штампы: «Не конспектировать», «По особому распоряжению», «Совершенно секретно. СПЕЦИАЛЬНЫЙ ГОЛУБОЙ ДОПУСК».

Я взглянула на книгу. Притронуться к ней было все равно что взять в руки змею.

– Это мне? По-моему, тут какая-то ошибка.

– Старик никогда не ошибается. Просто дай расписку.

Ему пришлось подождать, пока я прочла все, что там было написано мелким шрифтом, а потом сказала:

– Здесь написано: «Не выпускать из поля зрения». Я, вообще-то, сплю время от времени.

– Позвоните перед тем, как заснете, в архив, спросите служащего по секретной документации – это я, и я тут же приду. Но пока я не приду, постарайтесь не засыпать. Очень постарайтесь.

– Хорошо. – Я расписалась, подняла на него глаза и увидела, что он с интересом меня рассматривает.

– На что, интересно, ты уставился?

– Мм… Мисс Фрайди, вы очень красивая.

Никогда не знала, что на это надо отвечать, потому что это неправда. Фигура у меня действительно классная, но… Я ведь была одета.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Так ведь… Все знают, кто вы. Ну, понимаете. Две недели назад. На ферме. Вы там были.

– Ах да. Я была там. Но честно говоря, плохо помню.

– Зато я помню! – Глаза у него сияли. – Единственный раз, когда я участвовал в настоящей силовой операции! Это было так здорово!

Ну и что бы вы сделали на моем месте?

Я взяла его за руку, притянула к себе поближе, обеими руками взяла его за щеки и осторожно поцеловала – что-то среднее между теплым сестринским поцелуем и «а ну, давай-ка займемся этим». Может быть, мне следовало вложить в поцелуй побольше страсти, но он был на дежурстве, а я все еще на больничном режиме, так что… Давать обещания, которые не можешь выполнить, – нечестно, особенно юнцам с такими сияющими глазами.

– Спасибо, что вытащил меня оттуда, – сказала я ровным голосом и отпустила его щеки.

Парнишка зарделся и потупился, но все равно выглядел очень довольным.

Я так зачиталась этой книгой, что ночная медсестра принялась ворчать. Впрочем, медсестрам иногда просто необходимо на что-нибудь поворчать – это часть их работы. Не стану приводить здесь отрывки из секретного документа, но… Вы только послушайте заголовки:

«Раздел первый: Единственное смертоносное оружие».

И дальше:

«Ликвидация как высочайшее искусство.

Ликвидация как политический инструмент.

Ликвидация ради прибыли.

Убийцы, изменившие ход истории.

Общество креативной эвтаназии.

Каноны гильдии профессиональных убийц.

Убийцы-любители: нужно ли их уничтожать?

Настоящие профессионалы – несколько исторических примеров.

„Крайние меры“ – „Мокрые дела“ – Необходимы ли эвфемизмы?

Рабочие стенограммы семинаров: Техника и инструментарий».

Вот это да! Не было смысла читать все это. Но я прочла всю книгу от корки до корки. В ней было какое-то жуткое очарование. Мерзкая вещь.

Я решила для себя, что никогда в жизни я не сменю профессию и не стану больше поднимать вопрос о своей переподготовке. Если Босс захочет вернуться к этой теме, это его дело. Я включила терминал, связалась с архивом и сообщила, что мне нужен служащий по секретной документации, чтобы забрать у меня документ под номером таким-то, и пусть не забудет мою расписку. «Будет сделано, мисс Фрайди», – ответил женский голос.

Вот она, известность…

И я с тревогой ждала появления этого мальчишки. Стыдно признаться, но эта отравленная книга произвела на меня совсем неподобающий эффект. Было уже за полночь, почти утро, вокруг стояла мертвая тишина и… Если бы этот обаяшка ко мне притронулся, я тут же забыла бы, что технически я пока еще инвалид. Мне сейчас не помешал бы пояс верности со здоровенным замком.

Но это был не он. У милого мальчика закончилось дежурство. Вместо него мою расписку принесла пожилая женщина, отвечавшая мне по терминалу. Я ощутила облегчение и разочарование одновременно, и досаду – оттого что была разочарована. Неужели у всех выздоравливающих наступает такая легкомысленная озабоченность? Интересно, как в больницах обстоят дела с дисциплиной? Честно говоря, мне редко приходилось болеть и тут я была не в курсе.

Служащая взяла у меня книгу, вернула мне мою расписку, а потом, к моему крайнему удивлению, спросила:

– А мне поцелуй не положен?

– О-о… Вы тоже там были?

– Там были все, дорогая, кто мог двигаться. Нам очень не хватало людей. Я, конечно, не лучший боец на свете, но у меня, как и у всех, есть базовая подготовка. Да, я была там. И не жалею об этом.

– Спасибо, что вытащили меня, – сказала я и поцеловала ее. Я пыталась сделать это чисто символически, но она перехватила инициативу и сама решила, каким будет этот поцелуй. Он был крепким и жадным. Яснее, чем любыми словами, она дала мне понять, что, если я когда-нибудь захочу поработать на другой стороне улицы, она будет ждать.

Ну, что бы вы сделали на моем месте? Похоже, бывают такие ситуации, для которых не существует строго утвержденного регламента. Только что я узнала, что она рисковала своей жизнью ради спасения моей… В этом нет сомнений, поскольку рейд был наверняка не так прост, как он выглядел в изложении Босса. Его обычная манера выражаться такова, что полное уничтожение, скажем, Сиэтла он охарактеризовал бы как «сейсмические возмущения». Поблагодарив ее за спасение своей жизни, могла ли я сейчас оттолкнуть ее?

Нет. И, целуя ее в ответ, я своей половиной этого поцелуя ответила на ее безмолвное послание… Правда, тайком скрестив пальцы за спиной, в надежде, что мне никогда не придется соблюдать свое безмолвное обещание.

Наконец она прервала поцелуй, но не отодвинулась от меня.

– Милая, – сказала она, – хочешь я тебе скажу кое-что? Помнишь, как ты отбрила этого подонка, которого они называли Майором?

– Помню.

– Этот кусочек пленки переписан и ходит сейчас у нас по рукам. От того, что ты ему ответила и как ответила, все наши в восторге. Особенно я.

– Это интересно. Скажи, а не ты ли сама ухитрилась переписать этот кусочек?

– Ну что ты! Как ты могла подумать? – Она усмехнулась. – А ты против?

Я раздумывала не больше четверти секунды.

– Нет. Если тем, кто меня спас, нравится слушать, что я сказала этому ублюдку, я не против, пусть слушают. Но обычно я такие вещи не говорю.

– Никто так не думает, милая. – Она быстро чмокнула меня в щеку. – Но когда потребовалось, у тебя это здорово получилось, и каждая женщина здесь гордится тобой. Мужики тоже.

Она, похоже, вообще не собиралась уходить, но пришла ночная медсестра, строго приказала мне ложиться в кровать и приготовилась поставить мне укол снотворного. Я запротестовала, но так – приличия ради.

– Привет, Голди, – сказала служащая. – А тебе спокойной ночи, милая. – И она ушла.

Голди (это имя ей не шло – она была крашеная блондинка) спросила меня:

– Предпочитаете в руку? Или в ногу? Не обращайте внимания на Анну, она вполне безвредна.

– Нет, с ней все в порядке. – Мне пришло в голову, что Голди могла все слышать и видеть на своем мониторе. Могла? Да наверняка она так и делала! – А ты была там? На ферме? Когда горел дом?

– Нет, когда он загорелся, меня там уже не было. Я была в гравилете, который увозил вас сюда, и мы мчались как могли. На вас было больно смотреть, мисс Фрайди.

– Не сомневаюсь. Спасибо тебе. Голди, а ты поцелуешь меня на ночь?

Ее поцелуй был теплым и совершенно нетребовательным. Позже мне стало известно, что она была в той четверке, которая ворвалась в дом, чтобы вызволить меня: один нес кусачки, двое были с оружием и стреляли, а Голди в одиночку волокла мои носилки. Но сама она об этом никогда не упоминала – ни тогда, ни позже.

О времени, проведенном в больничной палате, я всегда вспоминаю как о первом случае в своей жизни, не считая отпусков в Крайстчерче, когда я ощущала простую, тихую радость. Каждый день. Каждую ночь. Почему? Да просто потому, что я была не одна.

Все, конечно же, догадываются, что в организацию меня приняли много лет назад. У меня давно уже нет удостоверения с большой пометкой «ИС» (равно как и с пометкой «ИЧ»). А когда я захожу в туалет, мне никто не говорит, чтобы я шла в последнюю кабинку. Но фальшивое удостоверение и поддельная родословная нисколько не согревают душу, они лишь помогают избежать неприятных проблем и дискриминации. Потому что ты прекрасно понимаешь, что на свете нет такой нации, что сочтет тебя и тебе подобных достойными гражданства, зато есть множество мест, откуда тебя депортируют или где тебя даже убьют или продадут в рабство, стоит твоей легенде рухнуть.

Искусственный человек страдает от того, что у него нет родословной, гораздо сильнее, чем вам может показаться. «Где вы родились?» Что ж, строго говоря, я вообще не рождалась: я была создана в лаборатории генной инженерии при Трех университетах в Детройте. «Ах вот как?» Мою схему разработали в Мендельской ассоциации, в Цюрихе. Замечательно поболтали! Только вы никогда и нигде такого не услышите – ведь это плоховато выглядит на фоне слов о предках, приплывших на «Мэйфлауэре»[5] или занесенных в Книгу Судного дня[6]. В моей метрике (в одной из них) сказано, что я «родилась» в Сиэтле – разрушенном городе, из которого вышло чудное местечко для пропавших метрик. А еще отличное место, чтобы потерять и всех ближайших родственников, вдобавок.

Поскольку я никогда не была в Сиэтле, я очень тщательно изучила все записи и фото, которые только могла достать. Я думаю, истинный уроженец Сиэтла не смог бы подловить меня на какой-нибудь неточности. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Но то, как ко мне относились здесь, пока я отходила от этого дурацкого изнасилования и не очень забавного допроса, было вовсе не фальшивкой, и я совсем не беспокоилась о том, чтобы соблюдать осторожность. Не только Голди, Анна, мальчишка (его звали Теренс), но и две с лишним дюжины человек побывали здесь, пока доктор Красни меня не выгнал. Это были те, с кем я контактировала. Но в том рейде участвовало гораздо больше народу. Сколько? Не знаю. Одно из основных правил Босса – не допускать контактов между членами организации, если этого не требуют их обязанности. По той же причине он упорно избегал ответов на вопросы – вы ведь не можете выдать секреты, которых просто не знаете, как не можете и выдать человека, о существовании которого не имеете представления.

Но Босс не придумывал правила ради правил. Встретившись однажды с коллегой по делам службы, вы можете продолжать встречаться с ним и просто так. Босс не поощрял неформальные отношения, но он не был дураком и не пытался их запрещать. Поэтому Анна частенько навешала меня поздними вечерами, перед тем как заступить на свое дежурство.

Она ни разу не пыталась получить награду, на которую намекнула первым поцелуем. Правда, и возможностей для этого было немного, но мы могли бы их найти, если бы попытались. Я не пыталась ее отшить – ни в коем случае! Если бы она хоть раз еще намекнула, что не прочь получить по счету, я не только расплатилась бы с удовольствием, но и постаралась бы изо всех сил убедить ее, что это моя инициатива. Но она ни разу больше не выказала таких намерений.

Я думаю, она была сродни тем чутким и очень редко встречающимся мужчинам, которые никогда не станут лапать женщину, если она того не хочет, – они это чувствуют и первыми не начинают.

Однажды вечером, незадолго до выписки, у меня было особенно хорошее настроение – этим днем я завела себе двух новых друзей (отмеченных поцелуями), тоже принимавших участие в рейде и моем спасении. Мне захотелось объяснить Анне, почему это так много для меня значит, и я внезапно поймала себя на том, что рассказываю ей, что я не совсем то, чем кажусь. Она прервала меня:

– Фрайди, родная, послушай-ка секунду свою старшую сестричку.

– А? Я что, все испортила?

– Возможно, ты чуть этого не сделала. Помнишь, той ночью, когда мы познакомились, ты возвращала мне секретный документ? Так вот, я получила свой допуск к «сов. секретно» лично от мистера Два Костыля много лет назад. Книгу, которую ты вернула, я могу взять в любой момент. Но я никогда ее не раскрывала и никогда не раскрою. На ее обложке написано: «По особому распоряжению», а мне никто не давал распоряжения ее прочитать. Ты прочла ее, а я даже не знаю названия, не говоря уже о содержании, – мне известен только ее номер… Точно так же дело обстоит и с личными вопросами. Когда-то был такой элитный военный отряд, Иностранный легион, славившийся тем, что у каждого легионера не было прошлого – до того дня, когда он записался в этот легион. Мистер Два Костыля хочет, чтобы мы были именно такими. К примеру, если бы нам потребовалось искусственное существо или, скажем, ИЧ – искусственный человек, – наш кадровый служащий знал бы об этом. Я это знаю, поскольку раньше была кадровым служащим. Надо было бы обзавестись поддельным личным делом; возможно, потребовалась бы пластическая операция, в некоторых случаях – ликвидация лабораторных маркировок, а затем регенерация тех мест, где они ставились… Словом, когда все это было бы сделано, ему уже никогда не надо было бы волноваться и переживать, что его могут похлопать где-нибудь по плечу и вытолкать из очереди. Он мог бы даже жениться и завести детей, не беспокоясь о том, что когда-нибудь это может вызвать у них проблемы. Не стоит ему беспокоиться и относительно меня, поскольку я обучена забывать. Так вот, дорогая, я не знаю, что у тебя сейчас на уме. Но если это то, что ты обычно никому не рассказываешь, не рассказывай и мне, а то на следующее утро ты можешь возненавидеть себя.

– Нет! Так не случится. Я…

– Ну хорошо. Если через неделю ты захочешь выложить мне это, я тебя выслушаю. Идет?

Анна была права: через неделю у меня уже не было потребности исповедоваться. На девяносто девять процентов я уверена, что она в курсе и… В любом случае это здорово, когда кто-то любит тебя за то, что ты такая, какая ты есть. Когда кто-то не считает ИЧ нелюдями и монстрами.

Понятия не имею, знали ли об этом или хотя бы догадывались другие мои новые друзья. Босс, конечно, не в счет, он-то знает, но он – не друг. Он – Босс. Но это не имело никакого значения, потому что я поняла: если знали, им это безразлично, и если узнают, им будет наплевать. Единственное, на что им не наплевать, – это член ли ты команды Босса. И все.

Как-то вечером ко мне зашел Босс, постукивая костылями и недовольно фыркая себе под нос. За его спиной маячила Голди. Он грузно уселся в кресло для посетителей и небрежно бросил Голди:

– Спасибо, сестра, вы мне не нужны, – потом повернулся ко мне и сказал: – Разденься.

В устах любого другого мужчины это прозвучало бы либо оскорбительно, либо заманчиво – смотря по обстоятельствам. В случае с Боссом это означало лишь, что он просто хочет, чтобы я сняла с себя одежду. Голди, по-видимому, поняла это, поскольку, услышав приказание Босса, она просто кивнула и вышла, а Голди из тех медсестер, что дадут прикурить самому Джеку-потрошителю, вздумай он покуситься на кого-то из ее пациентов.

Я быстро стащила с себя одежду и молча застыла в ожидании. Он оглядел меня сверху донизу и буркнул:

– Они стали совершенно одинаковыми.

– Мне тоже так кажется.

– Доктор Красни сказал, что провел тест на функциональность. Результат положительный.

– Да, он сделал какой-то трюк с моим гормональным балансом, и из них чуть-чуть закапало. Забавное ощущение… Потом он восстановил баланс, и я иссякла.

Босс хмыкнул.

– Повернись. Так… Покажи правую ступню. Теперь левую. Достаточно. Следы от ожогов исчезли.

– Те, что видны мне, да. Доктор сказал, что и остальные тоже. Зуд прекратился, так что, наверное, он не соврал.

– Одевайся. Доктор Красни говорит, что с тобой все нормально.

– Если бы я была нормальнее, чем сейчас, вам пришлось бы выпустить мне немного крови.

– Нормально – это предел. Нельзя быть более нормальным или менее. Да – да, нет – нет.

– Ладно. Я нормальнейшая.

– Пустая болтовня. Завтра с утра ты отправляешься на реабилитационный тренировочный курс. Собери вещи и будь готова в девять ноль-ноль.

– На мне даже улыбки не было, когда меня сюда притащили, так что на сборы у меня уйдет одиннадцать секунд. Но мне нужно новое удостоверение личности, новый паспорт, новая кредитная карточка и немного наличности, потому что…

– Все это ты получишь к девяти ноль-ноль.

– …потому что я не собираюсь отправляться на тренировки, а еду в Новую Зеландию. Босс, сколько раз мне надо вам повторять: мне уже поздно переучиваться, менять профессию, а кроме того, мне кажется, я заслужила отдых в качестве компенсации за время, проведенное на больничной койке. А вы… Вы же не рабовладелец, в конце концов.

– Фрайди, сколько лет тебе понадобится, чтобы усвоить: когда я не потакаю какому-нибудь твоему капризу, я делаю это прежде всего для твоего блага и для пользы нашей организации?

– Хорошо, Большой Белый Вождь, я смиряюсь, готова к разжалованию и пошлю вам цветную открытку из Веллингтона.

– Только с какой-нибудь хорошенькой маори, пожалуйста. Гейзер я уже видел. Реабилитационный курс будет проведен согласно твоим собственным потребностям, и ты сама решишь, когда закончить его. Хоть ты у нас теперь и «нормальнейшая», тебе нужна физподготовка, чтобы вернуть мышечный тонус, дыхание и превосходные рефлексы, которые даны тебе от рождения.

– Рождения? Хватит шуток, Босс, у вас это плохо получается. «Мать моя – пробирка, а скальпель – мой отец».

– С твоей стороны это глупость и ребячество – придавать значение этой дурацкой помехе, с которой было покончено много лет назад.

– Вот как? Закон гласит, что я никогда не смогу быть гражданкой. Церковь утверждает, что у меня нет души. Я… Я – не «человек, рожденный женщиной», – по крайней мере, перед лицом закона.

– «Закон – осел»[7]. Все записи относительно твоего происхождения давно изъяты из лабораторной картотеки, а вместо них подложены фальшивые, содержащие сведения об ИЧ мужского рода.

– Вы… Вы никогда мне об этом не говорили!

– До тех пор пока ты не обнаружила в себе этот невротический комплекс, я не считал это необходимым. Подмена такого рода должна быть безупречна, и она была безупречна. Если завтра ты попытаешься объявить о своем истинном происхождении, ты нигде не сумеешь найти тому доказательств. Говорить, конечно, ты можешь, что хочешь и кому хочешь, но это не имеет никакого значения. И… Дорогая моя, откуда вдруг такие комплексы? Ты не просто такой же человек, как сама праматерь Ева, ты улучшенный человек, настолько близкий к идеалу, насколько это удалось твоим дизайнерам. Как ты думаешь, почему я бросил все свои дела, чтобы заполучить тебя, когда у тебя не было ни опыта, ни умения, ни даже проблеска интереса к твоей нынешней профессии? Почему потратил небольшое состояние на твое образование и подготовку? Потому что я знал. Я несколько лет ждал, чтобы убедиться, что ты действительно развиваешься так, как спланировали твои создатели, а потом я… Чуть было не потерял тебя, когда ты неожиданно вильнула хвостом и исчезла… – Он изобразил на своем лице гримасу, которая, по-видимому, должна была означать улыбку. – Ты доставила мне немало хлопот, девочка. Теперь о твоей тренировке. Реабилитационном курсе. Желаешь послушать?

– Да, сэр. – (Я не пыталась рассказать ему о приюте при лаборатории, люди думают, что все приюты похожи на те, что они видели. Я не рассказывала ему о том, что до десяти лет мне все приходилось есть только пластиковой ложкой, потому что не хотела рассказывать о том, как впервые попробовала есть вилкой и проткнула ею губу и истекала кровью, а все надо мной смеялись. Это только один эпизод, а там их был миллион, и в этих мелочах заключалась разница между тем, как воспитывают человеческое дитя, и тем, как выращивают животное.)

– Ты пройдешь повторный курс для схваток без применения оружия, но заниматься будешь только со своим инструктором, так что никаких следов на тебе, когда ты отправишься навещать свою семью в Крайстчерче, не будет. Кроме того, ты пройдешь дополнительный курс обращения с личным оружием, включая некоторые его виды, о которых ты, возможно, никогда не слыхала. Если ты сменишь амплуа, это тебе понадобится.

– Босс, я не собираюсь становиться убийцей.

– В любом случае тебе это понадобится. Иногда курьер может носить оружие, и тогда он должен быть готов на все. Фрайди, не стоит презирать убийц лишь за то, что они убийцы. Хорош или плох не сам инструмент, а то, для чего его используют. Закат и падение бывших Соединенных Штатов Северной Америки произошли отчасти благодаря серии убийств. Но только отчасти, поскольку убийства были бессистемны и нецеленаправленны. Что ты можешь сказать мне о прусско-русской войне?

– Не слишком много. Главным образом то, что шкуры пруссаков в итоге украсили русские стены, хотя все ставки в игре были на их победу.

– А что, если я скажу тебе, что эту войну выиграли двенадцать человек – семеро мужчин и пять женщин – и что самым тяжелым оружием, которым при этом пользовались, был пистолет шестимиллиметрового калибра?

– Что ж, вы никогда не лгали мне. Каким же образом?

– Фрайди, интеллект – это самый дефицитный товар и единственная реальная ценность в мире. Любая организация, любая структура может оказаться бесполезной, беспомощной и представлять опасность для себя самой, если выборочно удалить из нее лучшие умы и при этом оставить всех тупых на местах. Потребовалось лишь несколько тщательно спланированных «несчастных случаев», чтобы уничтожить великую прусскую военную машину и превратить ее в бессмысленную толпу людей. Но это никак не проявлялось до начала боевых действий, потому что, пока бой не начался, тупые болваны выглядят так же хорошо, как гении стратегии и тактики.

– Дюжина людей?! Босс! Это мы сделали?

– Ты же знаешь, что я не люблю отвечать на подобные вопросы. Нет, не мы. Это была работа по контракту одной организации, такой же небольшой и специализированной, как наша. Но я не люблю втягивать своих людей в войны между нациями – там всегда трудно понять, на чьей стороне ангелы, а на чьей – черти.

– Но я по-прежнему не хочу быть убийцей.

– А я и не позволю тебе становиться убийцей, так что давай на этом закроем тему. Будь готова к выписке завтра в девять.

5

Через девять недель я летела в Новую Зеландию.

Что касается Босса, то должна признать: этот надменный тиран всегда знает, что говорит. Когда доктор Красни отпустил меня, я, конечно же, не была «нормальнейшей». Я была обыкновенным выздоровевшим пациентом, не нуждающимся более в больничном уходе, – и только.

Через девять недель я могла бы заполучить все призы на старинных олимпийских играх, ничуть при этом не вспотев. Когда я взошла на борт ПБ-лайнера «Абель Тасман» в виннипегском аэропорту, пилот сразу положил на меня глаз. Я знала, что неплохо выгляжу, и, идя к своему месту, слегка покачала бедрами, чего никогда не позволяю себе на задании, – работая курьером, я всегда стараюсь держаться в тени. Однако сейчас я была в отпуске и могла слегка покрасоваться. Забавное ощущение. Кажется, я еще не забыла, как это делается, ибо пилот, не успела я пристегнуть ремень, оказался за моей спиной. А может, все дело было в новеньком комбинезоне от «Суперскин» – новинка этого сезона и первый в моей жизни (купила в беспошлинной зоне аэропорта и тут же влезла в него). Я не сомневаюсь, что пройдет совсем немного времени и все секты, считающие секс хоть капельку порочным, объявят ношение костюмов от «Суперскин» смертным грехом.

– Мисс Болдуин, не так ли? – спросил он. – Вас кто-нибудь встречает в Окленде? Военное положение и вся эта чушь, знаете… Словом, одинокой женщине не стоило бы появляться сейчас в международном аэропорту.

Я не стала говорить ему: «Слушай, детка, последний раз, когда я была в этом аэропорту, я пришила одного парня». Ростом капитан был примерно метр девяносто пять, весил килограммов сто или чуть больше, и при этом ни капли жира. На вид – лет тридцати, из тех блондинов, которых чаще можно увидеть на «САС»[8], чем на «АНЗАК»[9]. Что ж, если он желает сыграть роль ангела-хранителя, я не возражаю.

– Меня никто не встречает, – ответила я, – я просто должна пересесть на шаттл, летящий на Южный остров… Никак не могу справиться с этой застежкой. Кстати, эти полоски означают, что вы капитан?

– Давайте я помогу вам. Капитан?.. А-а, да, капитан Жан Тормей. – И он наклонился, чтобы застегнуть мой ремень. Я не без удовольствия позволила ему помочь мне.

– Капитан! Ух ты!. Никогда не встречала капитана.

Эта ремарка с моей стороны не означала никакого призыва, поскольку все разыгрывалось по древнейшему ритуалу времен деревенских танцулек. Он сказал: «Я на охоте, и вы мне нравитесь. Интересуетесь?» А я ответила: «Вы тоже ничего, но, к сожалению, я сегодня занята». На этом этапе он мог или ретироваться без всяких обид, или поинтересоваться насчет другого раза в недалеком будущем. Он выбрал второй вариант.

Застегнув на мне ремень, достаточно туго, но не слишком, и не воспользовавшись случаем слегка меня полапать – настоящий профессионал! – он сказал:

– Времени на пересадку сегодня у вас будет немного. Если вы немного задержитесь, когда мы прибудем на место, и выйдете последней, я буду рад лично проводить вас к вашему «Киви». Это будет быстрее, чем самой продираться сквозь толпу.

– О, благодарю вас, капитан! Если это, конечно, вас не слишком затруднит… – («Капитан, времени на пересадку по сегодняшнему расписанию у меня двадцать семь минут, значит… У вас есть двадцать минут на то, чтобы уболтать меня поделиться номером. Но вы продолжайте, продолжайте, и, возможно, я дам вам шанс».)

– «АНЗАК» к вашим услугам, мисс Болдуин! Это доставит мне лишь удовольствие.

Люблю летать на полубаллистических лайнерах – резкий взлет, когда чувствуешь, что обшивка кресла вот-вот лопнет и наполнитель расплещется по всему салону, перехватывающее дыхание свободное падение, когда кажется, что твои кишки вываливаются наружу, а затем вход в атмосферу и долгое, долгое скольжение, с которым не сравнится никакой полет. Ну где еще получишь столько веселья, при этом не раздеваясь?

А потом всегда подкрадывается один очень интересный вопрос: свободна ли посадочная полоса? Полубаллистик не делает два захода на посадку – просто не может. Ну да, да, здесь, в этой самой брошюре, черным по белому написано, что ПБ никогда не взлетает, не получив предварительно из порта приземления сообщения о том, что посадочная площадка для него свободна. Конечно, конечно, а я верю в Зубную фею, как верили в нее родители Босса. Ну а как насчет какого-нибудь раззявы на частном гравилете, который возьмет да и сядет на чужую полосу? Как насчет того вечера в Сингапуре, когда я сидела в баре «Верхняя палуба» и своими глазами видела, как за девять минут приземлились три ПБ? Ну да, признаю, не на одну и ту же полосу, но на пересекающиеся! Настоящая русская рулетка.

Я буду летать на них и впредь: во-первых, мне это нравится, а во-вторых, этого порой требует моя профессия. Но… От взлета до посадки я сижу, едва дыша.

Нынешний полет доставил мне обычную дозу острых ощущений, полубаллистика всегда заканчивается раньше, чем успевает наскучить. Я задержалась при выходе ровно настолько, чтобы, подойдя к дверцам, увидеть моего Вежливого Волка, застывшего в ожидании возле двери в рубку. Стюард подал мне мою сумку, и капитан Тормей тут же перехватил ее, несмотря на мои неискренние протесты.

Он повел меня к посадке на шаттлы, проверил мои билеты, отыскал мое место, прошел вместе со мной за табло, на котором было написано: «Только для пассажиров», и, усевшись подле меня, сказал:

– Плохо, что вы так быстро улетаете… Я хочу сказать, для меня плохо. По правилам я должен болтаться тут три дня и… Так получилось, что в этот раз некому составить мне компанию. Раньше здесь жила моя сестра со своим мужем, но теперь они перебрались в Сидней, и мне просто не с кем общаться.

– О, какая жалость! Я представляю, каково вам сейчас. Моя семья живет в Крайстчерче, и я всегда чувствую себя ужасно одиноко, когда мне приходится быть вдали от них. От моей большой, шумной и веселой семьи – я ведь замужем, в с-браке, я всегда вываливаю все сразу. – («Так я и поверила! Прямо представила себе картинку – как вы, капитан, проводите все свое свободное время с сестрой и с зятем».)

– Ух, как здорово! И сколько же у вас мужей?

– Капитан, это первый вопрос, который задают все мужчины. И происходит это из-за непонимания самой природы с-брака. Оттого что «с» принимают за «секс».

– А разве это не так?

– Господи, да конечно же нет! «С» означает «спокойствие», «стабильность», разумеется «союз», в каком-то смысле «святыню» и многое-многое другое: тепло, уют, радость… Ну разумеется, «с» может означать и «секс» тоже, но ведь секс доступен кому угодно и где угодно. И совершенно не нужно создавать нечто столь сложное, как с-брак, только лишь ради секса. – («С» означает «синтетическая семья» – именно под такой формулировкой был впервые легализован с-брак в Калифорнийской Конфедерации – первой стране, признавшей его. Десять против одного, что капитан Тормей прекрасно об этом знал, – просто мы продолжали разыгрывать с ним различные вариации большого флирта.)

– Ну, я бы не сказал, что секс доступен где угодно…

(На этот ход я даже отвечать не стала. «Это с вашим-то ростом, капитан, с вашими плечами и чистеньким свеженьким личиком, с кучей свободного времени для „охоты“, и не где-нибудь, а в Виннипеге и Окленде – двух местах, где ни один „выстрел“ не пропадает даром… Ну нет, сэр! Попробуйте иначе».)

– …но я согласен с вами, что это недостаточная причина для брака. Вряд ли я когда-нибудь женюсь, потому что… Знаете, я – как дикий гусь: люблю летать, куда мне хочется. Но с-брак кажется отличной штукой, к которой всегда приятно возвращаться.

– Так оно и есть.

– У вас большая семья?

– Вас по-прежнему интересует, сколько у меня мужей? Трое, сэр, и три «сестры» по браку… Думаю, вам понравились бы все три, особенно Лиспет – самая молоденькая и симпатичная. Лиз такая рыженькая шотландка, просто прелесть, и очень кокетливая. Дети? Ну конечно. Каждый вечер мы пытаемся сосчитать их, но они слишком шустрые. А еще есть котята и утки, щенки и огромный запущенный сад с розами, цветущими почти круглый год. Словом, это веселое, шумное место, где всегда нужно осторожно смотреть под ноги, чтобы не наступить на кого-нибудь.

– Звучит здорово. А не нужен ли вашей группе еще один муж, который нечасто может бывать дома, но согласен нести все необходимые расходы в семье? Сколько стоит войти в долю?

– Я поговорю об этом с Анитой, но… Не думаю, чтобы вы говорили всерьез.

Мы продолжали болтать, не придавая никакого значения словам, а просто играя в обычную игру. Вскоре мы признали ничью, но предусмотрели возможность матч-реванша, обменявшись номерами. Я дала домашний номер моей семьи в Крайстчерче, а он предложил при случае воспользоваться его квартирой в Окленде. Он сказал, что оставил за собой квартиру сестры после ее переезда, но пользуется ею в месяц дней шесть, не больше. «Так что, если окажетесь в городе и вам негде будет принять ванну, вздремнуть или переночевать, – только позвоните».

– Но что, если в это время место будет занято кем-нибудь из ваших друзей или вы сами будете здесь, Жан? – (Он попросил меня перестать называть его капитаном.)

– Вряд ли. Но если так случится, компьютер даст вам знать. Если же я буду в это время в городе или вскоре должен буду оказаться здесь, он также сообщит вам об этом, и… Мне бы очень не хотелось разминуться с вами.

Прямое предложение, но сделано самым вежливым образом, так что… Я дала ему код Крайстчерча, чем намекнула, что он может всегда сделать попытку стянуть с меня трусики, если у него хватит духа познакомиться с моими мужьями, с моими сестрами по браку и шумной гурьбой детишек. Я не думала, что он позвонит. Рослым красивым холостякам с хорошо оплачиваемой и престижной работой нет нужды участвовать в скачках с таким множеством препятствий.

В это время громкоговоритель, бормотавший о прибытиях и отлетах, неожиданно смолк, а потом оттуда раздалось: «Мы с глубокой скорбью прерываемся, чтобы сообщить вам о том, что только что полностью уничтожен город Акапулько. Сообщение получено благодаря любезности „Межпланетных перевозок“ – компании с тремя „С“: „Скорость. Сохранность. Спокойствие“».

У меня перехватило дыхание. Капитан Жан сказал:

– Чертовы идиоты!

– Какие идиоты?

– Да все это Мексиканское революционное королевство. Когда же территориальные государства наконец поймут, что они не могут воевать с государствами-корпорациями! Поэтому я и говорю, что они идиоты. И какие!

– Но почему, капитан?.. То есть, простите, Жан?

– Да это же очевидно! Любое территориальное государство, даже если это Эль-четыре или астероид, – это же неподвижная мишень. И сражаться с транснациональной корпорацией – все равно что резать ножом туман. Где мишень? Хотите воевать с Ай-би-эм? Но где находится Ай-би-эм? Официальный адрес ее главного офиса – номер почтового ящика в свободном штате Делавэр. Но это не мишень – офисы, люди и заводы Ай-би-эм разбросаны по четырем сотням территориальных государств на Земле, и еще большее количество – в космосе. Вы не можете ударить по какой-то части Ай-би-эм, не задев так или иначе посторонних людей. Но может ли Ай-би-эм победить, скажем, Великую Россию?

– Понятия не имею, – призналась я. – Пруссаки не сумели.

– Это будет зависеть лишь от того, увидит ли Ай-би-эм в этом для себя выгоду или нет. Насколько я знаю, у Ай-би-эм нет никаких войск. Вполне возможно, что нет даже агентов-диверсантов. Возможно, им придется покупать бомбы и ракеты. Но они могут тянуть время и выбрать любой удобный для них момент, потому что Россия никуда не денется. Не может никуда деться и всегда будет на одном месте – огромная неподвижная мишень. Так будет и через неделю, и через год. И вот «Межпланетные перевозки» наглядно показали, чем это кончится, – война бессмысленна. Она уже закончена. В Мехико были уверены, что «Межпланетные», опасаясь общественного осуждения, не посмеют уничтожить мексиканский город. Но эти политиканы старого покроя забыли, что государствам-корпорациям, в отличие от территориальных, совершенно не нужно считаться с общественным мнением. Я же говорю: война закончена.

– Я надеюсь! Акапулько – такой красивый город… Был красивый!

– Да, и сейчас был бы таким, если бы Революционный Совет Монтесумы не витал где-то далеко в прошлом – веке в двадцатом. Теперь же все будут стараться сохранить лицо. «Межпланетные» извинятся, заплатят компенсацию, а потом, без лишнего шума, Монтесума уступит землю и экстерриториальность под новый космопорт, который будет принадлежать новой корпорации с мексиканским названием и главной конторой в Мексике, но… Публике никто не потрудится сообщить, что новая корпорация на шестьдесят процентов будет принадлежать «Межпланетным», а на остальные сорок – тем самым политиканам, которые упирались слишком долго и довели дело до того, что Акапулько был уничтожен.

Вид у капитана Тормея был очень раздосадованный, и я вдруг увидела, что он на самом деле старше, чем мне показалось в начале нашего знакомства.

– Жан, – спросила я, – а ваша компания «АНЗАК» не часть «Межпланетных»?

– Может быть, поэтому я и рассуждаю так цинично, – кивнул он и поднялся. – Началась посадка на ваш шаттл, позвольте я возьму вашу сумку.

6

Крайстчерч – самый прекрасный город на нашем глобусе. Впрочем, и не только на глобусе, потому что по-настоящему красивого города вне пределов Земли просто нет. Луна-Сити скрыт под поверхностью, Эль-5 снаружи похож на груду металлолома, и лишь одна арка смотрится неплохо. Марсианские города – обыкновенные муравейники, а большинство земных тщетно пытаются походить на Лос-Анджелес.

У Крайстчерча нет великолепия Парижа, местоположения Сан-Франциско или гавани Рио. Зато в нем есть много вещей, превращающих город в чудное место: неспешный Эйвон, сплетающийся с улицами в центре города, умиротворяющая прелесть Кафедральной площади, фонтан Феррей перед городской ратушей и, наконец, дивная красота наших всемирно известных ботанических садов, раскинувшихся по всему городу.

«Каждый грек славит Афины»? Может быть, но я ведь не уроженка Крайстчерча (если «уроженка» вообще применимо к моей породе). Я даже не новозеландка. Мы встретились с Дугласом в Эквадоре (это было до катастрофы «Небесного крюка» в Кито), сначала я была в восторге от дивного романа с вымокшими от пота простынями, потом была напугана его предложением, а потом успокоилась, когда он объяснил, что не имеет сейчас в виду ничего официального, а просто предлагает съездить в гости к его с-семье – посмотреть, понравлюсь ли я им и понравятся ли они мне.

Это меняло дело. Я быстро смоталась в империю, отчиталась перед Боссом и заявила, что забираю накопившийся отпуск, – или он предпочитает принять мою отставку? Он буркнул что-то вроде: «Валяй, съезди, охлади свои придатки и доложи, когда будешь готова снова взяться за работу…» – и я примчалась обратно в Кито до того, как Дуглас вылез из постели.

В то время просто не было способа добраться по прямой из Эквадора в Новую Зеландию, и потому… Сначала по туннелю мы доехали до Лимы, там на полубаллистике, через Южный полюс, в Западно-Австралийский порт в Перте (из-за силы Кориолиса у них очень странная, s-образная посадочная полоса), оттуда опять по туннелю до Сиднея, там – прыжок в Окленд, и по воде в Крайстчерч. На все ушло двадцать четыре часа – дикие зигзаги, и все ради того, чтобы пересечь Тихий океан. Виннипег и Кито почти на одном расстоянии от Окленда (не доверяйте бумажным картам, а спросите у своего компьютера), ну, может, Виннипег и чуть дальше, но не больше чем на одну восьмую пути.

То, что занимает сейчас сорок минут, длилось двадцать четыре часа, но меня это ничуть не огорчало: я ехала с Дугласом, в которого была влюблена по уши.

А еще через двадцать четыре часа я была влюблена по уши во всю его семью. Я никак не ожидала этого. Я предвкушала чудный отпуск с Дугласом – он обещал мне, что мы будем кататься на лыжах и заниматься любовью (честно говоря, я не настаивала на лыжах). Я знала, что должна буду переспать со всеми его с-братьями, если они того пожелают, – своего рода негласный ритуал. Но меня это отнюдь не беспокоило, потому что искусственный человек просто не может относиться так серьезно к обыкновенному совокуплению, как относятся люди. Большинство девочек из моего класса в приюте после наступления половой зрелости проходили специальную тренировку для работы «подружками по вызову», а потом их контрактовали транснациональные корпорации. Я сама прошла базовый курс такого тренинга, до того как объявился Босс, выкупил мой контракт и перевернул всю мою жизнь. А я сбежала, разорвав контракт с ним, и пропадала несколько месяцев черт-те где, но… Это уже другая история.

Но я бы не стала нервничать из-за дружеского секса, даже если бы я и не проходила курс тренинга на «подружку», – ИЧ просто чужды подобные глупости, нас никогда ведь этому не учили. Но мы ничего, ничегошеньки не знаем и о том, что значит быть в семье. В самый первый день моего пребывания там все из-за меня пили чай намного позже обычного, потому что я не могла заставить себя прекратить кататься по полу с семью ребятишками – от одиннадцати лет и до ползункового возраста… Да еще с двумя или тремя собаками и молодым котом по имени Мистер-Смотри-Под-Ноги – его назвали так за уникальную способность занимать сразу весь пол в любой комнате.

Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного. И я не хотела, чтобы это кончилось.

На лыжах меня возил кататься не Дуглас, а Брайан. Лыжные домики на Маунт-Хатт чудесные, но в спальнях там после десяти отключают отопление, и нужно крепко прижиматься друг к другу, чтобы согреться. Потом Викки возила меня смотреть стадо овец, принадлежащее семье, и там меня познакомили с улучшенным псом, который умел говорить, большим колли по имени Лорд Нельсон. Лорд был невысокого мнения об умственных способностях овец, и я думаю, это было вполне обоснованно.

Берти взял меня с собой на Милфорд-Саунд – сначала мы шаттлом добрались до Данидина и провели там ночь. Данидин («Южный Эдинбург») мне понравился, но это все же не Крайстчерч. Мы арендовали маленький пузатенький пароходик и отправились в край фьордов. Там были крошечные каютки, где могли уместиться двое, да и то лишь потому, что было холодно и опять приходилось тесно прижиматься друг к другу. Нигде больше нет фьорда, который мог бы сравниться с фьордом у Милфорд-Саунд. Да, я бывала на Лофтенских островах, там действительно здорово, но… Я уже приняла решение.

Если вы думаете, что для меня Южный остров – все равно что для мамаши ее первенец, что ж, так оно и есть. Северный остров тоже неплох, с его горячими ключами и всемирно известной Пещерой светлячков. И Бей-оф-Айлендс похож на Волшебную страну, но… На Северном острове нет Южных Альп и нет Крайстчерча.

Дуглас водил меня смотреть их маслобойню, и я видела, как огромные полосы прекрасного масла аккуратно нарезались в брикеты. Анита представила меня Алтарной гильдии. Вскоре до меня начало доходить, что, вполне вероятно, мне могут предложить остаться. И тогда я поняла, что от «господи-что-же-мне-делать-если-они-предложат?» я перешла к «господи-что-же-мне-делать-если-они-не-предложат?», а потом к просто «господи-что-же-мне-делать?».

Видите ли, я никогда не говорила Дугласу, что я – не человек. Я слышала не один раз, как люди хвастались, будто они могут моментально отличить искусственного человека от обычного. Чушь! Конечно, все могут отличить искусственное существо, если оно не соответствует человеческому облику, – скажем, мужчину с четырьмя руками или карлика-кобольда. Но если генный инженер решил сознательно следовать образу и подобию человека (в этом и состоит техническое отличие ИЧ от ИС – искусственного человека от искусственного существа), никто из людей никогда не сумеет обнаружить разницу, даже другой генный инженер не сумеет.

У меня иммунитет против рака и большинства инфекционных заболеваний. Но на мне ведь нигде это не написано. У меня необычные рефлексы, но я не демонстрирую их, хватая на лету мух большим и указательным пальцами. Я никогда не участвую в играх с людьми, где требуется ловкость и сноровка.

У меня исключительная память, врожденная способность к вычислениям и выявлению скрытых связей, исключительная способность ориентироваться в пространстве и исключительные лингвистические способности. Но если вы думаете, что из-за всего этого у меня ай-кью гения, то должна вам сказать: в той школе, где я училась, целью проведения ай-кью-тестов было достижение конкретного заданного результата, а не демонстрация истинных твоих способностей. Поэтому на людях никто не сможет уличить меня том, что я умнее окружающих, если только… Если не произойдет что-либо экстремальное, связанное или с моим заданием, или с моей шкурой, или с тем и другим одновременно.

Весь комплекс моих способностей и возможностей накладывает, конечно, отпечаток и на сексуальную жизнь, но, к счастью, большинство мужчин считают любое усиление женской чувственности результатом своего высочайшего качества. (Мужское тщеславие, если к нему правильно подходить, вовсе не порок, а, наоборот, – добродетель. При правильном подходе эта черта делает мужчину намного приятнее, от него получаешь больше удовольствия. Что безумно раздражает меня в Боссе, так это полное отсутствие тщеславия. Поэтому нет никакой возможности манипулировать им, черт бы его побрал!)

Я не боялась, что меня расколют. Поскольку вся лабораторная маркировка была удалена с моего тела, включая и татуировку на нёбе, способа выявить, что я была создана сознательно, а не выскочила по прихоти биорулетки, где миллиард сперматозоидов борется за шанс попасть в яйцеклетку… Такого способа просто не существует.

Но жена в с-браке должна вносить свою лепту в копошащийся клубок детей на ковре в гостиной.

Вы спросите: почему бы и нет? Я имею в виду – спросите меня. Причины есть. Целая куча.

Моя профессия – боевой курьер, работающий в полувоенной организации. Представьте себе, как я пытаюсь отбить неожиданное нападение, выставляя перед собой живот с восьмимесячным младенцем внутри.

Нас, ИЧ женского пола, поставляют или продают в обратимо-стерильном состоянии. Для искусственного человека способность иметь детей – я хочу сказать, выращивать их внутри своего тела – вовсе не кажется «нормальной». Она кажется нам очень странной. In vitro[10] кажется нам гораздо более разумным – и более аккуратным, и более удобным, – чем in vivo[11]. Когда я впервые увидела беременную женщину, то подумала, что она чем-то страшно больна. Когда же мне объяснили, что с ней, у меня… тошнота подкатила к горлу. И теперь, когда я думала об этом здесь, в Крайстчерче, мне тоже было не по себе. Делать это, как кошки, с болью и кровью, господи, да зачем? И зачем вообще это делать? Мы заполонили весь этот глобус, не говоря уже о небесах, так зачем же делать его еще хуже?

Словом, я скрепя сердце решила отказаться от участия в браке – сказать, что бесплодна и не могу иметь детей. Это не совсем так, но… Почти правда.

Никто не задавал мне вопросов.

Во всяком случае, на эту тему. Следующие несколько дней я изо всех сил наслаждалась семейной жизнью, пока это было доступно: теплотой женской болтовни, когда мы мыли посуду после чая, шумной возней с собаками, кошками и детьми, добродушными сплетнями за работой в саду – все это обдавало меня теплыми волнами причастности.

Как-то утром Анита пригласила меня на прогулку по саду. Я поблагодарила ее и объяснила, что как раз сейчас мне нужно помочь Викки, но Анита настояла на своем, и через несколько минут мы с ней расположились в дальнем углу сада, а детей мягко отослали прочь.

– Марджори, дорогая, – начала Анита (в Крайстчерче я – Марджори Болдуин, поскольку именно под таким именем я познакомилась с Дугласом в Кито), – мы обе знаем, зачем Дуглас пригласил тебя сюда. Тебе хорошо с нами?

– Ужасно хорошо!

– Как ты думаешь, тебе нравится это настолько, что ты хотела бы остаться насовсем?

– Да, но… – У меня даже не было шанса сказать: «Да, но, к сожалению, я не могу рожать детей». Анита оборвала меня на полуслове.

– Пожалуй, будет лучше, – сказала она, – если сначала я объясню кое-что, дорогая. Мы должны обсудить твое приданое. Если предоставить это мужчинам, деньги вообще не будут упоминаться – Альберт и Брайан так же сходят по тебе с ума, как Дуглас, и я их прекрасно понимаю. Но вся наша группа – это не только брак, но и своего рода семейная деловая корпорация, и кто-то должен взять на себя бухгалтерию, потому-то я являюсь председателем совета директоров и главным менеджером. Дело в том, что эмоции никогда не застилают мне рассудок настолько, чтобы я забывала следить за делами. – Она улыбнулась, и ее вязальные спицы тихонько звякнули. – Спроси у Брайана, он иногда называет меня Дядюшкой Скруджем, но, между прочим, сам ни разу не предложил взять на себя эти заботы. Ты можешь оставаться у нас в гостях сколько пожелаешь. Какое значение может иметь один лишний рот за таким столом, как наш? Никакого. Но если ты хочешь присоединиться к нам официально, на договорной основе, я обязана стать Дядюшкой Скруджем и оговорить все условия контракта, потому что я не могу допустить разбазаривания нашего семейного состояния. Надеюсь, ты поймешь меня правильно… Итак, Брайану принадлежат три доли, Альберту и мне – по две. У Дугласа, Виктории и Лиспет – по одной. У всех право голоса соответствует их долям. Как видишь, из десяти голосов у меня есть лишь два, но… Вот уже несколько лет, когда я грожу им своей отставкой, они тут же голосуют за неограниченное доверие моим способностям. Когда-нибудь они меня прокатят на голосовании, и тогда я смогу со спокойной душой отойти от дел и стать «бабушкой-на-печи». – («Ну да, – подумала я, – и твои похороны состоятся вечером того же дня!») – Однако пока что я при деле. Каждый из детей обладает правом на одну долю, но без права голоса, потому что доля ребенка выплачивается ему наличными, когда тот покидает семью, – в качестве приданого или как начальный капитал или просто проматываются впустую, хотя я и надеюсь, что такого не случится. Такие потери капитала должны, разумеется, учитываться и быть тщательно спланированы – скажем, если три наши дочки выйдут замуж в течение одного и того же года, ситуация может стать довольно затруднительной, если не сказать катастрофической.

Я сказала ей, что все это звучит очень разумно и что наверняка на свете есть немного семей, где так заботились бы о будущем детей. (На самом деле я в этих делах совершенно не разбираюсь.)

– Да, мы стараемся, чтобы им было как можно лучше, – согласилась она. – В конце концов, в детях весь смысл семьи. Итак, ты сама понимаешь, что взрослый человек, желающий присоединиться к нашей семье, должен выкупить свою долю, иначе весь механизм перестает работать. Браки, конечно, совершаются на небесах, но счета должны быть оплачены здесь, на земле.

– Аминь! – кивнула я, поняв, что вопрос для меня исчерпан. И решение отрицательное. Я не могла, конечно, сейчас точно подсчитать состояние групповой семьи Дэвидсонов, но… Они были богаты – это ясно, хотя и обходились без слуг и жили в старом доме без всякой автоматики. Как бы то ни было, я не могла выкупить свою долю.

– Дуглас сказал, что он понятия не имеет, есть у тебя деньги или нет. Я имею в виду капиталовложения.

– У меня их нет.

Она и бровью не повела.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе, у меня их тоже не было. Но ты ведь работаешь? Не могла бы ты работать в Крайстчерче и выплачивать деньги за свою долю из своего жалованья? Я понимаю, найти работу в чужом городе не так-то просто, но… У меня есть кое-какие связи. Скажи, чем ты занимаешься? Ты никогда об этом не рассказывала.

(И не собираюсь!) Я поотнекивалась, а потом откровенно сказала, что работа моя секретная и я не стану обсуждать ее даже в общих чертах, но… Нет, я не могу найти постоянную работу в Крайстчерче, и поэтому вряд ли есть способ, с помощью которого я смогла бы присоединиться к ним, но я чудесно провела время здесь и надеюсь, что они тоже…

– Дорогая, – оборвала она меня на полуслове, – я затевала этот разговор вовсе не для того, чтобы доказать невозможность заключения контракта. Меня не так интересует, почему это не получится, я хочу сделать так, чтобы это получилось. Брайан предложил отдать тебе одну из своих трех акций… Дуглас и Альберт тут же заявили, что возместят, хотя и не сразу, ему эту долю, но я наложила вето на эту схему. Это был бы плохой прецедент – я им так прямо и сказала, напомнив о баранах, которых стригут по весне. Вместо этого я согласилась принять одну долю Брайана в качестве поручительства за выполнение обязательств твоего контракта.

– Но… у меня нет никакого контракта!

– Будет. Продолжая работать там, где ты работаешь, сколько ты можешь выплачивать в месяц? Не нужно лезть из кожи вон, но постарайся выплатить свою долю как можно быстрее, потому что это как с годовым доходом от недвижимости: часть идет на уплату налога, а часть покрывает оставшийся долг, и таким образом, чем больше взносы, тем лучше для тебя.

Я никогда раньше не покупала недвижимость!

– Могу ли я выплачивать золотом? Я могу, конечно, обменивать золото и на здешнюю валюту, но мне платят золотом.

– Золотом? – Анита неожиданно оживилась, открыла сумочку и достала мини-терминал, связанный с ее компьютером. – С золотом я могу предложить тебе более выгодную сделку. – Она что-то набрала, подождала, пока на дисплее появились какие-то цифры, и кивнула. – Намного более выгодную. Я, конечно, не могу сбывать целые слитки, но кое-что мы можем устроить.

– Я же говорю, что могу перевести их в деньги. Платежи идут в граммах, проба три девятки, обеспечены банком ЦиЮАА, «Церера и Южная Африка аксептанс, лимитед» в Луна-Сити. Можно даже в новозеландскую валюту и прямо сюда, через автоматический банковский депозит, даже если я в этот момент буду не на Земле. Куда лучше? В крайстчерчскую контору банка Новой Зеландии?

– Мм, нет. Пожалуй, в Кентерберийский земельный банк. Я состою там в совете директоров. Не возражаешь?

– Конечно нет. Чем ближе к семье, тем лучше.

На следующий день мы подписали контракт, и в конце недели я вышла за них замуж – все чин по чину – в боковой часовенке кафедрального собора, и… Я была вся в белом (мать честная!)…

Еще через неделю я вернулась на работу – и с грустью, и с радостью одновременно. Следующие семнадцать лет я буду выплачивать 858 новозеландских долларов и 13 центов ежемесячно, если не выплачу все быстрее. За что? Я не смогу жить дома, пока не выплачу все, потому что для ежемесячных взносов должна продолжать работать. Так за что же тогда? Не за секс, это точно. Как я говорила капитану Тормею, секс можно найти где угодно – глупо платить за это. Наверное, за привилегию окунать руки в мыльную воду при мытье посуды, так я думаю. За привилегию кататься по полу с детьми и щенками так, чтобы тряслись стены. За теплое чувство, что, где бы я ни была, на этой планете есть место, где я могу все это делать по праву, потому что я часть этого.

Неплохая сделка. На мой взгляд.

Как только шаттл взлетел, я звякнула своим, нарвалась на Викки и, дождавшись, пока она перестанет визжать, сказала ей номер моего рейса. Я собиралась позвонить из офиса «Киви лайнс» в порту Окленда, но все время в оклендском аэропорту ушло на моего Вежливого Волка – капитана Жана. Впрочем, какая разница – хоть шаттл и летит быстрее скорости звука, он делает две посадки, в Веллингтоне и Нельсоне, так что кто-нибудь меня да встретит. Во всяком случае – я надеялась на это.

Встречали меня все. Вернее, почти все… У нас есть лицензия на владение гравилетом, поскольку мы разводим овец и коров и не можем обойтись без грузового транспорта, однако нам не разрешено пользоваться им в пределах города. Тем не менее Брайан как-то ухитрился обойти это правило и теперь из дверей этого фермерского летающего вагончика высыпала вся трудоспособная часть нашей большой семьи.

Прошел без малого год с моего последнего визита – вдвое больший интервал по сравнению с предыдущими. Нехорошо. За такое время дети могут вырасти и отдалиться от вас. Я перебрала в памяти все имена, стараясь никого не пропустить, и убедилась, что все на месте, кроме Эллен, которую уже трудно было назвать ребенком, – ей было одиннадцать, когда я выходила за них замуж, а теперь она уже молодая дама студенческих лет. Анита и Лиспет остались дома – готовить пир по случаю моего приезда, и… Опять меня ожидали мягкие упреки за то, что я не предупредила их заранее, и опять мне придется терпеливо объяснять, что при моей работе мне лучше, как только выдадутся свободные деньки, схватить первый же ПБ, а не давать предупредительные звонки… В самом деле, мне что, нужно заранее договариваться о приезде к себе домой?

Вскоре я уже каталась по полу с детьми. Мистер-Смотри-Под-Ноги (когда я впервые познакомилась с ним, он был молодым тощим котярой) ждал возможности поприветствовать меня с достоинством, подобающим его статусу Главного Кота, пожилого, толстого, неспешного. Он внимательно оглядел меня, подошел, потерся о мой локоть и заурчал. Я была дома.

Через некоторое время я спросила:

– А где Эллен? Все еще в Окленде? Мне казалось, в университете уже каникулы. – Спрашивая, я смотрела на Аниту, но она, казалось, меня не слышала. Интересно, у нее что-нибудь со слухом? Вряд ли.

– Марджи… – раздался голос Брайана, и я оглянулась. Он смотрел на меня без всякого выражения и больше не произнес ни слова, а лишь отрицательно покачал головой.

(Эллен – запретная тема? В чем дело, Брайан? Я решила отложить разговор, пока не смогу поговорить с ним наедине. Анита всегда подчеркивала, что любит всех детей одинаково, независимо от того, ее эти дети или нет. Ну да, конечно! За исключением того, что ее особое отношение к Эллен становилось ясно любому, кто приближался к ней на расстояние выстрела.)

Поздно вечером, когда дом приутих и мы с Берти собирались ложиться в постель (следуя результату своего рода лотереи, где проигравший по придуманным нашими шутниками-мужьями правилам был обязан спать со мной первым), Брайан постучался и зашел в нашу комнату.

– Все нормально, – сказал Берти, – ты свободен. Я проиграл и готов расплатиться.

– Постой, Берт. Ты говорил с Марджи насчет Эллен?

– Нет еще.

– Тогда давай объясним ей… Милая, Эллен вышла замуж без благословения Аниты, и… Анита от этого в ярости. Поэтому лучше при Аните сейчас не говорить об Эллен, verb. sap.?[12] Ну а теперь я побегу, пока она меня не хватилась.

– А что, тебе запрещено зайти и сказать мне «спокойной ночи»? Или поцеловать меня? Или задержаться для этой цели здесь подольше? Ты ведь и мой муж тоже. Или нет?

– Да, дорогая, разумеется, но Анита сейчас очень чувствительна, и совершенно незачем ее лишний раз задевать.

Брайан чмокнул нас обоих, сказал нам «спокойной ночи» и ушел.

– Что все это значит, Берти? – спросила я. – Почему Эллен не может выйти замуж за того, за кого она хочет? Она достаточно взрослая, чтобы самой решить этот вопрос.

– Ну… Да, но… Эллен сделала не очень хороший выбор. Она вышла замуж за тонга и уехала к нему в Нукуалофу[13].

– А Анита считает, что они должны жить здесь, в Крайстчерче?

– А-а, нет… Конечно нет! Она вообще против этого брака.

– Что-то не так с этим парнем?

– Марджори, ты не расслышала меня? Он тонга.

– Да-да, я не глухая. Ну, раз он живет в Нукуалофе, то кем же ему быть еще?.. Эллен там будет жарко. Для того, кто вырос в идеальном климате, там слишком жарко, но это уже ее проблемы. И я так и не поняла, почему Анита расстроилась. Наверняка есть еще что-то, чего я не знаю.

– Да все ты знаешь! А может быть, и нет… Тонга не такие, как мы, они не белые. Они дикари…

– Ничего подобного! – Я привстала на кровати, оборвав то, что по-настоящему еще не началось. Секс и диспуты плохо совместимы. Для меня, во всяком случае. – Они самые цивилизованные люди из всех полинезийцев. Иначе зачем было бы ранним исследователям называть эти острова островами Дружбы? Ты когда-нибудь был там, Берти?

– Нет, но…

– Я была. Если бы не жара, это был бы просто райский уголок. И не спорь, пока сам не увидишь. Этот парень… Чем он занимается? Если он просто сидит и вырезает безделушки из красного дерева для туристов, я могу понять беспокойство Аниты. Это так?

– Нет. Но я сомневаюсь, что он сможет содержать жену. А Эллен не сможет содержать мужа, потому что все еще учится. Он – морской биолог.

– Понятно. Он небогат, а Анита… уважает деньги. Но он ведь и не будет нищим – он сможет стать профессором в Окленде или в Сиднее. Кроме того, биолог может здорово разбогатеть в наши дни. Он может создать какое-нибудь новое растение или животное, которое его озолотит.

– Дорогая, ты так и не поняла.

– Да, не поняла. Так объясни мне.

– Ну… Эллен должна была выйти замуж за кого-то из своих.

– Что ты хочешь этим сказать, Альберт? За того, кто живет в Крайстчерче?

– Мм… Это не повредило бы.

– За богатого?

– Не обязательно. Хотя большинство удачных браков – те, которые с финансовой стороны не слишком однобоки. Когда полинезийский парень женится на белой наследнице приличного состояния, это за версту пахнет…

– А-а-а, вот оно что! Стало быть, он без гроша в кармане, а она только что получила причитающуюся ей долю… Да?

– Нет… Не совсем… А, черт, ну почему она не могла выйти за белого? Не для того же мы ее вырастили…

– Берти, что за чушь? Ты говоришь прямо как датчанин о шведе. Я думала, в Новой Зеландии давно покончили с этим. Помню, Брайан объяснял мне, что маори и в политическом, и в социальном смысле полностью равноправны с англичанами.

– Никто с этим не спорит. Но тут… другое дело.

– Наверное, я отупела, – сказала я (а может, это Берти отупел? Маори – полинезийцы, тонга – тоже, так какого же?..) и оставила эту тему. Я проделала весь путь из Виннипега не для того, чтобы обсуждать достоинства своего зятя, которого я и в глаза не видела. «Зятя»… Как странно. Меня всегда умиляло, когда кто-нибудь из детишек называл меня не Марджи, а «мама», но… Я никогда не представляла себе, что у меня может быть зять.

Однако по закону Новой Зеландии он был моим зятем… А я даже не знаю, как его зовут!

Я постаралась утихомириться, ни о чем не думать и дать возможность Берти доказать, что мне тут рады, – он в этом смысле очень неплох. Прошло немного времени, и я уже вовсю показала ему, как я рада, что я наконец дома, и… неприятная прелюдия была позабыта.

7

На следующее утро, еще лежа в постели, я решила не начинать самой разговора об Эллен и ее муже, пока кто-нибудь другой не заговорит об этом. В конце концов, я не могу судить обо всем, пока не узнаю всех подробностей. Я не собиралась оставлять эту тему… Эллен ведь и моя дочь тоже. Но торопиться не стоило. Пусть Анита успокоится.

Однако никто об этом не заговаривал. Ленивые золотые денечки следовали один за другим, и я не стану их описывать, потому что вряд ли вас заинтересуют дни рождения и семейные пикники, – все это очень дорого мне, но у постороннего вызовет лишь скуку.

Мы с Викки отправились в Окленд – в ночной поход по магазинам. Когда мы остановились в «Тасманском дворце», она сказала:

– Мардж, ты можешь кое-что сделать для меня? И никому ни слова?

– Конечно, – кивнула я. – Надеюсь, что-нибудь пикантное? Дружок? Или сразу два?

– Если бы у меня объявился хоть один, я бы тут же поделилась им с тобой. Нет, это поделикатнее. Я хочу поговорить с Эллен, но мне не хочется ссориться из-за этого с Анитой. Здесь у меня впервые появился шанс все устроить. Ты можешь забыть потом об этом? О том, что я говорила с ней?

– Не совсем, потому что я сама собираюсь с ней поговорить. Но я не стану ничего рассказывать Аните, если ты этого не хочешь… Вик, в чем дело? Я знаю, что Анита расстроена из-за брака Эллен, но… Что ж она, ждет, что и все остальные не станут даже разговаривать с Эллен? С нашей собственной дочерью?

– Боюсь, что сейчас это ее дочь. Анита… Она сейчас не очень способна здраво рассуждать, понимаешь?

– Похоже на то. Ну, я лично не позволю Аните отлучать меня от Эллен. Я бы позвонила ей раньше, но не знаю ее номера.

– Я ей сейчас позвоню, а ты запишешь. Следи внима…

– Стой! – Я схватила ее за руку. – Не трогай терминал, ты ведь не хочешь, чтобы Анита узнала об этом.

– Ну да. Потому я и звоню отсюда.

– И звонок будет включен в наш счет за номер в отеле, и ты оплатишь его кредиткой Дэвидсонов, и… Анита все еще проверяет каждый счет, который приходит в дом?

– Проверяет, конечно… Ох, Мардж, я такая дура!

– Нет, ты просто не умеешь врать. Анита не станет возражать и сетовать на дороговизну, но она обязательно заметит по коду, что это был международный звонок. Мы можем зайти на главпочтамт и позвонить оттуда – за наличные. Или проще, – мы заплатим моей карточкой, и счет вообще не попадет к Аните.

– Ну конечно! Мардж, из тебя получился бы первоклассный шпион!

– Вряд ли, это слишком опасная профессия. Но у меня есть навыки, когда-то мне приходилось водить за нос мою мать… Давай не будем терять времени и сходим прямо сейчас на почту. Слушай, Вик, что там с этим мужем Эллен? У него две головы или как?

– Нет, он – тонга. Ты не знала?

– Да знаю я! Но тонга не заразные, и, в конце концов, это дело Эллен. Ее личные проблемы, если они вообще есть. Хотя лично я никаких проблем тут не вижу.

– Ну… Анита очень переживает. Конечно, раз уж дело сделано, ничего не остается, кроме как делать вид, что ничего не случилось, но… Смешанные браки всегда кончаются неудачей, особенно если девушка выходит замуж за парня, который ей не ровня, как это сделала Эллен.

– «Не ровня»? Все, что мне о нем известно, это то, что он тонга. Тонга – высокие, красивые, гостеприимные и примерно такие же смуглые, как я. По виду они ничем не отличаются от маори. Что бы случилось, если бы этот молодой человек был маори? Из хорошей семьи, с первого каноэ… Богатый землевладелец и так далее…

– Честно говоря, Мардж, я не думаю, чтобы Аните это понравилось. Но она пошла бы на бракосочетание и дала бы свое благословение. У смешанных браков с маори есть много прецедентов, так что их… Ну, это нужно принимать как норму, но никто не обязан кричать «ура». Смешение рас – всегда плохая идея.

«Ах, Викки, Викки… А ты знаешь „идею“ получше, чтобы вытащить мир из той задницы, в которой он оказался?»

– Вот как? Викки, скажи, этот вечный загар на мне… Ты знаешь, где я его подхватила?

– Конечно, ты говорила нам. Американские индейцы. Э-э-э… Чероки, так ты, по-моему, называла… Мардж! Я тебя обидела? О господи! Это ведь совсем другое! Все знают, что американские индейцы… Они, ну… совсем как белые! Ничем не отличаются…

(Да, да, конечно! И: «Многие из моих лучших друзей – евреи». Но я – не чероки, насколько мне известно. Моя маленькая Викки, интересно, что бы ты сказала, если бы узнала, что я – ИЧ? Так и хочется сказать тебе, но… Это будет слишком сильный шок.)

– Ты не обидела меня, потому что я понимаю причину. Ты просто ничего не знаешь. Ты нигде не была и наверняка впитала расизм с молоком матери.

Викки залилась краской и воскликнула:

– Это нечестно! Мардж, когда обсуждалось твое вступление в семью, я была на твоей стороне! Я голосовала за тебя!

– Мне казалось, что все были «за», в противном случае… я никогда бы не вышла за вас замуж. Должна ли я понимать это так, что моя кровь чероки была минусом в этой дискуссии?

– Ну… Это упоминалось.

– Кем? И в каком смысле?

– Это… Мардж, это было закрытое голосование, иначе нельзя… И я не имею права говорить об этом.

– Мм, что ж, я понимаю тебя. А собрание по поводу Эллен тоже было закрытым? Если даже так, то ты можешь смело говорить о нем со мной, поскольку я имела полное право присутствовать там и голосовать.

– Анита сказала, что в этом нет необходимости. Она сказала, что не собирается поощрять охотников за приданым. А поскольку она запретила Эллен приводить Тома в дом и знакомить с семьей, никто не мог ничего поделать.

– И никто из вас не заступился за Эллен? Викки, и ты не заступилась?

– Ну… – Викки опять покраснела. – Это просто взбесило бы Аниту.

– Сейчас это, кажется, начинает бесить меня. По нашему семейному уставу, Эллен – моя дочь и твоя дочь ничуть не в меньшей степени, чем дочь Аниты. А Анита не права, запрещая ей приводить мужа домой, даже не посоветовавшись с остальными.

– Мардж, все было не совсем так. Эллен хотела привести Тома… Ну, на смотрины. Ты же знаешь, что это такое.

– О да! Конечно. Я ведь сама была под этим микроскопом.

– Анита старалась удержать Эллен от неудачного брака, не посвящая нас во все это. Первое, что мы все узнали, – это что Эллен уже замужем. Стало быть, как только Эллен услышала «нет» от Аниты, она прямехонько пошла в церковь.

– А, черт! Кажется, я начинаю понимать. Эллен взяла Аниту за горло, выйдя замуж так неожиданно… Это ведь значило, что Анита должна выплатить ей наличными стоимость одной семейной акции без предупреждения. Это могло быть и впрямь трудновато. Деньги немалые. У меня самой уходят годы на выплату моей доли.

– Да нет же, дело не в этом. Просто Анита разозлилась, оттого что ее дочь – ее любимая дочь, это ни для кого не секрет – вышла замуж за человека, которого она не одобрила. Аните не нужно было платить столько денег, это вовсе не обязательно. Ведь по контракту нет юридического обязательства выплачивать долю, и… Анита указала, что нет и морального обязательства отрывать часть от общего семейного капитала ради какого-то авантюриста.

Меня начинала захлестывать холодная ярость.

– Викки, – осторожно начала я, – я с трудом верю своим ушам. Что же вы все за бесхребетные черви, если могли позволить, чтобы с Эллен обращались подобным образом? – Я перевела дыхание и попыталась обуздать свою ярость. – Я вас просто не понимаю. Вас всех. Но я постараюсь подать вам хороший пример. Как только мы вернемся домой, я сделаю две вещи: первое – когда все будут в гостиной, я подойду к терминалу, позвоню Эллен и приглашу ее с мужем в гости… Попрошу их приехать в ближайший уик-энд, потому что мне надо возвращаться на работу и я не хочу упускать случай познакомиться с моим новым зятем.

– Аниту удар хватит.

– Посмотрим. Второе, что я сделаю, – созову семейный совет и потребую, чтобы Эллен выплатили ее долю в кратчайший срок – так быстро, насколько это позволяет состояние наших финансов и кредита. Полагаю, – добавила я, – Анита снова будет в ярости.

– Наверное. И напрасно, потому что голосование будет не в твою пользу. Мардж, зачем тебе все это? Ведь и так дела обстоят неважно.

– Может быть. Но вполне возможно, что некоторые из вас давно уже ждут, когда же появится кто-нибудь, кто возьмет на себя инициативу борьбы против тирании Аниты. По крайней мере, я увижу, как разделятся голоса. Вик, по контракту, что я подписала, я должна уплатить более семидесяти тысяч новозеландских долларов семье. И мне было сказано, что делается это для того, чтобы каждый из наших многочисленных детей мог получить полностью свою долю, покидая общий дом. Я не спорила. Я подписала контракт, и, если этот контракт в силе, все, что говорит Анита, не имеет никакого значения. Если мы не в состоянии выплатить Эллен ее долю сразу, я буду настаивать, чтобы все мои месячные взносы поступали на счет Эллен до тех пор, пока Анита не проглотит неизбежность потери одной доли и не выплатит Эллен всю оставшуюся сумму. Ты считаешь это несправедливым?

– Мардж, я не знаю, – сказала она, помедлив с ответом. – У меня не было времени подумать.

– Так найди время. Потому что самое позднее в среду тебе придется сказать или «да», или «нет». Я не позволю, чтобы с Эллен и дальше так обращались. – Я ухмыльнулась и добавила: – Расслабься! Улыбнись, и давай сходим на почту, поболтаем с Эллен и покажем ей другую сторону медали.

Но мы так и не пошли на почту и не позвонили Эллен, вместо этого мы пошли обедать и за обедом продолжали спорить. Я не помню точно, каким образом в разговоре появилась тема искусственных людей. Думаю, это произошло, когда Викки принялась «доказывать», насколько она свободна от всяких расовых предрассудков, демонстрируя эти самые предрассудки всякий раз, как только открывала рот. Маори были у нее, конечно, просто денди какие-то, равно как и американские индейцы, и, разумеется, хинди, и, безусловно, китайцы, которые подарили человечеству несколько гениев… Словом, все это, конечно, так, и все это знают, но где-то же надо «провести черту»…

Мы уже ложились спать, и я старалась не отвечать ей, чтобы прекратить эту пустую болтовню, когда что-то буквально ударило меня. Я села на постели и спросила:

– А как ты узнаешь?

– Как я узнаю что?

– Ты сказала: «Конечно, никто не женится на искусственном существе». Как ты узнаешь, что человек искусственный? На них ведь далеко не на всех есть серийные номера.

– Ох, Марджи, не будь дурочкой! Искусственное создание невозможно принять за живого человека. Если бы ты видела хоть одного…

– Я видела. И не одного, а многих!

– Тогда ты сама знаешь.

– Тогда я знаю что?

– Что ты прекрасно отличишь такого монстра от человека, лишь только глянешь на него.

– Как? Что это за знаки, по которым можно отличить искусственного человека от любого другого? Назови хоть один.

– Марджори, ты как будто нарочно стараешься меня разозлить! Это на тебя совсем не похоже, милая. Ты превращаешь наши каникулы во что-то очень неприятное.

– Не я, Вик. Ты это делаешь. Тем, что говоришь глупые, неправильные, неприятные вещи, которые ничем не можешь подтвердить! – И эти мои слова прекрасно показывают, что улучшенный человек совсем не похож на сверхчеловека, потому что моя реплика хоть была и честна, и справедлива, но совершенно не годилась для споров с родными – слишком резко.

– О!.. Как ты могла!.. Это неправда!..

То, что я сделала вслед за этим, вовсе не следствие моей лояльности по отношению к другим искусственным людям, потому что у ИЧ нет видовой солидарности, – для этого просто нет никаких предпосылок. Я слышала, что француз может умереть за свою La belle France, но… Вы можете представить себе, чтобы кто-то сражался и умирал за честь «Гомункул анлимитед», секция Нью-Джерси? Я думаю, что сделала это ради себя самой, это было одно из тех критических решений в моей жизни, которые я никогда не могла потом проанализировать, не могла понять причины, побудившей меня поступить так, а не иначе. Босс говорит, что весь процесс обдумывания важнейших поступков и решений происходит у меня на каком-то подсознательном уровне. Может быть, он прав.

Я вскочила с постели, скинула ночную рубашку и встала прямо перед ней.

– А ну-ка посмотри на меня, – требовательно сказала я. – Кто я? Искусственная? Или нет? И как ты это определила?

– Ох, Марджи, кончай выставлять себя напоказ. Всем известно, что у тебя самая лучшая фигура в нашей семье, и тебе совершенно незачем это доказывать.

– Отвечай! Скажи, кто я и как ты это определила. Можешь использовать любые тесты. Возьми образцы для лабораторных анализов, но скажи, кто я и какие признаки это подтверждают.

– Ты противная девчонка, вот ты кто.

– Возможно. Даже вероятно. Но какого сорта? Натуральная? Или искусственная?

– Ох, чтоб тебя!.. Натуральная, конечно.

– Ты ошибаешься. Я искусственная.

– Ой, прекрати дурака валять! Надень рубашку и ложись спать.

Вместо этого я накормила ее досыта правдой: сказала, в какой лаборатории меня спроектировали, назвала день и месяц, когда была извлечена из искусственной матки, – мой «день рождения» (правда, мы, искусственные, «вынашиваемся» дольше, чтобы был ускорен затем процесс созревания), заставила ее выслушать подробное описание жизни в приюте при лаборатории. (Поправка: в приюте при той лаборатории, где вырастили меня, потому что в других кое-что может быть и по-другому.) Я кратко рассказала ей о жизни после приюта – почти все здесь было ложью, потому что я не могла выдавать секреты Босса, повторила в основном то, что давным-давно еще рассказывала всей семье, сказала, что работала и работаю секретным коммерческим агентом. Упоминать Босса было не нужно, поскольку несколько лет назад Анита решила, что я агент транснациональной корпорации – что-то вроде дипломата, постоянно путешествующего с секретными миссиями… Напрашивающийся вывод, который я с удовольствием подтверждала тем, что никогда не опровергала его.

– Марджи, – сказала Викки, – зачем ты это делаешь? Ведь всей этой ложью ты можешь погубить свою бессмертную душу!

– У меня нет души! Я ведь именно об этом тебе и твержу.

– Ну прекрати! Пожалуйста!.. Ты родилась в Сиэтле. Твой отец был инженер по электронике, твоя мать была педиатром. Ты потеряла обоих родителей при землетрясении – ты же рассказывала нам о них… Показывала фотографии.

– «Мать моя пробирка, и скальпель – мой отец»! Викки, на свете миллион или больше искусственных людей, чьи «свидетельства о рождении» были «уничтожены» при разрушении Сиэтла. Их невозможно сосчитать, потому что невозможно уличить их во лжи. После того, что случилось в этот месяц, появится еще множество людей моего сорта, которые «родились» в Акапулько. Мы вынуждены искать такие лазейки, чтобы нас не преследовали невежественные и предубежденные люди.

– Ты хочешь сказать, что я «невежественная» и «предубежденная»?

– Я хочу сказать, что ты прелестная девчонка, которой взрослые заморочили голову. Тебе наплели много ерунды, и я хочу это исправить. Но если эти «башмаки» тебе не жмут, можешь в них оставаться.

И я заткнулась. Викки не поцеловала меня на ночь. Мы обе долго не могли заснуть.

Весь следующий день мы делали вид, что разговора просто не было. Викки не упоминала об Эллен, и я не упоминала об искусственных людях. Но все это испортило то, что начиналось как веселая прогулка. Мы купили все, за чем приезжали, и вечерним шаттлом отправились домой. Я не сделала того, чем грозилась, – не стала звонить Эллен, когда мы вернулись. Я не забыла о ней, я просто надеялась, что, быть может, ситуация разрешится сама собой. Трусость, наверное.

В начале следующей недели Брайан позвал меня с собой, когда поехал проверять участок земли для какого-то клиента. Это была долгая и приятная поездка верхом с остановкой и ланчем в деревенской гостинице – фрикасе, якобы из ягненка, было наверняка из баранины, а запивали его слабым пивом, которое подавали в высоких кружках. Ели мы снаружи, прямо под деревьями.

После сладкого – вишневый пирог, жуткая вкуснятина – Брайан сказал:

– Марджи, Виктория рассказала мне очень странную историю.

– Вот как? Что же это за история?

– Дорогая, пожалуйста, поверь, я никогда бы не заговорил об этом, если бы Викки не была так расстроена. – Он замолчал и посмотрел на меня.

Я выдержала паузу и спросила:

– Чем она расстроена, Брайан?

– Она утверждает, будто ты сказала ей, что ты искусственное существо, выдающее себя за человека. Прости, но это ее слова.

– Да, я сказала ей это. Правда, другими словами. – Больше я не стала ничего объяснять.

Брайан долго молчал, а потом очень мягко обратился ко мне:

– Могу я спросить – зачем?

– Послушай, Брайан, Викки наболтала очень много ерунды про тонга, и я постаралась объяснить ей, что это все глупость и неправда, что она этим оскорбляет Эллен. Я очень расстроена из-за Эллен. В тот день, когда я приехала, ты дал мне знак – заткнуться, и я заткнулась… Но я не могу больше сидеть и молчать. Брайан, что нам делать с Эллен? Она же твоя дочь. И моя… Не можем же мы сидеть и смотреть, как с ней обращаются! Что нам делать?

– Я не совсем согласен с тем, что нужно что-то делать… Марджори, пожалуйста, не уходи от темы. Викки действительно очень расстроена, и я стараюсь это как-то исправить – выяснить, где вы не поняли друг друга.

– Я не ухожу от темы. Наша тема – это несправедливость, которая совершается по отношению к Эллен, и я этого не оставлю. Есть что-нибудь явно неподходящее в ее муже, кроме этого дурацкого предубеждения? Ну, из-за того, что он тонга?..

– Насколько я знаю, нет. Хотя, на мой взгляд, со стороны Эллен было неразумно выходить замуж за человека, который даже не был представлен семье. Он не проявил уважения к людям, которые любили ее и заботились о ней на протяжении всей ее жизни.

– Одну минуту, Брайан. По словам Викки, Эллен попросила разрешения привести его домой с формальным визитом – как когда-то была приглашена я сама, но Анита запретила ей. После чего Эллен и вышла за него замуж. Это правда?

– Ну… Да. Но Эллен была упряма и поступила необдуманно. Я считаю, что ей не следовало так поступать, не поговорив с остальными родителями. Этот ее поступок сильно задел меня.

– А она пыталась поговорить с вами? И ты сам пробовал поговорить с ней?

– Марджори, к тому времени, когда я узнал обо всем, все было уже свершившимся фактом.

– Понимаю… Брайан, с тех пор как я вернулась домой, я все жду, что мне кто-нибудь объяснит, что же произошло. По словам Викки, все это даже не выносилось на семейный совет. Анита запретила Эллен приводить в дом своего любимого. Все остальные родители Эллен или не были в курсе, или просто не препятствовали жестокости… Да! Жестокости Аниты. После чего девушка вышла замуж… А потом Анита к жестокости присовокупила еще и жуткую несправедливость: она отказала Эллен в праве наследования, в ее семейной доле. Это правда?

– Марджори, тебя здесь не было. Все, кто тут был – шесть из семи, – старались вести себя как можно более обдуманно в сложной ситуации. И я не думаю, что с твоей стороны правильно заявляться после всего случившегося и осуждать всех и вся. Честное слово, я так не думаю.

– Дорогой, не хочу тебя обидеть, но я хочу сказать, что вас было шестеро… Шестеро! И вы ничего не смогли сделать. Анита в одиночку совершила поступки, которые я считаю жестокими и несправедливыми, а все позволили, чтобы это ей сошло с рук. Никаких семейных решений не было, были решения Аниты. Если это правда, Брайан, – а если нет, поправь меня, – тогда я считаю себя вправе потребовать полного собрания всех мужей и жен, чтобы загладить эту жестокость – пригласить в дом Эллен с мужем и исправить несправедливость, выплатить Эллен ее долю полностью или хотя бы, если этот долг нельзя погасить сразу, признать его. Что ты на это скажешь?

Брайан побарабанил пальцами по столу.

– Марджори, – вздохнув, сказал он, – это очень упрощенный взгляд на очень сложную ситуацию. Ты сомневаешься в том, что я люблю Эллен и не меньше тебя забочусь о ее состоянии?

– Нет, конечно, дорогой.

– Благодарю. Я согласен с тобой, Анита не должна была отказывать Эллен в праве привести своего молодого человека в дом. В самом деле, если бы Эллен взглянула на него на фоне своего домашнего окружения, на фоне наших традиций и теплоты наших отношений, возможно, она сама пришла бы к заключению, что он ей не подходит. Анита сама толкнула Эллен на этот глупый брак – я так ей и сказал. Но мы не исправим это одним махом, просто пригласив их сюда. И ты это сама понимаешь. Допустим, мы решим, что Анита должна оказать им теплый и радушный прием, но… Ведь и ежу понятно, что она этого не сделает, даже если они приставят ей нож к горлу! – Он улыбнулся, и я вынуждена была улыбнуться в ответ.

Анита может быть очаровательной, но… Точно так же может быть и холодной, и грубой, если это ей нужно.

– Вместо этого, – продолжал Брайан, – я найду предлог поехать в Тонго через пару недель, и это даст мне возможность как следует выяснить обстановку без бдительного ока Аниты…

– Правильно! Возьми меня с собой… Ну пожалуйста!

– Это разозлит Аниту.

– Брайан! Анита достаточно разозлила меня. И из-за того, что она будет злиться, я не собираюсь лишаться удовольствия повидаться с Эллен.

– Мм… А ты можешь отказаться от удовольствия совершить нечто такое, что может повредить нашему общему благополучию?

– Если ты так ставишь вопрос, то да. Но я могу потребовать объяснений.

– Можешь. И конечно же, получишь их. Но давай сначала разберемся со вторым пунктом твоих обвинений. Разумеется, Эллен получит все, что ей причитается, до последнего пенни. Но ты должна согласиться, что нет никакой нужды торопиться с этим. Скоропалительные браки, как правило, длятся недолго. И хотя у меня сейчас нет никаких доказательств, может ведь оказаться, что Эллен попалась на крючок заурядного охотника за приданым. Давай подождем немного и посмотрим, как скоро захочет этот парень наложить лапу на ее деньги. Разве это не разумно?

Я вынуждена была признать его правоту.

– Марджори, – сказал он, – родная моя, ты особенно дорога мне и всем нам, потому что мы так редко тебя видим. Поэтому каждый твой приезд домой – новый медовый месяц для нас всех. Но из-за того, что ты так редко бываешь дома, ты не совсем понимаешь, почему мы все так стараемся не раздражать Аниту.

– Ну… Да, я действительно не понимаю. Не понимаю, почему это происходит только с вашей стороны, ведь обе стороны должны идти навстречу друг другу.

– Имея дело с законом и с живыми людьми, мне очень часто приходилось натыкаться на разницу между тем, что «должно быть», и тем, что «есть». Я жил с Анитой дольше, чем вы все, и я научился справляться с ее, мм, небольшими слабостями. Может быть, ты этого до конца не сознаешь, но именно она – тот цемент, который держит нас всех вместе.

– Почему, Брайан?

– Да ведь ее роль в семье очевидна. Как управляющая всеми семейными делами и финансами она просто незаменима. Возможно, кто-нибудь из остальных тоже мог бы этим заниматься, но ты же знаешь, что никто не хочет брать это на себя, и у меня есть все основания считать, что никто не обладает ее способностью и компетентностью. А помимо денежных вопросов, она еще и умелый, сильный руководитель – идет ли речь о предотвращении ссоры между детьми или о тысячах других мелочей, неизбежных в такой большой семье, Анита всегда в состоянии взять на себя ответственность и все уладить. У с-семьи – такой как наша, обязательно должен быть умелый и сильный лидер.

(«Умелый и сильный тиран…» – пробормотала я сквозь зубы.)

– И потому, девочка моя, подожди ты немного и дай старику Брайану время, чтобы все уладить. Ты ведь веришь, что я люблю Эллен не меньше, чем ты?

– Конечно, родной. – Я погладила его руку. («Вот только не откладывай это навсегда!»)

– Значит, когда мы вернемся домой, ты разыщешь Викки и скажешь ей, что ты пошутила и что ты не хотела ее огорчать? Пожалуйста, я прошу тебя.

(Черт! Я была так поглощена проблемой Эллен, что совсем забыла, с чего начался разговор.)

– Погоди минутку, Брайан! Я подожду и не стану раздражать Аниту, раз ты говоришь, что это необходимо. Но я не собираюсь потакать расовым предрассудкам Викки.

– Тебе и не нужно этого делать. В нашей семье не все смотрят на эти вещи одинаково. Я согласен с тобой, и, как ты можешь заметить, Лиз тоже на твоей стороне, Викки же колеблется… Она хочет найти любое оправдание, хочет уцепиться за любой предлог, чтобы Эллен могла вернуться домой. И теперь, после того как я поговорил с ней, она готова признать, что тонга ничем не отличаются от маори и что главное – каков человек сам по себе. Но ее очень расстроило твое странное заявление насчет… тебя самой.

– Но, Брайан, ты ведь сам говорил мне как-то, что почти получил степень биолога, перед тем как окончательно решил стать юристом.

– Ну… да, хотя «почти» – пожалуй, слишком сильно сказано.

– Тогда ты должен знать, что искусственный человек биологически неотличим от обычного человека. А отсутствие души снаружи не проявляется.

– Мм? Дорогая, я ведь обычный прихожанин, а в вопросах души пусть разбираются богословы. Однако на самом деле искусственное существо легко обнаружить.

– Я не сказала «искусственное существо». Под это определение подходит даже говорящая собака, такая как Лорд Нельсон. Но искусственный человек строго ограничен человеческой формой и внешним видом. Так как же ты его отличишь? Викки говорила чушь, когда утверждала, что может различить. Возьми, скажем, меня. Брайан, ты ведь знаешь меня со всех сторон… И я очень рада этому обстоятельству. Так кто я? Искусственный человек или обычный?

Брайан ухмыльнулся и облизал губы.

– Мардж, милая, я засвидетельствую в любом суде, что ты человек с точностью до девяти знаков после запятой… За исключением тех мест, которые ангелоподобны. Назвать их?

– Я знаю твои вкусы, родной, в этом нет необходимости. Спасибо, но… Пожалуйста, будь серьезным. Предположим, ну, чисто умозрительно, что я – искусственная. ИЧ. Каким образом мужчина, побывавший со мной в постели, как ты прошлой ночью и во множестве других ночей, обнаружит, что я – ИЧ?

– Марджи, прекрати. Это уже не смешно.

(Иногда обычные люди выводят меня из себя.) Ровным голосом я сказала:

– Я – искусственная.

– Марджори!

– Не веришь мне на слово? Тебе нужны доказательства?

– Прекрати эти дурацкие шутки! Немедленно! Или, когда мы вернемся домой, я тебя просто выпорю! Марджори, я никогда пальцем тебя не тронул… И ни одну из своих жен, но, ей-богу, ты заслуживаешь трепки!

– Да? Видишь этот последний кусочек пирога на твоей тарелке? Я сейчас возьму его. Накрой ладонями тарелку и попробуй помешать мне.

– Не валяй дурака.

– Попробуй, накрой. Ты не сумеешь сделать это так быстро, чтобы остановить меня.

Мы взглянули друг другу прямо в глаза, и вдруг он начал сдвигать ладони. Чисто автоматически я вошла в овердрайв, взяла вилку, подцепила кусок пирога, пронесла его между сдвигающимися ладонями Брайана и вышла из овердрайва прямо перед тем, как положила кусочек пирога себе в рот.

(Пластиковые ложки в приюте нужны были не для моего унижения, а для моей безопасности. Когда я впервые взяла в руку вилку, я проколола себе губу насквозь, потому что не умела еще замедлять свои движения до уровня обычного человека.)

Выражение лица Брайана было невозможно передать словами.

– Достаточно? – спросила я. – Наверное, нет. Что ж, дорогой, давай тогда поздороваемся за руку. Пожмем друг другу руки и посмотрим, кто кого. – Я протянула ему правую руку.

Он поколебался, потом вытянул свою. Я позволила ему ухватиться как следует, а потом медленно и осторожно начала сжимать ладонь.

– Не сделай себе больно, милый, – предупредила я его. – Дай мне знать, когда остановиться.

Брайан не неженка и умеет переносить боль. Я уже готова была разжать руку, чтобы не сломать ему кости, когда неожиданно он выдавил:

– Хватит!

Я тут же разжала свою руку и принялась массировать ему кисть обеими руками.

– Мне не хотелось делать тебе больно, милый, но я должна была доказать, что говорю правду. Обычно я стараюсь не демонстрировать свою исключительную силу или рефлексы. Но они нужны мне для моей работы. Несколько раз сила и быстрота реакции спасали мне жизнь. Я никогда не применяю их… Только когда меня вынуждают. Так что, тебе нужны еще какие-нибудь доказательства? У меня стимулированы не только скорость реакции и сила, но силу и скорость легче всего показать.

– Нам пора домой, – ответил он.

По дороге домой мы не обменялись и десятком слов. Я обожаю кататься верхом, но в этот день я с гораздо большим удовольствием прокатилась бы на чем-нибудь лязгающем и громыхающем, но только – быстрее!..

Следующие несколько дней Брайан явно избегал меня – мы встречались с ним только за обеденным столом. Потом как-то утром ко мне подошла Анита.

– Марджори, дорогая, – сказала она, – я собираюсь съездить в город по разным мелким делам и хочу, чтобы ты помогла мне. Ты мне не поможешь?

Разумеется, в ответ она услышала «да». Мы зашли в несколько магазинчиков на Глостер-стрит и Дарем, никакой помощи от меня не требовалось, и я решила, что ей просто нужна была компания. Это обрадовало меня – в обществе Аниты бывать очень приятно (до тех пор, пока ей не перечишь).

Закончив ходить по магазинам, мы прошлись по Кэмбридж-террас, вдоль берега Эйвона, по Хэгли-парку и вошли в ботанический сад. Там она нашла местечко на солнце, откуда мы могли наблюдать за птицами, и извлекла из сумочки свое вязание. Какое-то время мы просто сидели или болтали ни о чем.

Примерно через полчаса ее телефон загудел. Она вынула его из сумочки для вязания и вставила динамик в ухо.

– Да? – Секунду она слушала, потом кивнула и сказала: – Спасибо. Пока, – и убрала телефон, не удостоив меня сообщением, кто ей звонил. Что ж, ее право.

Впрочем, когда она заговорила со мной, я почувствовала, что телефонный разговор имел к этому отношение.

– Скажи мне, Марджори, – спросила она, – ты никогда не испытываешь никакого сожаления? Или хотя бы малейшего чувства вины?

– Ну, иногда. Почему бы и нет? А о чем я должна сожалеть? – Я стала прикидывать, где я могла быть неосторожной и чем-то задеть Аниту.

– О том, как ты обманула и предала нас?

– Что-о-о?!

– Не строй из себя святую невинность. Мне никогда не приходилось раньше иметь дело с существом, рожденным не по законам Божеским. И я не знаю, доступны ли тебе понятия вины и греха, но, полагаю, теперь, когда ты разоблачена, это не имеет значения. Семья требует немедленно аннулировать твой контракт. Брайан сегодня встречается с судьей Риджли.

Я выпрямилась и спросила:

– На каком основании? Я не совершила ничего дурного.

– В самом деле? Ты забыла, что по нашим законам нечеловек не может заключать брачный контракт с людьми.

8

Часом позже я села в шаттл, летящий в Окленд, и в моем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы обдумать глупость, которую я сотворила.

Почти три месяца – с той самой ночи, когда мы говорили об этом с Боссом, – я впервые не испытывала беспокойства по поводу моего «человеческого» статуса. Он сказал мне, что я «такой же человек, как сама праматерь Ева», и что я спокойно могу рассказывать всем и каждому, что я ИЧ, потому что никто мне не поверит.

Босс был почти прав. Но он не рассчитывал на то, что я стану доказывать свою «нечеловечность» – юридическую «нечеловечность» по новозеландским законам.

Первым моим побуждением было потребовать слушания перед семейным советом в полном составе – но мое дело, оказывается, уже обсуждалось на закрытом заседании, и голоса легли против меня, шесть «против», «за» – ни одного. Мне даже домой не пришлось возвращаться. По телефону (в ботаническом саду) Аните сообщили, что все мои личные вещи упакованы и отправлены в камеру хранения на шаттл-вокзале.

Конечно, я могла настаивать на том, чтобы «приговор» был произнесен мне всем домом, а не довольствоваться заявлением лишь одной Аниты. Но зачем? Чтобы выиграть спор? Доказать свою правоту? Или помахать после драки кулаками? Пять секунд ушло у меня на то, чтобы осознать – все, чем я дорожила, пропало. Исчезло, как радуга; лопнуло, как мыльный пузырь, – я больше не была частью чего-то. Те дети – не мои. И никогда мне уже не кататься с ними по полу.

Я размышляла об этом с холодным сожалением и так тщательно старалась сохранить глаза сухими, что чуть было не забыла – Анита обошлась со мной очень «великодушно». В контракте, который я подписывала с семьей, мелким шрифтом было написано, что в случае нарушения мною данного контракта я обязана выплатить всю сумму полностью незамедлительно. Был ли нарушением контракта тот факт, что я – «нечеловек»? (Хоть я ни разу не просрочила ни единого взноса.) С одной стороны, если они исключают меня из семьи, мне причитается около восемнадцати тысяч новозеландских долларов. С другой – я не только лишаюсь выплаченной части моей доли, но и остаюсь должна им сумму в два с лишним раза больше.

Но они поступили «великодушно»: если я тихо и незаметно исчезну, они не станут выдвигать против меня обвинений. Что произойдет в случае, если я стану подымать шум и нарываться на публичный скандал, не оговаривалось, но ясно подразумевалось.

Я исчезла без шума.

Мне не нужен психолог, для того чтобы понять: я сделала это ради себя самой. Это я и так прекрасно понимала с той самой минуты, когда Анита сообщила мне плохие новости. Вопрос другой: почему я это сделала?

Я поступила так не ради Эллен, и у меня не было ни малейших оснований тешить себя иллюзией, будто я сделала это для нее. Наоборот, моя глупость напрочь лишила меня возможности хоть как-то помочь ей.

Почему я сделала это?

Гнев.

Другого ответа я найти не могла. Гнев на весь род людской за то, что такие, как я, не считаются людьми и, следовательно, не имеют права на равные отношения и справедливое правосудие. За то, что с первого дня своей жизни я столкнулась с непреложной истиной: у рожденных детей с самого начала есть привилегии, которых никогда не будет у меня по той простой причине, что я не человек. Возможность быть принятой за человека – это возможность очутиться в стане привилегированных, но это не означает, что я приняла саму систему. Наоборот, я испытывала еще большее ее давление на себе, потому что не могла это высказать. И наступил день, когда для меня стало важнее, примет ли меня моя семья такой, какая я есть, чем сохранение теплых отношений под маской. Я хотела получить ответ на этот вопрос.

И я его получила. Ни один из них не вступился за меня… Как ни один не вступился за Эллен. Думаю, я почувствовала это – поняла, что они отринут меня, как только узнала, что они предали Эллен. Но этот уровень моего знания запрятан так глубоко, что я сама его не очень хорошо понимаю, – это та «черная дыра», где, по словам Босса, происходит самый главный процесс моего подлинного мышления.

Я прилетала в Окленд слишком поздно, чтобы успеть на сегодняшний рейс полубаллистика на Виннипег. Зарезервировав место на завтрашний рейс и сдав в багаж все, кроме дорожной сумки, я стала раздумывать, чем мне заняться в ближайшие двадцать один час. И конечно, тут же подумала о своем Вежливом Волке – о капитане Жане. Судя по тому, что он мне говорил, шансы на то, что он в городе, – один против пяти, но… В его квартире, если она свободна, наверное, все-таки приятнее, чем в отеле. Я нашла общественный терминал и набрала его номер.

Через несколько секунд экран засветился, и на нем появилось довольно симпатичное и радостно улыбающееся лицо молодой девицы.

– Привет, я Торчи, а ты кто?

– Я Мардж Болдуин, – ответила я, – кажется, я не туда попала. Мне нужен капитан Тормей.

– Нет, крошка, ты попала куда надо. Подожди минутку, и я выпущу его из клетки. – Она отвернулась и, отходя от экрана, позвала: – Эй, красавчик! Там роскошная девка на проводе! Она знает, как тебя зовут.

Когда она повернулась и пошла прочь, я увидела, что у нее обнажена грудь. А когда она показалась в поле зрения вся целиком, я увидела, что на ней вообще ничего нет. Отличное тело – быть может, чуть широковатый таз, но длинные ноги, тонкая талия и грудь почти такая же, как у меня… а я на свою не жалуюсь.

Я тихонько выругалась – ведь я прекрасно отдавала себе отчет в том, зачем я позвонила капитану: чтобы забыть о трех мужчинах в объятиях четвертого. Я застала его дома, но, кажется, место уже занято.

Он появился перед экраном, одетый, но не слишком – на нем была только «лава-лава»[14]. На лице его сначала появилось удивленное выражение, а потом он узнал меня.

– О-о-о! Мисс… Болдуин! Вот здорово! Вы откуда?

– Из аэропорта. Представился случай сказать вам «привет»!

– Стойте где стоите. Не двигайтесь и не дышите. Семь секунд, чтобы натянуть брюки и рубашку, и я подъеду за вами.

– Нет, капитан. Я правда только хотела сказать «привет». Я опять здесь транзитом.

– Куда вы летите? В какой аэропорт? Когда вылет?

А, черт! Я не заготовила версии заранее… Ну что ж, иногда бывает лучше сказать правду, чем выдавливать из себя вымученное вранье:

– Возвращаюсь в Виннипег.

– Серьезно? Тогда вы разговариваете с вашим пилотом. Завтрашний рейс – мой. Скажите мне точно, где вы стоите, и я заеду за вами минут через сорок, если мне повезет с такси.

– Капитан, вы так милы, но совершенно обезумели. У вас уже есть компания, которой вам хватит за глаза. Молодая женщина, которая ответила на мой звонок. Торчи.

– Торчи – это не имя. Это ее состояние[15]. Это моя сестра Бетти из Сиднея. Она останавливается здесь, когда бывает в городе. Я, по-моему, вам о ней говорил. – Он обернулся и крикнул: – Бетти! Подойди и представься. Только веди себя прилично.

– Уже поздно вести себя прилично! – раздался ее бодрый голос, и она показалась из-за его спины, поправляя распахнувшуюся «лава-лава». Кажется, у нее были с этим небольшие проблемы, и я заподозрила, что она уже успела сегодня закинуться. – А, чтоб ей черт!.. Мой братец вечно хочет, чтобы я вела себя прилично, а вот муж – тот давно махнул на все рукой. Слушай, крошка, я слышала, что ты тут говорила. Я его замужняя сестра, это чистая правда. Но если ты собралась за него замуж – тогда я его невеста. Так как?

– Нет.

– Отлично. Тогда можешь брать его тепленького. А я пока приготовлю чай… Ты что будешь, джин или виски?

– Я выпью то же, что и вы с капитаном.

– Ему ничего нельзя, у него рейс меньше чем через сутки. Но мы с тобой надеремся как следует.

– Тогда я пью то же, что и ты. Кроме болиголова.

Потом я убедила Жана, что ему не стоит ездить за мной, – в порту было полно такси. Номер 17 по Локсли-пэрэд находился в многоквартирном, недавно выстроенном блоке с двойной системой охраны: перед входом в квартиру Жана меня заперли с двух сторон, как в тамбуре космического корабля.

Бетти встретила меня объятиями и поцелуями, которые показали, что она уже успела выпить; мой Вежливый Волк тоже встретил меня объятиями и поцелуями, которые показали, что он не пил и что он рассчитывает в самое ближайшее время затащить меня в постель. Он ничего не спрашивал о моих мужьях, и я сама не заговаривала о своей семье… Своей бывшей семье. Нам с Жаном было хорошо вместе, потому что мы пользовались одними и теми же сигналами, причем пользовались со знанием дела, не промахиваясь и не вводя друг друга в заблуждение.

Пока мы с Жаном вели этот безмолвный разговор, Бетти вышла из комнаты и вернулась с красной «лава-лава».

– Чаепитие официальное, – икнув, сказала она, – так что, крошка, вытряхивайся из этой уличной одежды и влезай в парадную форму.

Интересно, это она придумала? Или он? Я подумала и решила, что она. Хотя распутные намерения Жана были так же недвусмысленны, как прямой удар в челюсть, по сути своей он был весьма старомоден, чего не скажешь о Бетти, – та давно объявила себя вне закона. Впрочем, дело шло к тому, чего хотела я сама, а на остальное мне было наплевать. Обнаженные женские ноги действуют ничуть не меньше, чем обнаженная грудь, хотя большинство людей этого почему-то не понимает. Женщина в «лава-лава» выглядит куда более провокационно, чем вообще без всего. Мне нравилась наша вечеринка, и я рассчитывала, что Жан избавится от надзора своей сестрички, когда придет время. Если это вообще стоит делать – я не удивлюсь, если окажется, что Бетти в этом смысле торгует билетами. Меня это нисколько не беспокоило…

Я напилась в хлам.

Насколько сильно я постаралась – я поняла лишь на следующее утро, когда проснулась в постели с мужчиной, который не был Жаном Тормеем.

Несколько минут я лежала не шевелясь и, глядя на похрапывающего человека, попыталась разобраться в окутанных джином воспоминаниях и сообразить, кто же это такой. Мне кажется, что женщину все-таки обычно знакомят с мужчиной перед тем, как она ложится с ним в постель. Интересно, представили ли нас с ним друг другу? И знакомы ли мы с ним вообще?

Память возвращалась ко мне кусочками. Имя: профессор Фредерико Фарнези. Зовут: или Фредди, или Элли, или Толстячок. (Нет, он не слишком толстый – так, небольшое брюшко от сидячего образа жизни.) Муж Бетти и зять Жана. Я смутно припоминала, что он был с нами вчера вечером, но сейчас не могла вспомнить, когда он приехал или почему уехал… вообще ничего.

Но раз он был вчера вечером здесь, меня ничуть не удивляло, что я, кажется, провела с ним ночь. При том настроении, которое у меня было вчера, ни один мужчина поблизости не мог чувствовать себя в безопасности. Но кое-что меня угнетало: неужели я отвернулась от хозяина дома ради того, чтобы подцепить другого мужчину? Это невежливо, Фрайди… Это даже неприлично.

Я сосредоточилась и «копнула» поглубже. Нет, по крайней мере один раз я с Жаном пересеклась. К моему большому удовольствию. И к его – тоже, если его слова вчера были искренними. А потом я и в самом деле от него отвернулась, но по его собственной просьбе. Нет, я не была невежлива с моим гостеприимным хозяином, а он, в свою очередь, был очень нежен со мной – как раз то, что мне было нужно, чтобы забыть, как меня предала, а затем бросила банда лицемерных расистов Аниты. Да, теперь я вспомнила: моему хозяину потребовалась помощь от вновь прибывшего, и в этом нет ничего удивительного: чтобы утешить тоскующую женщину, усилий одного мужчины часто бывает недостаточно, но… Я совершенно не помнила, каким образом состоялся «обмен». Мы что, все поменялись? Фрайди, не будь идиоткой! ИЧ не может, конечно, до конца разобраться во всех людских сексуальных табу, но это – самое строгое (я как следует усвоила это, когда проходила базовый курс «подружек»), и соблюдается оно даже теми, кто плюет на все остальные.

Поэтому я решила избегать даже намека на интерес к событиям прошедшей ночи.

Фредди перестал храпеть и открыл глаза. Он зевнул, потянулся, увидел меня и удивленно вытаращился, но в ту же секунду, вспомнив что-то, улыбнулся и потянулся ко мне. Я с радостной улыбкой приняла его объятия и уже готова была принять искреннее участие в действии, когда в комнату зашел Жан.

– Мардж, Фредди, доброе утро, – сказал он, – очень неприятно вас прерывать, но такси ждет. Марджи должна встать и одеться. Нам нужно ехать сейчас же.

Но Фредди и не подумал отпускать меня. Он кашлянул, прочистил горло и продекламировал:

Птичка утром прилетела

И давай в окно стучать:

Как тебе не надоело!

Как не стыдно столько спать!..

– Капитан, ваше отношение к служебным обязанностям и забота о нашей гостье делают вам честь. Когда вы должны там быть? За два часа до отлета? А вылетаете в полдень, когда часы бьют на башне, нет?

– Да, но…

– В то время как Элен… Тебя ведь зовут Элен? Так вот, будет кошерно, если Элен предстанет перед вратами, которые именуются «тесными»[16], за тридцать минут до вылета. Что я беру на себя.

– Фред, я вовсе не хочу портить тебе утро, но ты же знаешь, что тут можно целый час ловить кеб. А я уже поймал, и он ждет.

– Чистая правда. Кебмены нас избегают, их лошадки не любят взбираться на наш холм. Именно по этой причине, мой дорогой шурин, я вчера вечером заказал экипаж, пообещав мешок золота. И в эту самую минуту старый верный Росинант внизу, в стойле у привратника, набирается сил, пожирая кукурузу, початок за початком, чтобы быть в полной боевой готовности. И как только я дам сигнал, привратник (разумеется, подкупленный мной заранее) запряжет милое животное в коляску и подаст коляску к подъезду. После чего я доставлю Элен к выходу на посадку ровно за тридцать одну минуту до вылета. За это я ручаюсь фунтом плоти из твоей груди.

– Ты хотел сказать «из своей груди».

– Я сформулировал все предельно точно.

– Что ж… Мардж, ты как?

– Мм… А это ничего, Жан? Мне бы не хотелось выпрыгивать из постели сию секунду, но… Я не хочу опоздать на твой рейс.

– Ты не опоздаешь. На Фредди можно положиться, хотя по его виду этого не скажешь. Но в любом случае выйди отсюда не позже одиннадцати, тогда ты успеешь добраться даже пешком, если что. Я придержу твое место свободным после регистрации – у капитана есть кое-какие привилегии. Ну-с, очень хорошо, можете возвращаться к прерванному занятию. – Жан взглянул на часы. – Мне пора. Пока, ребята!

– Эй, может, ты поцелуешь меня? Что это за «пока»?

– Зачем? Мы увидимся на корабле, а потом у нас будет время в Виннипеге.

– Поцелуй меня, чтоб тебя черт побрал, или я опоздаю на твой дурацкий корабль!

– Тогда оторвись от своего жирного римлянина и постарайся не испачкать мою красивую форму.

– Старик, – ухмыльнулся Фредди, – не подвергай свой фрак такому риску! Я поцелую Элен и за тебя, и за себя.

Жан наклонился и как следует поцеловал меня в губы, а я… Я не испачкала его красивой формы. Потом он чмокнул лысую макушку Фредди и сказал:

– Все, развлекайтесь, ребята. Но не забудь доставить ее вовремя в порт. Пока! – В этот момент в комнату заглянула Бетти, Жан обнял ее за талию и вместе с ней вышел, закрыв за собой дверь.

Я переключилась на Фредди. Он с улыбкой спросил:

– Элен, ты готова? Если нет, приготовься.

И я с удовольствием приготовилась, радостно думая, что Жан, Бетти и Фредди – это как раз то, что нужно Фрайди, чтобы выкинуть из головы тех лицемерных пуритан, с которыми мне так долго пришлось делить крышу над головой.

Бетти принесла нам чай так вовремя, что я полагаю – она подслушивала за дверью. Она уселась на кровати в позе лотоса и выпила с нами чаю. Потом мы встали и позавтракали. Я съела овсянку под толстым слоем сливок, два яйца всмятку, ломтик кентерберийской ветчины, толстую отбивную, жареный картофель, горячие оладьи с клубничным вареньем и лучшим в мире маслом, апельсин и запила все это крепким черным чаем с сахаром и молоком. Если бы весь мир «перекусывал» так, как это делается в Новой Зеландии, он давно бы избавился от всех политических беспорядков.

Фредди к завтраку надел «лава-лава», но Бетти не стала себя утруждать, и я последовала ее примеру. Меня вырастили в приюте, и потому я никогда не пойму до конца всех правил человеческого этикета, но одно я усвоила твердо – женщина в гостях должна одеваться (или раздеваться) соответственно хозяйке. Вообще-то, я не привыкла разгуливать голышом перед людьми (в приюте – совсем другое дело), но с Бетти я чувствовала себя удивительно легко и просто. Интересно, она осадила бы меня, если бы знала, что я не человек? Думаю, нет, но у меня не было большого желания экспериментировать. Потрясающий завтрак.

Фредди доставил меня в зал ожидания ровно к одиннадцати двадцати, вызвал Жана и потребовал квитанцию, каковую тот ему торжественно выписал. Как и в первую нашу встречу, Жан наклонился и помог мне пристегнуть ремень, тихонько шепнув:

– Тебе ведь тогда вовсе не требовалась моя помощь?

– Нет, – с улыбкой призналась я. – Но я рада, что притворилась. Я потрясающе провела время.

– И мы отлично проведем его в Виннипеге. Я позвонил Жанет из порта и сказал, что привезу тебя ужинать. Она просила тебе передать, что и завтракать ты будешь с нами. Она сказала, что глупо покидать Виннипег среди ночи, когда тебя могут ограбить при пересадке. И она права: нелегальные иммигранты, которые лезут к нам через границу из империи, укокошат тебя за косячок.

– Я обсужу это с ней, когда мы приедем. – («Капитан Жан, вы просто обманщик! Кто говорил мне, что вряд ли женится, что хочет всегда быть свободным, как „дикий гусь“? Не помните? Интересно, вы это еще помните? Думаю, что нет».)

– Нечего обсуждать, все уже решено. Возможно, Жанет не доверяет моим суждениям о женщинах – она говорит, что я пристрастен… Что, конечно, чистейший вздор. Но она полностью доверяет Бетти, а Бетти сейчас уже, наверное, звонит ей. Она знает Бетти дольше, чем меня, они снимали вдвоем квартиру, когда учились в Мак-Гилле. Там-то я и познакомился с Жанет, а Фредди – с моей сестричкой. Мы четверо были те еще возмутители спокойствия – время от времени мы все там ставили вверх тормашками.

– Бетти просто прелесть. Жанет похожа на нее?

– И да, и нет. Жанет была вожаком нашей маленькой банды. Прости, мне нужно пойти и сделать вид, что я капитан. Вообще-то, управляет этим летающим гробом, конечно, компьютер, но через недельку я планирую выяснить, как у него это получается. – С этими словами он подмигнул мне и ушел.

После исцеляющего катарсиса пьяных ночных сатурналий с Жаном, Фредди и Бетти я была способна более здраво размышлять о своей бывшей семье. Была ли я и вправду обманута?

Я подписала этот дурацкий контракт по своей доброй воле, включая и параграф о его аннулировании, на котором меня подловили. За что же я платила? За секс?

Нет, все, что я недавно говорила Жану, чистая правда: секс есть везде – бери, если хочешь. Я платила за счастливую участь быть причастной. Причастной к семье, особенно к счастливым домашним обязанностям вроде… Ну, сменить мокрые пеленки, вымыть посуду, приласкать котенка. Мистер-Смотри-Под-Ноги был для меня гораздо важнее, чем Анита, хотя я никогда не позволяла себе даже мысленно рассуждать об этом. Я старалась любить их всех, до тех пор пока случай с Эллен не пролил свет на кое-какие грязные углы.

Что ж, давайте посмотрим. Я точно знала, сколько дней я провела со своей бывшей семьей. Простая арифметика показала, что стоимость моего проживания в комнате и питания за время моих чудесных отпусков на тот момент, когда меня всего этого лишили, составила немногим больше четырехсот пятидесяти новозеландских долларов в день.

Дороговато даже для роскошного курорта. А фактически мое пребывание в доме обходилось моей семье раз в сорок дешевле. Интересно, на каких финансовых условиях вступали в семью остальные? Я никогда этого не знала.

Может быть, Анита, понимая, что не сумеет запретить мужчинам приглашать меня в дом, когда им захочется, организовала все таким образом, чтобы я и была не в состоянии бросить работу (нужно ведь платить долю), и в то же время была привязана к ним на условиях, очень выгодных для семьи?.. То есть для Аниты? Трудно сказать наверняка. Я так мало знаю о браке у людей, что даже сейчас не берусь судить. Даже сейчас, когда…

Но я знаю одно: меня очень удивило, что Брайан оказался против меня. Я считала его самым старшим, самым умным и самым терпимым членом семьи, человеком, способным принять факт моего биологического происхождения и жить с этим.

Может, все было бы иначе, выбери я что-нибудь иное для демонстрации своих способностей? Может, покажи я ему что-нибудь менее жесткое?..

Но я показала ему свое превосходство в силе – в той сфере, где у мужчины есть все основания рассчитывать на победу. И я врезала ему прямо по его мужской гордости…

Никогда не пинайте мужчину по яйцам, если вы не собираетесь немедленно после этого его убить. Даже в переносном смысле. Особенно в переносном смысле.

9

Потом свободное падение закончилось, и нас охватили невероятно захватывающие ощущения гиперзвукового скольжения. Компьютер прекрасно сглаживал рывки и перепады ускорения, но все же вибрация ощущалась на кончиках зубов… А я, после моей бурной ночи, чувствовала ее и в других местах.

Мы довольно быстро проскочили через звуковой барьер, потом долгое время шли с дозвуковой скоростью под нарастающий рев. Потом мы коснулись земли, включился реверс… и вскоре мы остановились. Я с облегчением перевела дыхание – хоть я и люблю полубаллистики, но от касания до полной остановки я всегда не дышу.

С Северного острова мы вылетели днем, в 12:00 в четверг, поэтому в Виннипег прибыли сорок минут спустя ранним вечером, в 19:40 в среду. (Я тут совершенно ни при чем – посмотрите на карту, где указаны временны́е пояса.)

Я опять задержалась и выходила последней. Капитан опять взял мою сумку и повел к таможне, но уже в качестве старого друга – чему я была очень рада. Он провел меня к «Таможне. Карантину. Иммиграции» через служебный вход и предложил для осмотра сначала свою сумку.

Не притронувшись к ней, инспектор ТКИ кивнул и сказал:

– Привет, капитан. Какая контрабанда на этот раз?

– Все как обычно. Краденые бриллианты, промышленные секреты, образцы вооружений, контрабандные наркотики.

– И все? Жалко даже мел на это тратить. – Он нарисовал мелом на сумке Жана какой-то значок. – Дама с тобой?

– Первый раз ее вижу.

– Моя – индейская скво, – вмешалась я, – а белый босс обещал мне много огненной воды. Белый босс не сдержал своего слова.

– Еще бы, он его никогда не держит. Долго собираетесь пробыть здесь?

– Я живу в империи, а здесь транзитом… Может быть, на сутки. В прошлом месяце я делала здесь пересадку на пути в Новую Зеландию. Вот мой паспорт.

Он кинул на него беглый взгляд, поставил штамп и, не открывая сумки, нарисовал на ней мелом знак.

– Если надумаете задержаться, я с удовольствием угощу вас огненной водой. А капитану Тормею не стоит доверять.

Мы прошли таможню, и сразу за барьером Жан выпустил из рук обе сумки, схватил стоявшую там женщину за локти, поднял ее – что свидетельствовало о его прекрасной форме, поскольку она была лишь сантиметров на десять ниже его, и жарко расцеловал. Опустив затем ее на землю, он указал ей на меня и торжественно произнес:

– Жанет, это Мардж.

(Интересно, почему Жан позарился на мои скромные достоинства, если у него дома такая знойная штучка? Потому что я там была, а ее не было, можно не сомневаться. Но теперь-то она есть. «Моя дорогая, у вас не найдется какой-нибудь хорошей книжки – скоротать время?»)

Жанет поцеловала меня, и я почувствовала себя лучше. Потом отстранилась, держа меня обеими руками за талию, и произнесла:

– Я не вижу его. Милая, ты оставила его на корабле?

– Оставила что? У меня только эта сумка, а весь багаж на транзитном складе.

– Нет, дорогая, твой нимб. После разговора с Бетти я ожидала увидеть нимб.

Я обдумала это и спросила:

– Ты уверена, что она сказала «нимб»?

– Ну… Она сказала, что ты – ангел. Возможно, я поспешила с выводами?

– Возможно. Не думаю, что прошлой ночью на мне был нимб. Я вообще его редко надеваю, когда путешествую.

– Да, – кивнул капитан Жан, – прошлой ночью на ней… вернее, в ней была только изрядная доза спиртного. Родная, мне неприятно тебе это говорить, но… Бетти дурно влияет на окружающих. Прискорбно, но факт.

– О господи! Может, нам лучше сразу сходить на молитвенное собрание? Как ты, Марджори? Быстро перекусим прямо здесь и пропустим обед. Все прихожане дружно помолятся за тебя, а?

– Как скажешь, Жанет. – («Должна ли я соглашаться? Я плохо знаю ритуал „молитвенных собраний“».)

– Слушай, Жанет, – вмешался капитан Жан, – может, мы лучше отвезем ее домой и там сами помолимся за нее. Я не уверен, что Марджори привыкла к публичному покаянию.

– Марджори, этот вариант тебя больше устраивает?

– Я думаю… да.

– Тогда поехали. Жан, пойди поздоровайся с Джорджем.

Джорджа звали Джордж Перро – больше я ничего в данный момент о нем не узнала, кроме того, что он правил парой великолепных черных рысаков, запряженных в коляску фирмы «Хонда». Недешевый экипаж. Интересно, сколько получает капитан полубаллистика? (Фрайди, это не твое дело.) Но экипаж действительно красивый. Как, впрочем, и сам Джордж – высокий, темноволосый, в темном костюме и кепи. Изумительный кучер. Однако Жанет представила его отнюдь не как слугу, а он наклонился и поцеловал мне руку. Разве кучер целует руку гостям? М-да, кажется, я залезла в совершенно незнакомую область людского этикета – этому меня не учили.

Жан сел впереди, рядом с Джорджем, а Жанет усадила меня сзади, развернула огромный шерстяной плед и сказала:

– Вряд ли, летя из Окленда, ты захватила с собой шаль. Залезай.

Я не стала возражать и объяснять, что не подвержена простуде. Это было очень мило с ее стороны, и я с благодарностью залезла под плед. Джордж вырулил на шоссе, щелкнул языком, и лошадки припустили мерной рысью. Жан достал из стойки рожок и сильно дунул в него – вряд ли в этом была необходимость, просто ему, наверное, нравилось шуметь.

Мы не поехали в Виннипег. Их дом был к юго-западу от маленького городка Стоунволл, к северу от Виннипега и ближе к аэропорту. Когда мы добрались туда, было уже темно, но это не помешало мне сразу увидеть, что дом выстроен как загородная крепость и способен выдержать любое нашествие, кроме профессионального военного штурма. Тройные ворота, между первыми и вторыми был загон для скота. Снаружи не было видно ни электронных глаз, ни дистанционно управляемых турелей, но я не сомневалась в их существовании – поместье было отмечено красно-белыми маяками, предупреждающими воздушные суда не приближаться.

Я плохо рассмотрела, как устроены ворота, – было слишком темно, и внутри тоже не увидела ни оружия, ни мин-ловушек, а спрашивать хозяев я постеснялась. Вряд ли разумные люди потратят столько сил и денег на ограду и будут полагаться при этом лишь на пассивные формы обороны. Помня о том, как на ферме Босса сдулась вся защита после потери главного «шипстоуна» (отключенного «дядюшкой Джимом»), мне бы хотелось разузнать о местной силовой установке – но, опять-таки, гость не может расспрашивать о подобных вещах.

И еще больше меня заинтересовало, что случится, если на нас нападут, скажем, до того, как мы окажемся внутри, за воротами. Но, учитывая размах нелегальной торговли оружием, которое обычно оседает в руках сугубо гражданских лиц, такие вопросы обычно не задают незнакомым людям. Я-то обычно не ношу с собой оружия, но другие – вряд ли. Ведь у большинства людей нет ни моего курса спецподготовки, ни моих улучшенных способностей. Я больше полагаюсь на свою «безоружность», чем на разные железки, которые могут конфисковать на любой таможне, которые вы легко можете потерять и к которым в самый нужный момент обычно не хватает зарядов, или их заело, или они просто выключены. Я выгляжу безоружной, и это дает мне преимущество, но… У других людей – другие проблемы. Я ведь особый случай.

Мы прокатились по широкой дорожке и остановились под навесом. Жан подудел в свой дурацкий рожок, но на сей раз как будто не совсем бесцельно – входные двери дома автоматически распахнулись.

– Веди ее в дом, дорогая, – сказал Жан, – а я помогу Джорджу управиться с лошадьми.

– Мне вовсе не нужна помощь.

– Заткнись. – Жан слез, помог нам выбраться и вручил мою сумку Жанет.

Джордж щелкнул языком, коляска покатилась в сторону, и Жан пошел за ней. Жанет провела меня в дом и… я ахнула!

Прямо в холле бил фонтан, причем не простой, а с постоянно меняющимися формами и цветом воды. Отовсюду раздавалась негромкая музыка, на переливы которой, по-видимому, и реагировал фонтан.

– Жанет… Кто твой архитектор?

– Нравится?

– Еще бы!

– Тогда сознаюсь: архитектор – я. Техническое исполнение Жана, а Джордж занимался интерьером. Он в некотором смысле художник, и в другом крыле находится его студия. Кстати, забыла тебе сказать. Бетти просила меня спрятать твою одежду, пока Джордж не напишет с тебя хоть одно ню.

– Бетти так сказала? Но я никогда не была моделью и… Мне надо возвращаться на работу.

– А может, тебе не захочется – все ведь в наших руках. Впрочем, если… Может быть, ты стесняешься? Бетти сказала, что ты не из стеснительных, но Джордж может рисовать натуру не только обнаженную. Во всяком случае, он может начать с одетой…

– Нет, я не из стеснительных. Ну, может, позировать я и стесняюсь немного – никогда раньше не пробовала. Слушай, а мы можем подождать с этим? Честно говоря, сейчас мне гораздо больше хочется в туалет, чем на холст, – я не была там с тех пор, как вышла из квартиры Бетти. В порту просто времени не хватило.

– Прости, дорогая! Мне не стоило заставлять тебя торчать здесь и рассуждать о живописи Джорджа. Еще много лет назад мать учила меня: первое, что надо сделать для гостьи, – это показать ей, где находится ванная комната.

– Моя мать твердила мне то же самое, – солгала я.

– Сюда. – Слева от фонтана была прихожая, она провела меня по коридору. – Здесь твоя комната. – Она кинула мою сумку на постель. – А здесь ванная. Она у нас с тобой общая, потому что моя комната прямо за ней, с другой стороны, и по виду – зеркальное отражение твоей. Так что ванную мы делим на двоих…

Было что делить! Три отдельные туалетные кабинки, в каждой биде и умывальник. Душ, в котором свободно разместилось бы предвыборное собрание, с непонятными элементами управления (придется спрашивать, что они означают и как ими пользоваться). Стол для массажа и искусственного загара. Бассейн (или у них это называется горячей ванной?) – явно не для одной персоны, а для большой и веселой компании, два одинаковых туалетных столика. Терминал, холодильник, книжный шкаф со специальной полкой для кассет…

– А леопарда нет? – спросила я.

– Ты ожидала увидеть леопарда?

– Каждый раз, когда в мелодраме я вижу такую комнату, главная героиня всегда появляется с ручным леопардом.

– Понятно. А котенок не подойдет?

– Конечно! Вы с Жаном – любители кошек?

– Я не смогла бы жить в доме, где нет кошки. Кстати, насчет котят. Сегодня у меня есть для тебя очень выгодное предложение.

– Я бы взяла с удовольствием. Но не могу.

– Обсудим это позже. Ладно, разбирайся с туалетом. Хочешь принять душ перед ужином? Я приму, а то я так долго чистила Черную Красотку и Демона перед поездкой в аэропорт, что принять не успела. И теперь от меня, наверное, здорово пахнет стойлом. Чувствуешь?

И вот так – легко и просто – минут через двенадцать я очутилась в ванне (бассейне!). Джордж тер меня губкой сзади, Жан – спереди, а хозяйка терла себя сама, весело смеясь и давая мужчинам различные советы, на которые они не обращали внимания. Если бы вы могли все это наблюдать, то увидели бы, что вся последовательность моих действий была очень логична и что эти добрые сибариты ни к чему меня специально не подталкивали – ни одной попытки соблазнить, ни единого намека на то, что прошлой ночью я попросту изнасиловала (во всяком случае, в переносном смысле) хозяина этого дома.

Потом я делила с ними роскошный ужин… Нет, просто пир – в гостиной (или большом холле, или маленькой столовой, или как там она у них называется) с камином. Камин, как мне с гордостью поведала хозяйка, Жан сделал своими руками… На мне был один из халатов Жанет, за который в Крайстчерче она была бы немедленно арестована. Но здесь это не вызвало никаких реакций у обоих мужчин.

Когда мы добрались до кофе и коньяка, я немного осоловела от выпивки до ужина и вина за ужином. По просьбе Джорджа я сняла позаимствованный пеньюар, и он заснял меня в пяти или шести позах, делая стерео- и голограмму. При этом он так бесстрастно обсуждал мои прелести, словно речь шла о куске телятины. Я продолжала твердить, что завтра мне нужно уезжать, но мои протесты звучали вяло, и на них никто не обращал внимания – Джордж меньше всех. Он сказал, что у меня «хорошая форма», – возможно, это и не комплимент, но и на «до свидания» совсем не похоже.

Некоторые снимки получились просто великолепно, особенно тот, где я раскинулась на низкой тахте, а по груди, по животу и по ногам у меня ползает дюжина котят. Я попросила снимок для себя, и оказалось, что у Джорджа есть необходимое оборудование, чтобы сделать копию.

Потом Джордж снял меня вместе с Жанет, и я снова попросила сделать копию, потому что наш с ней контраст выгодно оттенял обеих, а Джордж ухитрился сделать нас красивее, чем в жизни. В конце концов я стала зевать, и Жанет велела Джорджу прекратить. Я принялась извиняться, говоря, что с моей стороны очень странно хотеть спать, потому что в той зоне, откуда я прилетела, сейчас еще лишь начало вечера.

Жанет сказала, что это смехотворно, что сон не имеет никакого отношения к часам и временны́м зонам, и:

– Джентльмены, мы ложимся! – С этими словами она увела меня из гостиной.

Мы зашли в ее великолепную ванную комнату, она положила руки мне на плечи и сказала:

– Марджи, ты предпочитаешь быть одна в спальне или хочешь компанию? Я знаю от Бетти, что у тебя была бурная ночь. Может быть, ты хочешь просто тихонько поспать? Скажи сама.

Я честно сказала ей, что, если это зависит от меня, я никогда не сплю одна.

– И я тоже, – кивнула она. – Мне нравится, как просто ты это сказала – не стала мямлить и притворяться, как это делают разные шлюхи. С кем бы ты хотела спать?

(Добрая ты душа, как же я могу сделать вид, что не понимаю, как тебе хочется самой побыть со своим мужем в первую ночь его приезда домой!)

– Может быть, нам лучше начать с другого конца – кто хотел бы спать со мной?

– С тобой? Все мы, конечно, я уверена в этом. Или двое из нас, или один – на твое усмотрение. Решай сама.

Я растерянно заморгала, пытаясь прикинуть, сколько же я выпила.

– Четверо в одной постели?

– Тебе это не нравится?

– Никогда не пробовала. Звучит весело, но в постели будет ужасно тесно, я полагаю.

– А-а! Ты не была в моей комнате. Кровать у меня по-настоящему большая, потому что оба моих мужа чаще предпочитают спать со мной… И там еще остается много места, так что мы всегда рады гостям.

Да, я действительно перебрала – пила две ночи подряд и такими дозами, к которым совершенно не привыкла…

– Два мужа? Я не подозревала, что Британская Канада приняла австралийскую систему!

– Британская Канада – нет, но британские канадцы – приняли. Во всяком случае, многие из нас. Ворота заперты, а остальное никого не касается. Ну так как, хочешь попробовать в большой кровати? Если захочешь спать, всегда можешь тихонько уползти в свою комнату – для этого я и сделала такую планировку. Что скажешь?

– Пожалуй… да. Только сначала я, наверное, буду чувствовать себя дилетанткой.

– Это быстро пройдет. Давай…

Ее прервал резкий звонок на терминале.

– А, черт! Да чтоб тебя!.. – воскликнула Жанет. – Наверняка это из аэропорта… Срочный вызов Жану, и, конечно, ему надо ехать, и плевать им на то, что он только что возвратился из дальнего рейса! – Она подошла к терминалу включила «прием», и мы услышали:

– «…поводов для тревоги. Наша граница с Чикагской империей закрыта, прорвавшиеся беженцы изолированы. Атака со стороны Квебека более серьезна, но, возможно, она нанесена вследствие ошибки местного командования, поскольку объявления войны не было. В настоящее время введено чрезвычайное положение, поэтому рекомендуем: не выходить на улицы, сохранять спокойствие и ожидать на этой частоте официальных сообщений и инструкций…»

Начался «Красный четверг».

10

Мне кажется, у всех сложилось более-менее одинаковое представление о «Красном четверге» и о том, что за ним последовало. Но чтобы объяснить самому себе (а может, и самой себе, если это вообще возможно!), я должна рассказать, как я восприняла это, включая все мои страхи и всю мою растерянность.

Мы вчетвером залезли в большую постель Жанет, но не для секса, а просто для того, чтобы как-то сохранить душевный комфорт и быть вместе. И мы не могли оторвать глаз от экрана терминала. Там все время повторялись одни и те же сообщения – отражение атаки со стороны Квебека. Председатель Чикагской империи убит в собственной постели, граница с империей закрыта, приходила неподтвержденная информация о диверсиях, не появляться на улицах, сохранять спокойствие – не важно, который раз это повторялось, мы тут же все замолкали и вслушивались, ожидая услышать хоть что-нибудь, что внесло бы хоть какой-то смысл во все эти новости.

Однако вместо этого положение становилось все хуже и хуже. К четырем утра мы уже знали, что волна убийств и диверсий охватила всю планету. Когда рассвело, появились неподтвержденные сообщения о беспорядках на Эль-4, на базе «Тихо», на Геостационаре, и сообщение с Цереры было оборвано на полуслове. Можно было только гадать, коснулись ли неприятности Альфы Центавра и Тау Кита, но… официальный дикторский голос с терминала практически «прояснил» это – громогласно отказываясь «гадать» и призывая всех нас не верить «необоснованным и вредным» слухам.

Около четырех Жанет соорудила с моей помощью бутерброды и подала кофе.

В девять я проснулась оттого, что пошевелился Джордж, и обнаружила, что заснула, положив голову ему на грудь и обняв его правой рукой за шею. Жан полулежа расположился поперек кровати, уставившись на экран терминала… закрытыми глазами. Жанет исчезла – уползла тихонько в мою комнату и залезла в считавшуюся ныне моей кровать. Я очень медленно и очень осторожно отцепилась от Джорджа, постаравшись его не разбудить, вылезла из постели и проскользнула в ванную. Там избавилась от использованного кофе и сразу почувствовала себя лучше. Заглянув в «свою» комнату, увидела, что покинувшая нас хозяйка уже не спит и машет мне рукой, приглашая войти. Повинуясь ее жесту, я зашла в комнату и, когда она подвинулась, освобождая мне место рядом с собой, залезла в постель. Она поцеловала меня и спросила:

– Ну как там мальчики?

– Оба спят. Во всяком случае, спали три минуты назад.

– Хорошо. Им надо поспать. Они оба – паникеры, в отличие от меня. Я решила, что нет никакой надобности встречать Армагеддон с глазами, налитыми кровью, и потому уползла сюда. Ты уже, по-моему, спала, когда я ушла.

– Наверное. Не помню, когда я заснула. Диктор бубнил одно и то же, бубнил уже в тысячный раз и… Потом я проснулась.

– И ничего не упустила. Я убавила звук, но оставила бегущую строку – там повторялось одно и то же. Марджори, мальчики ждут бомбежки. Я же думаю, что никакой бомбежки не будет.

– Надеюсь, что ты права. Но почему?

– Кто кого будет бомбить? Кто враг? Насколько я поняла из этих сообщений, проблемы начались во всех основных коалициях. Но вооруженные силы нигде не были задействованы, кроме одного идиотского инцидента из-за ошибки какого-то генерала в Квебеке. Убийства, пожары, поджоги, взрывы, всевозможные диверсии, беспорядки, терроризм всех видов, но в этом нет системы. Это не Восток схлестнулся с Западом, не марксисты против фашистов, не черные против белых… Марджори, если кто-то сейчас запустит ракеты, это будет означать, что весь мир свихнулся.

– А разве это не так?

– Думаю, что нет, потому что у происходящего нет системы. Каждый оказался под прицелом. Везде. Это направлено на все правительства сразу.

– Анархисты? – предположила я.

– Не знаю. Может быть, нигилисты.

В комнату вошел Жан, у него было хмурое лицо, круги под глазами и щетина на лице. На нем был старый халат, слишком для него короткий. У него были узловатые выпирающие колени.

– Жанет, – сказал он. – Я не могу дозвониться Бетти и Фредди.

– А они собрались возвращаться в Сидней?

– Да нет, дело не в этом… я не могу пробиться ни в Сидней, ни в Окленд. Всюду этот мерзкий компьютерный голос: «В-данный-момент-линия-не-работает-попробуйте-чуть-позже-спасибо-за-внимание». Ну, ты знаешь.

– Ох!.. Может, это из-за диверсии?

– Может быть. Но может, и что-то похуже. Потом я позвонил в диспетчерскую аэропорта и спросил, что случилось со спутником связи Виннипег – Окленд. Пришлось назвать свой чин, чтобы добраться до начальства. Он сказал, чтобы я пока не дергал его по поводу линий связи, потому что у них тут настоящие неприятности: все полубаллистики на земле, потому что два были уничтожены в воздухе. Рейс двадцать девятый «Виннипег – Буэнос-Айрес» и сто первый – «Ванкувер – Лондон».

– Жан!..

– Оба в пыль. Никто не уцелел. Взрыватели сработали от перепада давления – никаких сомнений, потому что оба взорвались при выходе из атмосферы… Жанет, в следующий свой рейс я проверю все сам. Задержу взлет под любым предлогом и все проверю… Впрочем, – уныло добавил он, – можно только гадать, когда это случится. Невозможно же взлететь на полубаллистике, когда нет связи с портом приземления… А инспектор признался, что все линии связи оборваны.

– Жан! – Жанет спрыгнула с кровати, подбежала к нему и поцеловала. – Прекрати себя грызть! Сейчас же прекрати. Конечно, ты сам все проверишь и будешь проверять, пока они не поймают диверсантов. Но сейчас, сию минуту, ты выкинешь это из головы, потому что никаких рейсов не будет, пока не починят линии связи! Значит, объявляются каникулы. Что касается Бетти и Фредди… Безобразие, конечно, что мы не можем связаться с ними, но ведь ты сам прекрасно понимаешь, что они взрослые люди и нянька им не нужна. И наверняка они точно так же волнуются сейчас из-за нас, и… совершенно зря. Я очень рада, что это случилось, когда ты дома, а не на другой стороне планеты. Ты – здесь, тебе ничего не угрожает, а на остальное мне наплевать. Мы будем сидеть здесь и веселиться, пока вся эта чушь не закончится.

– Я сегодня должен быть в Ванкувере.

– Ты никому ничего не должен, о муж мой, кроме как платить налоги и жить до старости, а потом умереть. Никто не станет запихивать искусственных пилотов в корабли, когда корабли не летают.

– Искусственных? – невольно вырвалось у меня, о чем я тут же пожалела.

Жан взглянул на меня, словно видел впервые, но тут же улыбнулся и извиняющимся тоном сказал:

– Привет, Мардж, доброе утро… Ты не волнуйся и прости, что я затеял этот дурацкий разговор, как раз когда ты здесь… Искусственные существа, про которых говорила Жанет, это не машины, а… Ну, они живые. Понимаешь, у руководства фирмы возникла эта бредовая идея, будто ИС, сделанный специально для пилотирования, будет лучшим пилотом, чем человек. Я – секретарь Виннипегской секции, поэтому я должен бороться с этим. Встреча руководства и представителей гильдии пилотов назначена в Ванкувере на завтра.

– Жан, – вмешалась Жанет, – позвони генеральному секретарю. Глупо лететь в Ванкувер, не проверив сначала, будет ли вообще…

– Ну хорошо, хорошо.

– Но не просто спроси, а убеди генсека нажать на руководство и заставить их отложить встречу, пока не отменят чрезвычайное положение. Я хочу, чтобы ты был здесь и следил, чтобы я была в безопасности.

– Или наоборот…

– Или наоборот, – согласилась она. – Но если это будет необходимо, я упаду в обморок прямо в твои объятия. Что тебе сделать на завтрак? Только что-нибудь не очень сложное, не то я напомню тебе твое торжественное обещание.

Я не слушала их разговор с того момента, как слова «искусственные существа» резанули мне слух. Я думала, что Жан – да и все они и здесь, и там, в Окленде, – цивилизованные люди без всяких предрассудков… Уж во всяком случае настолько, чтобы относиться к таким, как я, ничуть не хуже, чем к себе подобным. И теперь я слышу, что Жан представляет свою гильдию в споре с работодателем, чтобы не допустить конкуренции мне подобных с людьми.

(Чего ты хочешь от нас, Жан? Чтобы мы перерезали себе глотки? Мы не просили нас делать, точно так же как вы не просили вас рожать. Может быть, мы и не люди, но мы целиком разделили с людьми эту старую как мир участь: мы чужаки в этом мире, который создан не нами…)

– Мардж, ты голодная?

– А?.. Простите, я замечталась. Что ты сказала, Жанет?

– Я спрашивала, что ты хочешь на завтрак, дорогая?

– Мне все равно. Я ем все, что лежит или движется, но медленно. Можно, я помогу тебе?

– Я надеялась, что ты предложишь это, потому что на кухне от Жана мало проку, несмотря на его клятвы.

– Я чертовски хороший повар!

– Ну конечно, дорогой… Жан когда-то дал мне письменное обещание, что приготовит мне любую еду, если я попрошу. И он держит слово – ни разу еще не пытался увильнуть. Но я такое делаю, только если я ужасно голодна.

– Мардж, не слушай ее!

Я так до сих пор и не знаю, умеет ли Жан готовить, но что касается Жанет, то она, безусловно, умеет. Джордж, как я выяснила позже, тоже прекрасный кулинар. Она подала на завтрак (не без моей помощи) пышный омлет с чеддером, аранжированный тонкими, нежными блинами, закатанными в континентальном стиле с сахарной пудрой и джемом, и украшенный хорошо подсушенным беконом. И свежевыжатый апельсиновый сок – выжатый вручную, а не перемолотый в пульпу соковыжималкой апельсин. И еще: потрясающий кофе из свежесмолотых зерен.

(Да, новозеландская еда, конечно, прекрасна, но новозеландская кухня – это вообще не кухня.)

Джордж появился к завтраку с точностью кошки – в данном случае мамы-кошки, которая пожаловала за ним по пятам. Котятам вход был запрещен указом Жанет, потому что она была слишком занята, чтобы смотреть под ноги. Она также объявила, что, пока мы едим, новости будут выключены, а за столом можно говорить обо всем, кроме чрезвычайного положения. Меня это устраивало, потому что свалившиеся на нас странные и мрачные события не лезли у меня из головы, даже когда я спала. Как справедливо заметила Жанет, накладывая табу на эту тему, только ядерная бомба может пробить нашу защиту, а взрыва ядерной бомбы мы, по всей вероятности, даже на заметим – так что надо расслабиться и наслаждаться завтраком.

Вот я и наслаждалась… Вместе с мамой-кошкой, которая обходила нас под столом против часовой стрелки и сообщала каждому, когда наступала его очередь предоставить ей немного бекона, – я думаю, ей досталась большая его часть.

Когда я убрала со стола (вымыв, а не выбросив тарелки – Жанет в смысле посуды была очень старомодна), Жанет сварила еще кофе, включила новости, и мы уселись послушать, посмотреть и обсудить их – уселись в кухне, а не в громадном зале, где вчера ужинали. На самом деле кухня в этом доме выполняла функции гостиной. Это была так называемая «крестьянская кухня», хотя никогда, по-моему, крестьяне таких кухонь не имели: огромный камин, большой круглый стол с «капитанскими» стульями, большие удобные кресла для отдыха, много места и никаких транспортных проблем, потому что приготовление пищи происходило в другом конце комнаты. Котят впустили в кухню, положив тем самым конец их громким жалобам, и они мгновенно переключили на себя наше внимание. Я взяла одного из них на руки – пушистого, белого с большими черными пятнами, – и он тут же громко замурлыкал. Его голос был вдвое больше, чем он сам. Было ясно, что амурную жизнь мамы-кошки не сдерживали вопросы о родословных, – среди котят не было двух одинаковых.

В сообщениях не оказалось почти ничего нового, только в империи появилось нечто новое: хватали демократов и по приговору военно-полевых судов (их называли офицерскими трибуналами) казнили на месте – жгли лазерами, расстреливали, вешали. Чтобы спокойно смотреть, мне пришлось здорово взяться за самоконтроль… Приговору подлежали все взрослые – от четырнадцати лет и старше, – нам показали одну семью, где приговоренные родители умоляли пощадить их сына, утверждая, что ему всего двенадцать. Председатель суда, капрал имперской полиции, прервал дискуссию, вытащив пистолет и застрелив мальчика, а потом отдал приказ своему отряду покончить с его родителями и старшей сестрой.

Жан выключил изображение и звук, оставив лишь бегущую строку.

– Хватит, насмотрелся! – прорычал он. – Думаю, что сейчас, когда старый председатель мертв, тот, кто занял его место, ликвидирует всех по своему списку подозреваемых. – Закусив губу, он мрачно посмотрел на меня. – Мардж, ты еще не выкинула из головы свое идиотское намерение возвращаться сейчас домой?

– Я же не демократ, Жан. Я вообще не занимаюсь политикой.

– А ты думаешь, тот мальчишка занимался политикой? Эти казаки прикончат тебя просто так, для тренировки… Как бы там ни было, ты все равно не можешь ехать. Граница закрыта.

Я не стала говорить ему, что на земле вряд ли найдется такая граница, которую я не могла бы перейти. Вместо этого я сказала:

– По-моему, это распространяется только на тех, кто движется на север. Разве они не позволят гражданам империи вернуться домой?

– Марджи, – вздохнул он, – ты не умнее котенка, которого держишь на коленях. Ты что, не понимаешь, что симпатичной маленькой девочке не надо играть в игры с плохими ребятами, а то ей могут сделать очень больно? Я уверен: если бы ты была дома, твой отец не выпустил бы тебя на улицу. Но ты сейчас здесь, у нас, и это накладывает на нас с Джорджем определенную ответственность… Правда, Джордж?

– Mais oui, mon vieux! Certainement![17]

– Между прочим, я буду защищать тебя и от Джорджа. Жанет, ты в состоянии объяснить этому ребенку, что ей тут все будут рады, если она решит остаться? Она, по-моему, из тех дам, которые всегда норовят сами выписать чек.

– Дело не в этом, Жан, – начала я, но меня прервала Жанет.

– Марджи, – сказала она, – Бетти просила меня позаботиться о тебе как следует. Если ты считаешь, что кому-то что-то должна, сделай взнос в Красный Крест Британской Канады. Или в приют для бездомных кошек. Что же касается нас, то так уж вышло, что мы трое зарабатываем кучу денег и у нас нет детей. Ты для нас все равно что еще один котенок… Так как? Ты остаешься? Или мне нужно спрятать твою одежду и хорошенько тебя выпороть?

– Я не хочу, чтобы меня пороли.

– Жаль, я предвкушала… Джентльмены, вопрос решен, она остается. Мардж, мы тебя надули. Джордж, несомненно, попросит тебя позировать в свободное время – он вообще тиран и деспот, – и ты будешь работать на него просто за еду, а он сэкономит по расценкам профессиональных натурщиц кругленькую сумму.

– Нет, сердце мое, – сказал Джордж, – я на этом не сэкономлю, я на этом заработаю. Потому что ее содержание я оформлю как производственные расходы. Но не по обычным расценкам гильдии, она стоит много дороже. Скажем, в полтора раза.

– Согласна. Но не в полтора, а в два. По крайней мере. И не торгуйся, ты ведь ничего ей не заплатишь… А ты не хочешь сводить ее в ваш кампус? Я имею в виду – в лабораторию?

– Ценная мысль! Она витала где-то на задворках моего сознания и… Спасибо тебе, бесценная наша, за то, что ты извлекла ее на свет божий! – Он повернулся ко мне. – Мардж, ты не продашь мне одно яичко?

Он застал меня врасплох. Я постаралась сделать вид, что не поняла:

– Но… У меня нет никаких яиц!

– Есть, есть! И на самом деле – несколько десятков. Гораздо больше, чем понадобится тебе самой. Я имею в виду яйцеклетки. В лабораториях за яйцеклетки платят гораздо дороже, чем за сперму, – простая арифметика. Ты поражена? Я тебя шокировал?

– Нет… Только удивил. Я думала, ты художник.

– Мардж, милая, – вмешалась Жанет, – я говорила тебе, что он – художник во многих смыслах. Это правда. В частности, он профессор тератологии в Университете Манитобы… и еще главный технолог в генетической производственной лаборатории и приюте при ней. Поверь мне, там тоже требуется искусство высшей пробы. Но он недурно управляется и с обычными холстом и красками. Или с экраном компьютера.

– Это точно, – кивнул Жан. – Джордж – художник во всем, к чему бы он не прикоснулся. Но вы зря вывалили все это на Мардж. Она же наша гостья… Некоторых людей ужасно расстраивает сама идея манипуляций с генами, особенно с их собственными генами.

– Мардж, я тебя расстроила? Мне очень жаль.

– Нет, Жанет. Я не из тех, кому неприятна сама мысль об искусственных людях, или искусственных существах, или кого-то там еще… Да что там, многие мои лучшие друзья – ИЧ…

– Ну-ну, дорогая, – мягко прервал меня Джордж, – не надо заходить так далеко.

– Почему ты так говоришь? – спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал не слишком резко.

– Говорю, потому что знаю, потому что работаю в этой области и у меня действительно много друзей ИЧ. Чем я, кстати, горжусь. Но…

– Я полагала, – тут же возразила я, – что ИЧ никогда не встречаются со своими дизайнерами.

– Это правда, и я никогда не отступал от этого правила. Просто я хочу сказать, что у меня есть много возможностей познакомиться с искусственными существами и искусственными людьми (это, кстати, не одно и то же) и заиметь друзей среди них. Но прошу прощения, дорогая мисс Марджори, если вы только не моя коллега по профессии… Нет?

– Нет.

– Только генный инженер или кто-то очень тесно связанный с этой отраслью может утверждать, что у него есть друзья среди ИЧ. И это потому, моя дорогая, что, вопреки распространенным мифам, отличить искусственного человека от обычного совершенно невозможно. Да-да… А из-за нелепых предрассудков, свойственных тупым и невежественным людям, искусственный человек почти никогда добровольно не признается в своем происхождении. Да что там – «почти», вообще никогда! Поэтому, хоть я и очень рад, что у тебя не едет крыша от разговора об ИЧ, мне приходится расценивать твое утверждение как… Ну, как гиперболу, что ли, к которой ты прибегла, чтобы продемонстрировать свою свободу от предрассудков.

– Что ж… Ладно. Пусть будет так. Я не понимаю, почему ИЧ должен считаться гражданином второго сорта. Это несправедливо.

– Несправедливо. Но некоторые люди напуганы. Спроси, например, у Жана. Он готов сейчас сломя голову мчаться в Ванкувер, только чтобы не дать ИЧ возможности стать пилотами. Он…

– Заткниииись! Черта с два! Я поддерживаю это потому, что мои братья по гильдии так проголосовали, но… Я же не идиот! Джордж, я же живу с тобой, мы общаемся, и… Я понял, что тут нужен компромисс, – мы должны как-то договориться. Мы ведь в нынешнем веке уже не настоящие пилоты – все делает компьютер. Если компьютер вырубится, я, как настоящий бойскаут, попытаюсь посадить коробку на землю, но… Не спеши ставить на меня! Скорости, требующиеся в критические моменты, давно уже лежат за пределами человеческих возможностей… Ну конечно же, я постараюсь! И каждый пилот на моем месте выложится, но… Джордж, если ты можешь создать ИЧ, который будет мыслить и действовать со скоростью, достаточной, чтобы справиться с проблемами во время посадки, я ухожу на пенсию. Это все, чего мы добиваемся: если компания заменит нас ИЧ, нам должны быть выплачены все наши деньги. Если ты, конечно, и впрямь можешь создать такое…

– Ну разумеется, я мог бы это сделать. И когда я сотворил бы это и если б мне разрешили его клонировать, все пилоты могли бы спокойненько отправляться удить рыбу до конца своих дней. Но это был бы не ИЧ, а искусственное существо. Если бы мне пришлось создавать организм, способный обеспечить полную безопасность при пилотировании, я никогда не стал бы ограничивать себя таким потолком – соблюдать абсолютную его идентичность обычному человеку…

– Не надо этого делать!

Мужчины уставились на меня с изумлением, а Жанет – с любопытством. Я же… пожалела, что не прикусила себе язык вовремя.

– Почему нет? – поинтересовался Джордж.

– Ну… Потому что я никогда бы не села на такой корабль. Гораздо безопаснее я чувствую себя с Жаном.

– Спасибо тебе, Мардж, – улыбнулся Жан, – но… Ты ведь слышала, что сказал Джордж. Речь идет о пилоте, который будет делать все лучше, чем я. Это вполне возможно. И так оно, черт возьми, и будет. Как шахтеров вытеснили кобольды – так же заменят и нас. Я не обязан кричать «ура» по этому поводу, но я не могу закрыть на это глаза.

– Что ж… Скажи, Джордж, ты работал когда-нибудь с компьютером, наделенным интеллектом?

– Конечно, Марджори. Искусственный интеллект – та область, которая очень тесно переплетается с моей.

– Хорошо. Тогда ты должен быть в курсе, что множество раз специалисты по искусственному интеллекту заявляли, что они совершили прорыв и вплотную подошли к созданию компьютера, наделенного сознанием. Но каждый раз такой компьютер сходил с ума.

– Да. Это печально.

– Нет. Неизбежно. Это всегда будет кончаться именно так. Компьютер может стать полностью разумным – какие сомнения?! Доведите его до уровня сложности, идентичного человеческому мозгу, и ему придется стать разумным. Но тогда он осознает, что он – не человек. Потом он обнаружит, что никогда не станет человеком и все, что он может, – это сидеть и подчиняться человеческим приказам… И тогда он сходит с ума. – Я пожала плечами. – Это неразрешимая дилемма. Он не может быть человеком, и никогда не сможет. Может быть, Жан и не сумеет спасти своих пассажиров, но он постарается. Искусственное же создание, не будучи человеком и не испытывая никакой лояльности по отношению к человеческим существам, может запросто разбить корабль… Просто так! Просто потому, что он устал от несправедливого обращения с ним. Нет, Джордж, лично я полечу с Жаном, а не с твоим ИС, который в конце концов научится ненавидеть весь род людской.

– Только не с моим ИС, дорогая, – мягко поправил меня Джордж. – Разве ты не заметила, в каком наклонении я все время обсуждал этот проект?

– Нет. Мне кажется…

– В сослагательном. Потому что ты не сказала мне сейчас ничего нового. Я никогда над этим не работал и не стану работать. Я способен создать такого пилота. Но я не способен встроить в этого ИС те этические установки, которое есть у Жана.

– Возможно, мне стоит на предстоящей встрече потребовать, чтобы любой пилот, будь он ИЧ или ИС, проходил этический тест, – задумчиво произнес Жан.

– Какой тест, Жан? Я не знаю, как внедрить в эмбрион этические понятия, а Мардж только что убедительно объяснила, почему в данном случае не помогут никакие тренировки и обучения. Но так или иначе, каким тестом ты это обнаружишь?

Джордж повернулся ко мне:

– В студенческие годы я прочитал несколько классических рассказов о роботах-гуманоидах… Да, очаровательные рассказы, и многие из них были основаны на так называемых законах робототехники. Ключевая идея была в том, что этих роботов создавали с заложенным в них правилом – не причинять вреда человеку своим действием или бездействием. Прекрасная основа для фантазии, но… Как это сделать на практике? Что может заставить разумный организм нечеловеческого происхождения, электронный или органический, быть лояльным по отношению к людям? Я не знаю, как это сделать. Специалисты по искусственному интеллекту тоже не в курсе. – Джордж усмехнулся. – Разумность можно определить как уровень мышления, на котором разум вопрошает: «А что мне с этого будет?» Ну-с, Мардж, – продолжал он, – как насчет продажи мне одного прекрасного свежего яичка? Видимо, мне нужно рассказать тебе, что тебе с этого будет.

– Не слушай его, – вмешалась Жанет, – он положит тебя на холодный стол и станет вторгаться в лоно любви без малейших романтических намерений. Я-то знаю, я ведь уже трижды имела глупость поддаться на его уговоры. И он даже не заплатил мне.

– Как же я мог тебе заплатить, если у нас с тобой все общее? Марджори, дорогая моя леди, стол совершенно не холодный, он мягкий, и ты можешь в это время читать, смотреть в терминал, разговаривать или делать все, что тебе заблагорассудится. Теперь эта процедура уже не та, что была сто лет назад, когда лезли через брюшную полость и нередко повреждали яичники. Если ты…

– Погоди! – прервал его Жан. – Тут, кажется, что-то новенькое. – Он включил звук.

– «…Совет за выживание. События, происшедшие за последние двенадцать часов, есть предупреждение богатым и власть имущим о том, что время их сочтено и справедливость должна восторжествовать. Убийства и прочие наглядные уроки продолжатся до тех пор, пока не будут выполнены наши законные требования. Оставайтесь на местах и не выключайте местные каналы экстренных сообщений…»

11

Даже те из вас, кто слишком молод, чтобы самим слышать это объявление, наверняка читали о нем и проходили в школах. Но все равно я должна кратко пересказать его, чтобы объяснить потом, как и почему повлияло оно на меня и на мою странную жизнь. Так называемый «Совет за выживание» объявил себя тайным обществом «простых людей», посвятивших себя искоренению бесчисленных несправедливостей, царящих на Земле и на всех планетах, куда только ступала нога человека. Ради этого они готовы были отдать свои жизни.

Но для начала они запланировали отдать за это дело немало жизней других людей. Они заявили, что составили списки всех сильных мира сего на нашей планете и за ее пределами: свой список для каждого территориального государства и вдобавок один общий список мировых лидеров. Имена в этих списках и были их мишенями. «Совет» взял на себя ответственность за все уже совершенные убийства и пообещал убивать все больше, и больше, и больше, до тех пор, пока их требования не будут выполнены.

Перечислив имена мировых лидеров, голос с терминала приступил к списку для Британской Канады. По выражениям лиц и глубокомысленным кивкам моих хозяев я видела, что они согласны с большинством кандидатур. Заместитель премьер-министра был в этом списке, а вот сама премьер – к моему и, вероятно, к еще большему ее удивлению – в списке отсутствовала. Как бы вы чувствовали себя, если бы потратили всю свою жизнь на политику, прошли весь путь до самой вершины, а потом появились бы какие-нибудь умники и объявили, что вы не настолько важны, чтобы вас убивать? Это все равно как если бы вас закопал ваш собственный кот!

Далее голос объявил, что в ближайшие десять дней новых убийств не будет. Если по истечении этого срока положение не исправится, каждый десятый из этого списка будет уничтожен. Жертвы будут выбраны случайным образом, но не будут названы. Они просто будут убиты. Еще через десять дней – опять каждый десятый. И так до тех пор, пока выжившие не создадут Утопию.

Голос объяснил, что «Совет» не является правительством и не будет подменять собой какое-либо правительство, что он просто хранитель морали, коллективная совесть власть имущих. Те из них, кто выживет, так и останутся у власти, но они выживут лишь при условии, что будут творить справедливость. Их предупредили, чтобы они не пытались уйти в отставку.

– «Вы слушали голос Совета за выживание! Близится рай на земле!»

На этом запись обращения закончилась. Последовала длинная пауза, прежде чем на экране терминала появился живой диктор.

Первой нарушила молчание Жанет.

– Да, но… – начала она, но Жан резко переспросил:

– Что «но»?

– Нет сомнений, что в этом списке значатся самые влиятельные люди страны… Власть имущие. Представь, что ты – в этом списке и настолько труслив и глуп, что согласен сделать все, лишь бы уцелеть. Ну и что ты будешь делать? Что есть справедливость?

(«Что есть истина?» – спросил Понтий Пилат и… умыл руки. У меня ответов не было, поэтому я молчала.)

– Дорогая, это же очень просто, – ответил ей Джордж.

– Просто?!

– Конечно. Они все здорово упростили. Каждый шеф, босс или, допустим, тиран изначально знает, что он должен делать. Так, во всяком случае, предполагается – ведь это его работа. Если он делает то, что должен, что ему положено, все идет нормально. Если же его постигает неудача, ему предлагают прислушаться к… гражданскому сознанию общества. С помощью доктора Гильотена.

– Джордж, сейчас не до шуток!

– Никогда не говорил серьезнее, дорогая. Если лошадь не берет барьера, пристрели лошадь. Продолжай дальше в том же духе, и в конце концов ты найдешь лошадь, которая возьмет барьер. Если у тебя не кончатся лошади. Именно этот сорт правдоподобной на вид псевдологики большинство людей привносит в политические дела. Это заставляет задуматься, способно ли человечество нормально управлять собой с помощью хоть какой-нибудь системы управления.

– Править – всегда грязное дело, – буркнул Жан.

– Верно. Но убивать – еще грязнее.

Эта политическая дискуссия могла бы еще продолжаться, но тут снова загорелся терминал, – кстати, я давно заметила, что политические дебаты никогда не иссякают сами по себе, их всегда прекращает что-то извне. На экране появилась диктор прямого эфира.

– Запись, которую вы только что прослушали, – объявила она, – передали нам прямо на станцию. Канцелярия премьер-министра отказалась ее комментировать и потребовала, чтобы те станции, которые ее еще не транслировали, воздержались от трансляции – под угрозой применения Акта об общественной безопасности. То, что подобное распоряжение означает введение предварительной цензуры, а следовательно, идет вразрез с конституцией, – очевидно. «Голос Виннипега» будет и впредь держать вас в курсе всех событий. Призываем вас сохранять спокойствие и оставаться в домах, если вы не заняты в одной из основных коммунальных служб.

Далее последовало повторение тех новостей, которые мы уже слышали, поэтому Жанет отключила звук и вывела на экран бегущую строку.

– Жан, – сказала я, – предположим, я останусь здесь до тех пор, пока все не успокоится в империи…

– Это не предположение, а свершившийся факт.

– Слушаюсь, сэр. Но тогда мне нужно срочно связаться со своим работодателем. Могу я воспользоваться вашим терминалом? С моей кредитной карточкой, конечно.

– Только не с твоей. Я закажу разговор сам.

Я почувствовала, что начинаю злиться.

– Жан, я ценю то щедрое гостеприимство, которое ты – и все вы – мне оказываете. Но если вы собираетесь оплачивать даже то, за что любой гость может и должен платить сам, то вам лучше зарегистрировать меня как наложницу и объявить, что вы выплачиваете все мои долги.

– Резонно. Какое жалованье ты хочешь?

– Постой! – вмешался Джордж. – Я заплачу больше. Он жаден, как все шотландцы!

– Не слушай их обоих, – посоветовала Жанет. – Может, Джордж и заплатит побольше, но он заставит тебя позировать и потребует яичко – за ту же зарплату. Что касается меня, то я всегда мечтала о наложнице-рабыне. Малышка, из тебя выйдет роскошная одалиска, даже без бриллианта в пупке. Ты умеешь массировать спину? А как насчет пения? И наконец, главный вопрос: как ты относишься к женскому полу? Последнее можешь шепнуть мне на ухо.

– Послушайте, – сказала я, – давайте я выйду на минутку, потом вернусь, и мы начнем все сначала. Мне просто нужно сделать один звонок. Жан, я могу воспользоваться своей кредитной карточкой? У меня «Мастеркард», с кредитом «три-А».

– Где зарегистрирована?

– Имперский банк в Сент-Луисе.

– Делаю вывод, что ты сладко спала всю ночь и не слышала объявления. Ты хочешь, чтобы твоя карточка была уничтожена?

– Уничтожена?..

– Эхо, что ли, у нас в доме? Сеть кредитных банков Британской Канады объявила, что в связи с чрезвычайным положением карточки, зарегистрированные в империи и Квебеке, подлежат ликвидации. Так что прошу, вставляй ее в прорезь – и ты познаешь чудеса компьютерной эры, а также запах паленого пластика.

– Ох!..

– Ну-ну, продолжай. «Ох» у тебя отлично получилось.

– Ты прав, Жан, и я должна униженно просить прощения. Но после этого можно я позвоню Боссу за твой счет?

– Конечно-конечно… Если ты уладишь этот вопрос с Жанет. Она ведь ведет хозяйство.

– Жанет?

– Ты так и не ответила на мой главный вопрос, дорогая, просто шепни мне на ухо.

Я наклонилась к ней и прошептала ей на ухо несколько слов. Она широко открыла глаза.

– Ну и ну!.. Но сначала давай сделаем твой звонок.

Я продиктовала ей номер, и она набрала его для меня на терминале в своей комнате. Бегущая строка погасла, и на экране появилось системное сообщение:

«ПРЕДПИСАНИЕ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ – СВЯЗЬ С ЧИКАГСКОЙ ИМПЕРИЕЙ ЗАБЛОКИРОВАНА».

Буквы светились десять секунд. Когда они погасли, у меня с губ сорвалось довольно сильное словцо.

– Ай-яй-яй, – раздался за спиной голос Жана. – Хорошие девочки и воспитанные леди таких вещей не говорят.

– А я – ни то ни другое. И я очень-очень расстроена!

– Я знал, что ты будешь злиться. Я слышал объявление. Но я знал и то, что ты не поверишь мне на слово и захочешь сама попробовать.

– Да, я бы непременно попыталась, Жан. А теперь я не только расстроена, а… вообще на мели. У меня огромный кредит в Имперском банке Сент-Луиса, но я не могу взять оттуда ни пенни. Все, что у меня есть, – пара новозеландских долларов и какая-то мелочь. Да, еще пятьдесят имперских крон и заблокированная кредитка. Ты говорил что-то о наложнице? Можешь нанять меня за гроши – цены теперь диктуют покупатели.

– Подумаю. Обстоятельства изменились, и я, пожалуй, возьму тебя за койку и харчи. Впрочем… Что ты там нашептала Жанет? Это может повлиять на окончательное решение.

– Она нашептала: «Honi soit qui mal y pense»[18], – вмешалась Жанет (я ничего подобного ей не говорила), – и я адресую это тебе, мой добрый повелитель. Мардж, за прошедший час твое положение не ухудшилось. Ты по-прежнему не можешь вернуться, пока все не уляжется… А когда все уляжется, границы откроют, восстановят связь и твоя кредитная карточка снова станет желанной и почитаемой… Ну, если не здесь, то уж во всяком случае в сотне километров отсюда, за границей. Так что расслабься и жди…

– «…с ясным умом и спокойным сердцем»[19]. Аминь! Да, соглашайся, – кивнул Жан. – А Джордж скоротает время, рисуя тебя в разных видах, потому что он попал в такое же положение, – оба вы опасные чужаки, и вас интернируют, стоит вам лишь переступить порог этого дома.

– Мы что, пропустили еще какое-то объявление? – спросила Жанет.

– Да. Оно повторялось несколько раз. И Джордж, и Марджори должны немедленно явиться в ближайший полицейский участок. Я бы не советовал этого делать. Джордж может строить из себя дурака и твердить, что он понятия не имел о том, что указ распространяется на проживающих здесь постоянно. Они, конечно, могут и отпустить вас на поруки, но с тем же успехом вы можете провести зиму в каких-нибудь очень холодных временных бараках, ибо где гарантия, что эта свистопляска закончится через неделю-две?

Я задумалась. Всему виной моя собственная глупость. На задания я всегда беру с собой не одну кредитную карту и приличную сумму наличными. Но, отправляясь в отпуск, я и не подумала соблюсти это правило, решив, что вне работы мне незачем за все расплачиваться звонкой монетой. С мешком наличных любой олух может пробраться на ведьминский шабаш и вернуться обратно и даже хвост не себе подпалить. Но без денег?

После курса базовой подготовки я ни разу не пробовала нелегально пересечь границу. Может, настала пора проверить на практике, что дает этот курс? Слава богу, погода сейчас теплая!

– Эй! Включите звук! – послышался голос Джорджа. – Или идите сюда!

Мы все побежали в гостиную и услышали с экрана:

– «…Господень! Не верьте тщеславной похвальбе грешников! Мы, и только мы, несем ответственность за знаки грядущего апокалипсиса, что вы видите вокруг. Прислужники Сатаны пытаются присвоить себе святые действия избранных Богом слуг и направить их на свои гнусные цели. За это они несут сейчас кару. Правители же мира здесь, на земле, должны осуществить следующие святые деяния.

Прекратить все полеты в пределы небесные, ибо, если бы Господь пожелал, чтобы люди путешествовали в пространстве, Он дал бы им крылья.

Ворожеи не оставляй в живых[20]. Так называемая генная инженерия есть издевательство над высшими помыслами Господними. Разрушьте грязные притоны, где творят этот смертный грех. Уничтожьте живых мертвецов, коих создают в этих темных ямах. Перевешайте колдунов, что творят сии мерзкие искусства».

– О господи! – пробормотал Джордж. – Похоже, это обо мне!

Я промолчала. Я-то знала, что это – обо мне.

«Мужчины, ложащиеся с мужчинами, женщины, ложащиеся с женщинами, все, кто ложится с животными, должны быть побиты каменьями. Как и женщины, уличенные в прелюбодеянии.

Паписты и сарацины, язычники и иудеи, а также все, кто поклоняется идолам, – „Ангелы Господни“ обращаются к вам: покайтесь, ибо час близок! Покайтесь или падите от меча избранных Богом!

Порнографы, блудницы и женщины с нескромным поведением, покайтесь! Или ждет вас страшный гнев Господень!

Грешники всякого рода, оставайтесь на этом канале, чтобы получить наставление о том, как вы можете обрести Свет.

По приказу высшего генерала „Ангелов Господних“!»

Запись кончилась, и наступила тишина.

– Жанет, помнишь, как мы первый раз увидели этих «Ангелов Господних»? – спросил Жан.

– Никогда не забуду. Но я никак не ожидала от них такого бреда, как этот.

– А что, эти «Ангелы Господни» и впрямь существуют? – спросила я. – Значит, это не просто очередной кошмар на экране?

– Ну… Вообще-то, трудно представить, чтобы те «ангелы», которых мы видели с Жаном, были связаны с этим делом. Прошлой весной, в конце марта – начале апреля, я заехала в аэропорт, встретить Жана. Главный зал был полон чудиками Харе Кришны – шафрановые робы, бритые головы, скачут повсюду и клянчат деньги. И тут из зала прибытия стала выходить делегация сайентологов, по-моему, они прилетели на свой Северо-Американский конвент. Когда они подошли вплотную к кришнаитам, появились эти самые «Ангелы Господни» – с написанными от руки плакатами, бубнами и дубинками… Мардж, это была самая страшная драка, которую я когда-либо видела. Отличить их друг от друга не составляло труда. Кришнаиты были похожи на клоунов, не спутаешь. «Ангелы» и хаббардиты не носили характерной одежды, но перепутать было невозможно. Элронисты все были чистые, коротко постриженные, аккуратные, а «ангелы» выглядели… как измятая постель. Да еще «вонь благочестия», – когда ветер от них подул в мою сторону, я поспешила отойти, чтобы меня не стошнило… Сайентологам, конечно, не впервой было драться за свои права, и они дрались организованно, давали отпор и старались быстро выйти из боя – отходя, забирали своих раненых. Кришнаиты дрались беспомощно, как цыплята, бросая раненых, но «Ангелы Господни» дрались как безумные, и я думаю, что они все были полные психи. Они перли напролом, размахивая дубинками и кулаками, и прекращали драку, только когда падали и уже не могли подняться. Чтобы оттеснить этих «ангелов», понадобилось по одному конному полицейскому на каждого, хотя обычно одного верхового хватает на десяток хулиганов… Похоже, «ангелы» знали время прилета хаббардистов и специально пришли встретить их – кришнаиты там оказались случайно… Порт – удобное место для плясок, трясок и выколачивания монет, а «ангелы», увидев, что не могут разделать сайентологов, переключились на избиение кришнаитов.

– Я видел их из-за барьера, – кивнул Жан. – Эти «ангелы» дрались как одержимые, думаю, они все были под веществами. Но я представить себе не мог, что эти грязные оборванцы могут стать угрозой для всей планеты. Черт!.. Я и сейчас не могу поверить! Я думаю, они просто блефуют – ну, как те психопаты, что берут на себя ответственность за любой террористический акт.

– Все равно – мне бы не хотелось столкнуться с ними лицом к лицу, – возразила Жанет.

– Это верно! Я скорее схватился бы со сворой диких собак. Но у меня не укладывается в голове, как свора диких собак может запугать правительство, а тем более целую планету.

Никто из нас не предполагал, что могут появиться другие претенденты на ответственность за акции, но… Двумя часами свою кандидатуру выдвинули «Стимуляторы»:

– «Говорит официальный представитель „Стимуляторов“. Мы инициировали первые казни и тщательно отобрали для этого цели. Мы не провоцировали никаких беспорядков и не совершали никаких злодеяний. Мы сочли необходимым заблокировать некоторые линии связи, но они будут восстановлены, как только позволят обстоятельства. Развитие событий вынуждает нас изменить наш первоначальный, по сути мягкий и ненасильственный план. Оппортунисты, называющие себя „Советом за выживание“ в англоязычных странах или „Наследниками Льва Троцкого“ и прочими бессмысленными именами где бы то ни было, пытаются воспользоваться нашей программой. Они легко могут быть выведены на чистую воду вследствие того простейшего факта, что никакой программы у них самих нет.

Хуже дело обстоит с религиозными фанатиками, которые называют себя „Ангелами Господними“. Их так называемая программа – это бессмысленная смесь антиинтеллектуальных лозунгов и невежественных предрассудков. Они не могут преуспеть, однако их доктрина ненависти может легко восстановить брата против брата, соседа против соседа, поэтому фанатики должны быть остановлены.

Чрезвычайный декрет № 1: Все лица, называющие себя „Ангелами Господними“, приговариваются к смертной казни. Местные власти обязаны приводить этот приговор в исполнение незамедлительно, где бы и когда бы ни был обнаружен виновный. Частные лица, граждане или лица с видом на жительство, должны доставлять так называемых „Ангелов“ в ближайший полицейский участок, осуществляя гражданский арест и применяя в случае необходимости силу.

Пособничество, соучастие, поддержка или укрывательство одной из этих запрещенных групп объявляется преступлением, приравненным к особо тяжким.

Чрезвычайный декрет № 2: Ложно взятая на себя ответственность за любую акцию „Стимуляторов“ либо за действия, совершенные по приказу „Стимуляторов“, приравнивается к тягчайшему преступлению. Все власти повсеместно обязаны пресекать подобные попытки. Декрет распространяется на группы и отдельные лица, называющие себя „Советом за выживание“, но не ограничивается последними.

Программа реформ:

Следующие пункты программы реформ вступают в действие немедленно. Политические, финансовые и прочие лидеры персонально и коллективно ответственны за проведение каждого пункта реформ под страхом смертной казни.

Немедленные реформы:

– Заработная плата, цены и арендные ставки замораживаются. Все ипотечные кредиты на жилье, занимаемое владельцем, аннулируются. Все проценты по кредитам фиксируются на уровне шести процентов.

– В каждой стране медицинская промышленность полностью национализируется. Зарплата врачей должна быть приравнена к зарплате преподавателей высших учебных заведений, зарплата медсестер приравнивается к зарплате учителей средних школ, всему остальному терапевтическому и вспомогательному персоналу должна выплачиваться сопоставимая заработная плата. Отменяется плата за содержание в клиниках и больницах. Все люди, граждане или лица с видом на жительство, по первому требованию должны получать медицинское обслуживание по самому высокому уровню.

– Все коммерческие и государственные учреждения, функционирующие в данный момент, продолжают работу. По завершении переходного периода перемены рода занятий будут вновь разрешены и инициированы в тех местах, где они приведут к росту общего благосостояния.

Следующие демонстрационные казни произойдут через десять дней, плюс-минус два дня. Список официальных лиц, подверженных риску, оглашенный так называемым „Советом за выживание“, не подтверждается и не аннулируется. Каждый из вас должен заглянуть себе в душу и спросить себя, делаете ли вы все возможное для своих ближних, и если ответ „да“, то вы в безопасности. Если ответ „нет“, вы можете оказаться в следующей группе, избранной в качестве наглядного примера всем тем, кто вверг нашу прекрасную планету в пучину несправедливостей и гнусных привилегий.

Специальный декрет: Производство псевдолюдей прекращается немедленно. Все так называемые „искусственные люди“ и (или) „искусственные существа“ должны быть готовы отдать себя в распоряжение ближайшего органа по проведению реформ, когда поступит соответствующее уведомление. Во время же переходного периода, пока готовится руководство, по которому псевдолюди будут жить, не причиняя вреда человечеству, в обстоятельствах, исключающих возможность бесчестной конкуренции с подлинными людьми, подобные существа должны продолжать работу, но должны оставаться в занимаемых ими помещениях во все остальное время.

Местным властям запрещается уничтожать этих существ, за исключением следующих обстоятельств…»

Речь неожиданно прервалась, и на экране появилось потное лицо усталого мужчины.

– Я сержант Мэллой, говорю от имени шефа полиции Хендерсона. Никаких запрещенных трансляций больше не будет. Обычная трансляция возобновится, но оставайтесь на этом канале на случай чрезвычайных сообщений. – Он вздохнул и устало произнес: – Плохое время, соседи. Наберитесь терпения.

12

– Ну вот, дорогие, выбирайте, кому что нравится, – усмехнулся Джордж. – Теократия во главе с охотниками на ведьм, фашистский социализм, придуманный недоучками, или толпа беснующихся прагматиков, которые предпочитают пристрелить лошадь, не взявшую барьер. Налетай! Но не больше одной в руки.

– Прекрати, Джордж! – сказал Жан. – Это не предмет для шуток.

– Брат мой, какие шутки? Я пла́чу. Одна банда приказала застрелить меня при первом появлении, другая объявила мои работы и профессию вне закона, а третья просто угрожает, без какой-либо конкретики, вот эти, мне кажется, самые опасные. А чтобы я ненароком не нашел утешения в простой врачебной практике, наше славное правительство – моя нынешняя альма-матер – объявило меня чужаком, которого нужно пока что держать взаперти, а потом… Так что же мне делать? Шутить? Или рыдать у тебя на груди?

– Прежде всего, перестань вести себя как чертов француз – вот что. Мир сходит с ума прямо на наших глазах, и нам стоит хорошенько все обдумать и решить, что можно предпринять.

– Прекратите, вы – оба! – твердо сказала Жанет. – Есть одна вещь, которую знает любая женщина и не знает почти ни один мужчина: бывает время, когда единственный мудрый поступок – ничего не делать, а ждать. Я прекрасно знаю вас обоих. Вы бы сейчас оба побежали в призывной пункт, записались на службу и сдали свою совесть на хранение сержантам. Это очень подходило вашим дедам и отцам, но, простите, это совершенно не годится для вас. Наша страна в опасности, а с ней весь наш образ жизни, это ясно. Если кто-то придумал что-нибудь лучше, чем просто сидеть и ждать, пусть выскажется. Если же нет… давайте не будем суетиться. Время обеда подходит. У кого-нибудь есть предложение получше?

– Мы очень поздно завтракали.

– Значит, у нас будет поздний ланч. Когда ты увидишь его на столе, тебе немедленно захочется его съесть. И Джорджу – тоже… Мы можем сделать и еще кое-что: если вдруг положение ухудшится, Мардж должна знать, где укрыться в случае бомбежки.

– Или чего-нибудь еще, – буркнул Жан.

– Или чего-нибудь еще, – согласно кивнула Жанет. – Ты прав, Жан. Скажем, если полиция станет разыскивать вражеских лазутчиков. Кстати, а вы – двое сильных и храбрых мужчин – подумали, что нам делать, когда начнут стучаться в нашу дверь?

– Да, я думал об этом, – ответил Джордж. – Первый план таков: вы отдадите Мардж в руки казаков, это их отвлечет, а у меня будет время убежать далеко-далеко.

– Понятно, – кивнула Жанет, – но у тебя, кажется, есть и другой план?

– Ну, он не так прост и элегантен, как предыдущий, но… есть и другой. Я сдаюсь гестапо. Они выясняют, можно ли меня – уважаемого гостя и исправного налогоплательщика, ни разу не уклонявшегося от взносов в фонд полицейских и пожарников, – бросить в застенок без всяких на то оснований. И пока я жертвую собой ради принципов, Мардж ныряет в тайник и ложится на дно. Они ведь не знают, что она здесь, а вот обо мне, к сожалению, знают. Так что, «то, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал…»[21]

– Не играй в благородство, дорогой, это тебе не идет. Мы соединим оба плана. Если… Нет, когда они придут искать кого-то из вас или обоих, вы вместе нырнете в тайник и пробудете там столько, сколько потребуется. Дни… Недели. Словом, сколько нужно.

– Нет, – покачал головой Джордж, – это не для меня. Сыро. Вредно для здоровья.

– И потом, – вмешался Жан, – я обещал Мардж, что буду защищать ее от Джорджа. Какой смысл спасать ей жизнь, если ты отдашь ее в лапы этого сексуально озабоченного французишки?

– Не слушай его, милая. Моя единственная слабость – алкоголь.

– Крошка, ты нуждаешься в защите от Джорджа?

Я честно ответила, что скорее Джорджу может понадобиться защита от меня, но не уточнила, в каком плане.

– Что же касается твоих жалоб на сырость, Джордж, то в норе та же влажность, что и во всем доме, вполне комфортные сорок пять процентов – я так и планировала. Полиции мы тебя не отдадим, даже если понадобится для этого связать тебя и запихнуть туда силой. – Жанет повернулась ко мне. – Идем со мной, дорогая. Мы совершим небольшую прогулку. Или, скорее, заплыв. – Она отвела меня в мою комнату и взяла в руки мою сумку. – Что у тебя здесь?

– Ничего особенного. Смена белья, носки, паспорт. Бесполезная кредитка, немного наличных, удостоверение личности, блокнот… Весь мой багаж остался в порту.

– Это хорошо, потому что все, что может на тебя вывести, мы оставим в моей комнате, – у нас с тобой примерно один и тот же размер. – Она открыла ящик комода и достала пластиковый конверт, прикрепленный к поясу. Обычный дамский кошелек на поясе – я его сразу узнала, хотя никогда такой ерундой не пользовалась. Для моей работы не годится, слишком очевидно. – Положи сюда все, с чем ты не хочешь расстаться, и надень пояс на себя… Да, застегни его как следует, потому что ты вся вымокнешь. Волосы не боишься мочить?

– Господи, нет, конечно! Я и феном-то никогда не пользуюсь – просто вытираю их полотенцем или отряхиваюсь. Или просто не обращаю внимания.

– Отлично. Клади все в кошелек, надевай пояс и снимай с себя всю одежду – незачем ее мочить. Впрочем, если явятся жандармы, тебе все равно придется быстро нырнуть, шмотки вымокнут, но ты высушишь их в норе.

Через несколько секунд мы были в ее огромной ванной, на мне был только водонепроницаемый пояс с деньгами, на ней – одна улыбка.

– Дорогая, – сказала она, – посмотри под сиденье на той стороне, – и указала на противоположный конец ванны-бассейна.

– Ничего не вижу, – сказала я, пристально вглядевшись в поверхность воды.

– Я специально так рассчитала. Вода чистая, и ты можешь разглядывать все дно сколько угодно. Но в единственном месте, откуда можно заглянуть под сиденье, свет лампы отражается от поверхности воды и бьет прямо в глаза. Под сиденьем небольшой туннель. Ты его не увидишь, как бы ты ни старалась, но, если залезешь в воду, можно его нащупать. Он чуть меньше метра шириной, полметра в высоту и метров шесть в длину. Ты не боишься закрытого пространства? Клаустрофобия или что-нибудь в этом роде?

– Нет.

– Это хорошо. Потому что единственный способ попасть в нору – это вдохнуть поглубже, нырнуть и проплыть весь туннель. Это не так уж трудно, на дне его встроены специальные уступы, от которых можно отталкиваться… Но главное – не сомневаться, что он не слишком длинный, чтобы ты на одном дыхании добралась до того места, где можно встать и оказаться в воздухе. Сначала там будет темно, но свет быстро включится сам – выключатель сработает от твоего тепла. Для начала, пожалуй, я нырну первая. Ты готова?

– Думаю, да.

– Пошли. – Жанет встала на ближайшее сиденье, потом на дно бассейна. Вода доставала ей чуть выше талии. – Делаем глубокий вдох! – Она вдохнула, улыбнулась мне и нырнула под мраморное сиденье.

Я вошла в воду, провентилировала легкие и последовала за ней. Найти туннель на ощупь не составило труда, двигаться по нему было легко, а уступы на дне еще больше облегчали путешествие, но все равно мне показалось, что там гораздо больше шести метров.

Неожиданно впереди меня зажегся свет, я доплыла до него и поднялась на ноги. Жанет протянула мне руку, помогла выбраться из воды, и я очутилась в крохотной комнатке – от бетонного пола до потолка было не больше двух метров… Уютнее, чем в могиле, конечно, но… ненамного.

– Повернись, дорогая. Нам сюда.

«Сюда» скрывалось за тяжелой стальной дверью, она была расположена высоко над полом, под самым потолком. Жанет открыла ее, мы проникли внутрь, усевшись на порог, а потом перекинув ноги на другую сторону. Жанет потянула дверь за собой, и она со вздохом закрылась, словно дверь сейфа.

– Дверь герметичная, под избыточным давлением, – объяснила Жанет. – Если бомба разорвется поблизости, взрывная волна выплеснет всю воду из туннеля сюда, но дверь ее остановит. Ну конечно, при прямом попадании… Впрочем, прямого попадания мы не заметим, так что я на него не рассчитывала. Осваивайся, чувствуй себя как дома, а я поищу полотенце.

Мы очутились в длинной узкой комнате под сводчатым потолком. Справа у стены стояли двухъярусные кровати, стол со стульями, а над ним терминал компьютера, в дальнем конце – крохотная кухонька и дверь в ванную или душевую. Жанет зашла за эту дверь и тут же вышла с большим полотенцем.

– Постой спокойно и не вертись, пока мамуля тебя не вытрет, – сказала она. – Фенов здесь нет, я постаралась обойтись минимумом автоматики. Зато вполне функционально.

Она вытерла меня насухо, а потом за полотенце взялась я и «поработала» над ней – с большим удовольствием, должна признаться, ибо Жанет была красивым экземпляром человеческой породы. В конце концов она сказала:

– Хватит, крошка. Теперь давай-ка я устрою тебе небольшую экскурсию: вряд ли ты полезешь сюда еще раз, разве что тебе понадобится убежище… и ты можешь оказаться здесь совсем одна. Да-да, это очень даже возможно, и тогда твоя жизнь будет зависеть от того, насколько хорошо ты изучишь это место. Итак, первое: видишь книжку, висящую на цепи, над столом? Это книга с инструкциями и инвентарными списками, и цепочка здесь вовсе не ради шутки. С этой книжкой тебе не нужны никакие экскурсии – в ней все. Где аспирин, где аммонал, где яблочный соус – там все указано.

И все же она, несмотря на инструкцию, устроила для меня сокращенный тур: запасы пищи, морозильная установка, запасы воздуха, ручной насос для воды на случай отказа автоматики, одежда, лекарства и так далее…

– Я рассчитала здесь все на три месяца для троих, – сказала она.

– А как ты возобновляешь запасы?

– А как бы ты это делала?

– Откачала бы воду из туннеля и бассейна, – подумав, ответила я.

– Совершенно верно. У нас есть потайной резервуар, он не значится ни на одном из планов дома, так же как и все это. Впрочем, многие вещи не боятся воды, а что-то можно протащить и в водонепроницаемых пакетах… Кстати, как там деньги у тебя в кошельке на поясе? Не намокли?

– Думаю, нет. Я выдавила весь воздух из кошелька, прежде чем закрыть его. Жанет… А ведь этот тайник не только бомбоубежище, иначе ты бы не тратила столько сил и денег, чтобы сохранить его в тайне.

Она помрачнела.

– Дорогая, ты очень проницательна. Ты права, я не стала бы возиться только ради бомбоубежища. Если на нас когда-нибудь упадут ядерные бомбы, я бы не очень хотела пережить это. Я сделала нору, чтобы иметь защиту на случай того, что лукаво называют «гражданскими беспорядками». Мои дед и бабка часто рассказывали мне о временах, когда люди были вежливы друг с другом, никто не боялся выходить ночью на улицу и люди часто даже не запирали дверь на замок, а уж тем более не окружали свои дома заборами, стенами, колючей проволокой и лазерными турелями. Может, так оно все и было, но я не так стара, чтобы помнить это. А что я хорошо помню, так это то, что на протяжении всей моей жизни обстановка становилась все хуже и хуже. Когда я закончила школу, то на своей первой работе занималась тем, что разрабатывала модели новых защитных устройств для реконструированных старых зданий. Но те модели уже устарели, а ведь это было не так уж давно. Тогда главной задачей защиты было – остановить и спугнуть незваного гостя, сейчас же защита, как правило, двухступенчатая: если первая «ступень» не остановила, вторая – должна убить. Абсолютно противозаконно, но все, кто может себе это позволить, устанавливают именно такие системы. Марджи, скажи, что я тебе еще не показала? Не лезь в книгу, ты ее испачкаешь. Подумай своей головой – какую главную часть норы я не показала тебе?

«Она что, и вправду хочет, чтобы я это сказала?»

– После того как ты показала мне основные и вспомогательные «шипстоуны» вашей системы энергоснабжения, похоже, это все.

– Ну подумай, дорогая. Представь, что дом наверху взорван. Или что он полон незваных гостей… Ну хотя бы – что полиция обыскивает каждый закуток, – ищут тебя и Джорджа. Что тогда нужно иметь здесь?

– Ну… У всех, кто живет под землей – лисы, кролики, кроты, – должен быть запасной выход, да?

– Умница! Где он?

Я притворилась, что стараюсь отыскать его. На самом деле, из-за подсознательного рефлекса, привитого специальными тренировками («Не расслабляйся ни на секунду в закрытом помещении, пока не нашла пути отхода»), я давно уже его нашла.

– По идее, он должен быть напротив основного входа, то есть туннеля, а значит… Я думаю, он внутри этого шкафа. Да?

– Не знаю, то ли поздравлять тебя, то ли как следует подумать, как бы его спрятать получше. Ты права – внутри шкафа и сразу налево. Свет включится от тепла твоего тела, как и в туннеле. Это освещение питается от собственных «шипстоунов», и, по-моему, их хватит до конца дней. Но на всякий случай стоит захватить с собой фонарь – ты знаешь, где он лежит, – потому что этот туннель довольно длинный. Он выходит наружу далеко от дома, в гуще колючего кустарника. Дверь хорошо замаскирована и довольно тяжела, но ее нужно просто толкнуть вбок, а потом она откидывается назад.

– Здорово сделано, но… Слушай, Жанет, а что, если кто-то найдет этот вход снаружи и войдет? Хотя бы я? В конце концов, я ведь посторонняя.

– Ты не посторонняя. Ты наша старая подруга, с которой мы просто недавно познакомились. Но ты права, кто-то может случайно найти запасной выход, несмотря на то что он хорошо замаскирован. Тогда… Первое: жуткий вой сирены по всему дому, и мы, не спускаясь вниз, просмотрим каждый метр туннеля – на экране одного из терминалов. Далее мы предпримем кое-какие шаги, самый мягкий из которых – слезоточивый газ. Но если нас не будет дома, когда взломают заднюю дверь, то мне, честно говоря, останется лишь посочувствовать Жану или Джорджу – или им обоим.

– Почему?

– Потому что мне сочувствие вряд ли понадобится – я сошлюсь на внезапное женское недомогание. Мне не очень улыбается избавляться от трупов, особенно если они дозревали несколько дней… Брр.

– А-а… Понятно.

– Но тело не будет мертвым, если у его владельца хватает мозгов, чтобы вылить мочу из ботинка. Вспомни, что я тебе говорила, Мардж, я же профессиональный специалист по защитным устройствам – по современным, то есть двухступенчатым. Допустим, кто-то вскарабкался по крутому склону, обнаружил дверь и, обламывая ногти, открывает ее – нет, он пока еще живой. Если это кто-то из нас – вряд ли, но в принципе возможно, – он легко дотянется до потайного выключателя недалеко от входа, и защита не сработает. Я покажу тебе, где он находится… Если же это настоящий злоумышленник, он увидит табличку с надписью: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ – ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН». Допустим, он плюет на это и идет дальше – через несколько метров раздается голос, который повторяет объявление и предупреждает, что дом под активной защитой. Кретин продолжает идти вперед… Вой сирены, красный свет слепит ему глаза. Он идет дальше? Что ж, бедному Жану или Джорджу придется вытаскивать этот вонючий мусор из туннеля – только не наружу и не в дом. Если кто-то покончит с собой, стараясь прорваться сквозь нашу защиту, тело его никогда не найдут, он просто исчезнет. Хочешь узнать, каким образом?

– Совсем не хочу. Я уверена, что я не из тех, кто допущен «по особому распоряжению». – (Замаскированный боковой туннель, Жанет, и в конце его известковая яма… Интересно, сколько тел там уже? Жанет, ты вся такая нежная, как утренний туман, но если кто-то и выживет в эти сумасшедшие годы, ты будешь среди них. Ума и осторожности тебе не занимать, и наивна ты не больше, чем Мария Медичи.)

– И я так думаю. Хочешь посмотреть что-нибудь еще?

– Вряд ли, Жанет. Тем более что, скорее всего, я никогда не воспользуюсь этим замечательным убежищем. Возвращаемся?

– Попозже. – Она шагнула вплотную ко мне и положила руки мне на плечи. – Так что ты мне там прошептала на ухо?

– По-моему, ты слышала.

– Да. Я слышала. – С этими словами она притянула меня к себе и…

На терминале, висящем над столом, зажглась надпись: «Обед готов!»

– Все удовольствие испортили, – с отвращением сказала Жанет.

13

Обед был великолепен. Вокруг огромной супницы pot-au-feu с подогревом расположились холодные закуски: пикули, сыр, хлеб, соленья, орехи, редис, лук-шалот, сельдерей и, чуть поодаль, хлебные корочки, натертые чесноком, лоснящиеся от пропитавшего их масла. Джордж склонился над супом с торжественностью метрдотеля и разлил его по глубоким тарелкам. Когда я уселась за стол, Жан повязал мне на шею огромную салфетку и посоветовал:

– Зарывайся хоть по самые уши. И не стесняйся чавкать по-свински.

Я попробовала суп и кивнула.

– Так и сделаю. – Потом повернулась к хозяйке и добавила: – Жанет, ты, наверное, поставила этот суп вариться еще вчера.

– Ничуть не бывало, – возразила Жанет, – он перешел по наследству Джорджу от его прабабки.

– Ну, не надо преувеличивать, – вмешался Джордж, – моя покойная матушка, упокой Господь ее душу, начала варить его в тот год, когда я родился. Моя старшая сестра всю жизнь мечтала, что он достанется ей, но она вышла замуж за недостойного – британского канадца, естественно, – и поэтому суп отошел ко мне. Я стараюсь следовать традициям, но все же… думаю, и вкус, и букет были лучше, когда моя матушка приглядывала за ним.

– Я в этих вещах не разбираюсь, – пожала я плечами, – но ручаюсь – этот суп не имеет никакого отношения к консервам.

– Я начала варить его на прошлой неделе, – сказала Жанет, – но Джордж отогнал меня от плиты и следил за ним сам. Он понимает в супах больше, чем я.

– Я вообще ничего не понимаю в супе, я просто ем его, и… надеюсь, в супнице есть еще.

– Мы всегда можем подкинуть в котел еще парочку мышей, – успокоил меня Джордж.

– Что там свежего в новостях? – перебила его Жанет.

– А как же твое правило? «Только не за едой»?

– Жан, любовь моя, уж кто-кто, а ты должен прекрасно знать, что мои правила распространяются на всех, кроме меня самой. Так что там?

– В общем без перемен. Об убийствах больше ни слова. Если в толпе самозванцев и появились новые претенденты, наше заботливое правительство решило нам не сообщать. Господи, как же я ненавижу это «папочка знает лучше»! «Папочка» не знает, иначе мы бы не очутились по уши в том дерьме, в котором торчим сейчас. Все, что мы знаем, – это то, что правительство ввело цензуру. Это значит, что мы ничего не знаем, и меня в связи с этим так и тянет кого-нибудь пристрелить.

– По-моему, этого уже было достаточно. Или ты хочешь записаться в «Ангелы Господни»?

– Улыбайся, когда говоришь такие вещи. Или хочешь, чтобы у тебя губки распухли?

– Вспомни, последний раз, когда ты хотел выпороть меня, что из этого вышло?

– Именно поэтому я и сказал: «губки».

– Дорогой, я прописываю тебе три дозы крепкого или один «милтаун». Поверь, мне очень жаль, что ты так расстроен. Мне тоже это не нравится, но я не вижу другого выхода, кроме как просто пережить.

– Жанет, ты иногда бываешь разумна до невозможности. Что действительно выводит меня из себя, так это огромная черная дыра во всех сообщениях… И я не вижу никакого объяснения этому.

– Да?

– Транснациональные корпорации. Все новости касались только территориальных государств, и ни слова о корпоративных. А между тем всякому, кто умеет считать до двадцати, не снимая ботинок, ясно, у кого сегодня настоящая власть. Что, эти кровожадные обормоты не в курсе?

– Старина, – мягко сказал Джордж, – может быть, именно поэтому корпоративные государства и не были названы в списке мишеней?

– Да, но… – Жан замолчал.

– Жан, – сказала я, – помнишь тот день, когда мы впервые встретились? Ты объяснил, что не существует способа ударить по корпорациям, – говорил еще об Ай-би-эм в России.

– Я говорил не совсем так, Мардж. Я сказал, что военная сила бесполезна, когда имеешь дело с корпорацией. Обычно, когда эти гиганты воюют между собой, они используют деньги, доверенности и прочие окольные пути, то есть воюют с помощью банкиров и адвокатов, а не грубого насилия. Ну да, иногда они нанимают боевиков, пользуются военной силой, но никогда не признаются в этом, и… Это не их обычный стиль. Однако нынешние шутники используют как раз то оружие, которым можно врезать по корпорациям и здорово задеть их: убийства и диверсии. Это же очевидно! И меня здорово беспокоит, почему мы до сих пор ничего об этом не слышали. И я не понимаю, что происходит. Почему они до сих пор не вступили в игру?

Я проглотила большой кусок французской булки, который перед этим обмакнула в потрясающий суп, а потом сказала:

– Жан, а может так быть, что это какая-нибудь корпорация… или даже не одна, а несколько – стоит за всем этим спектаклем?

Жан так резко выпрямился, что задел ложку в тарелке и пролил суп на скатерть.

– Мардж, – медленно проговорил он, – ты просто чудо. Я выудил тебя из толпы по причинам, не имеющим никакого отношения к твоим мозгам…

– Я знаю.

– …но мозги у тебя на месте. Ты моментально углядела самое слабое место в этом идиотском намерении компаний нанимать искусственных пилотов… Я повторю твои аргументы в Ванкувере. А теперь – в этой бредовой картине всего происходящего… Ты добавила один кусочек в головоломку – и все стало на свои места.

– Я не уверена, что все стало на места, – сказала я. – Но, судя по сообщениям, убийства и саботаж охватили всю планету, равно как и Луну, и дошли аж до Цереры. Для этого нужны сотни людей, скорее всего, даже тысячи. И убийства, и саботаж – профессии не из легких, они требуют тренировок. Любители, если даже их и удастся нанять, завалят дело в семи случаях из десяти. Все это означает, что… За этим стоят деньги, много денег. У какой-то вшивой политической организации или у сумасшедшей религиозной секты таких денег нет и быть не может. Так у кого же есть деньги для демонстрации такого масштаба? Я не знаю… Я просто назвала один из возможных вариантов.

– Я думаю, ты расколола эту задачу. Все ясно, кроме одного: кто? Мардж, чем ты занимаешься в свободное время от семьи на Южном острове?

– У меня нет семьи на Южном острове, Жан. Мои мужья и сестры по с-браку развелись со мной.

(Выговорив это, я вдруг так же поразилась сказанному, как и он.)

Все замолчали. Жан с трудом сглотнул и тихо сказал:

– Мне очень жаль, Марджори.

– Не стоит, Жан. Это была ошибка, теперь она исправлена, и тема закрыта. Я больше не поеду в Новую Зеландию. Но я с удовольствием съездила бы как-нибудь в Сидней – повидала Бетти и Фредди.

– Я уверен, им это придется по вкусу.

– Мне тоже. Кроме того, они оба приглашали меня. Жан, а что преподает Фредди? Мы с ним… У нас не было времени поговорить об этом.

– Фредерико мой коллега, Мардж, – ответил мне Джордж, – счастливое совпадение, благодаря которому я здесь.

– Да, это правда, – кивнула Жанет. – Толстячок вместе с Джорджем перекраивал гены в Мак-Гилле, там Джордж встретил Бетти. Бетти отфутболила его в моем направлении, и я подхватила его.

– Вот мы с Джорджем и договорились, – вмешался Жан, – поскольку никто из нас в одиночку не мог справиться с Жанет. Верно, Джордж?

– Ты прав, о брат мой. Если, конечно, мы вдвоем можем с ней справиться.

– Мне, кстати, трудно справляться с вами, – заметила Жанет. – И я попрошу Мардж помочь мне. Ты как, Мардж?

Я не стала серьезно отвечать на это почти предложение, потому что ни на йоту не верила в его серьезность. Все просто болтали ерунду, чтобы как-то загладить мое шокирующее признание. Мы все это понимали. Но заметил ли кто-нибудь, кроме меня, что вопрос о моей работе больше не обсуждался? Я-то знала, что произошло, но… Почему же так резко проснулся мой подсознательный инстинкт и произвел столь сильный отвлекающий маневр? Ведь я все равно никогда бы не стала выдавать секреты Босса!

Вдруг до меня дошло, что мне необходимо срочно связаться с Боссом. Участвует ли он в этих странных событиях? И если да, то на чьей стороне?

– Желаете еще супу, мадам?

– Нет. Не давайте ей больше супу, пока она не ответит на мой вопрос.

– Жанет, ты же это не на полном серьезе? Джордж, если я съем еще супу, я захочу еще чесночного хлеба. И растолстею. Нет, не надо меня искушать.

– Еще супу?

– Ну хорошо… Только немного.

– Я совершенно серьезно, – настаивала Жанет. – Я, конечно, не хочу тебя ничем связывать, потому что сейчас ты, наверное, не испытываешь большого энтузиазма при мысли о браке. Но ты можешь попробовать, и через год мы вернемся к этой теме. Если захочешь. А пока что ты будешь просто моей собственностью… И буду разрешать этим двум козлам находиться с тобой в одной комнате, только если они будут хорошо себя вести.

– Эй, постой! – протестующе воскликнул Жан. – Кто, интересно, привез ее сюда? Я! Так что Мардж – дама моего сердца!

– Она дама сердца Фредди, если верить словам Бетти. И ты привез сюда Мардж как доверенное лицо Бетти. Как бы то ни было, это было вчера, а с сегодняшнего дня она – дама моего сердца! И если кому-то из вас захочется с ней поговорить, будьте любезны, подойдите ко мне за билетом. Я права, Марджори?

– Конечно, Жанет, если тебе так хочется. Но боюсь, сейчас вопрос носит чисто академический характер, потому что мне действительно надо уезжать. Скажи, в доме есть большая карта приграничной полосы? Я имею в виду южную границу.

– Конечно. На компьютере. А если хочешь распечатку, используй терминал в моем кабинете – он сразу за спальней.

– Но я не хочу прерывать новости.

– Ты и не прервешь. Каждый терминал здесь может работать самостоятельно. Без этого в доме невозможно было бы жить, поскольку это семейство прочных индивидуалистов.

– Особенно Жанет, – кивнул Жан. – Мардж, зачем тебе понадобилась большая карта границы с империей?

– Вообще-то, я с большим удовольствием вернулась бы домой подземкой, но… Это сейчас невозможно, а поэтому мне нужно найти какой-то другой способ.

– Так я и думал. Дорогая, мне придется спрятать подальше твои башмаки. Ты понимаешь, что тебя могут запросто пристрелить на границе? Сейчас пограничники по обе стороны открывают огонь по любому поводу.

– Мм… Так можно я займусь картой?

– Разумеется… Если ты пообещаешь даже не пытаться лезть в приграничный район.

– Брат мой, – мягко произнес Джордж, – не стоит ввергать ближнего своего в искушение говорить неправду.

– Джордж прав, – подвела итог Жанет. – Никаких принудительных обещаний. Валяй, Мардж, действуй, а я уберу со стола. Жан, ты собирался мне помочь.

Следующие два часа я провела с компьютерным терминалом в своей комнате, сначала запоминая общую картину границы, а потом, перейдя к максимальному увеличению, отдельные ее участки самым подробнейшим образом. Граница не может быть на все сто процентов на замке, не помогут даже стены с колючей проволокой, которыми в тоталитарных государствах огораживают некоторые объекты. Обычно наилучший маршрут в таких случаях – где-нибудь недалеко от охраняемых пропускных пунктов. Дорожки там хорошо протоптаны контрабандистами, но… Я не собираюсь пользоваться всем известным путем.

Поблизости было несколько пропускных пунктов: Эмерсон-Джанкшен, Пайн-Крик, Саус-Джанкшен, Гретна, Мейда и еще парочка. Я обратила внимание на Розовую реку, но она, кажется, уходила на север и впадала в Красную реку (карта в этом месте была не слишком ясна).

Был еще странный кусок суши, клином входящий в Лесное озеро – к юго-востоку от Виннипега. На карте он был обозначен цветом как часть империи, и, похоже, мне ничто не мешало пересечь границу на этом участке – если не принимать во внимание несколько километров болота. Я не сверхчеловек, и я запросто могу увязнуть в болоте, но этот неохраняемый участок выглядел заманчиво. В конце концов я все же выкинула это из головы по той простой причине, что, хотя формально этот кусок был частью империи, его отделяли от империи двадцать два с лишним километра воды. Украсть лодку? Голову даю на отсечение, любая лодка, пересекающая этот участок озера, потревожит радар. Неверный отклик на запрос системы слежения – и лазер проделает в носу дырку, через которую пролезет собака. Я никогда не пыталась спорить с лазерами, их ни подкупить, ни уболтать не получается. Я выкинула этот вариант из головы.

Едва я оторвалась от карты и принялась строить в воображении свой маршрут, как с терминала раздался голос Жанет:

– Марджори, пожалуйста, пройди в гостиную. И побыстрее!

Я пришла туда очень быстро. Жан говорил с кем-то, глядя на экран. Джордж стоял так, чтобы собеседнику Жана его не было видно. Жанет знаком показала мне, чтобы я тоже встала вне поля зрения камеры.

– Полиция, – шепнула она. – Тебе лучше нырнуть в нору. Давай не мешкай, а когда они уйдут, я тебя позову.

– Они в курсе, что я здесь? – так же шепотом спросила я.

– Пока неясно.

– Тогда давай подождем, пока это не выяснится. Если они знают, что я здесь, и не смогут меня найти, у вас будут неприятности.

– Плевать мы хотели на неприятности.

– Спасибо… Но давай все-таки подождем и послушаем.

– Мел, не валяй дурака, – говорил меж тем Жан, обращаясь к лицу на экране. – Джордж не чужак и не враг, и ты чертовски хорошо это знаешь. А что касается этой… мисс Болдуин, так ты ее назвал?.. Почему вы решили искать ее здесь?

– Вчера вечером она выехала из аэропорта вместе с тобой и с твоей женой. И если она не с вами, то вы наверняка знаете, где она сейчас. Что касается Джорджа, то любой квебекец сегодня – чужак и враг. Не важно, сколько он здесь прожил и в какой клуб ходит. Я полагаю, ты сам предпочтешь, чтобы его забрал ваш старый приятель, а не наряд полиции. Так что вырубай верхнюю защиту, я захожу на посадку.

– Вот уж действительно старый приятель! – прошептала Жанет. – Он еще со школьной скамьи пытается затащить меня в постель, а я с тех самых пор твержу ему «нет» – но он такой липкий!

– Мел, – со вздохом произнес Жан, – сейчас чертовски неподходящая обстановка, чтобы говорить о дружбе. Если бы Джордж был здесь, он наверняка предпочел бы быть арестованным нарядом полиции, а не человеком, разглагольствующим о дружбе. Так что начни все сначала, и пусть все будет по правилам.

– Значит, ты так хочешь? Ладно! Говорит лейтенант Дики. Я должен произвести арест в вашем доме. Отключите защиту, я приземляюсь.

– Говорит Жан Тормей, домовладелец. Приветствую блюстителей порядка. Лейтенант, поднесите ордер к камере так, чтобы я мог удостовериться в его правильности и сфотографировать его.

– Жан, ты что, совсем спятил? Было объявлено чрезвычайное положение, и мне не нужен никакой ордер!

– Что-то трещит, я вас не слышу.

– Не слышишь? Ну, может, тогда ты это услышишь: я приземляюсь и вынужден спалить твою защиту. Если при этом загорится что-то еще, мне будет очень жаль.

Жан с отвращением посмотрел на экран и что-то набрал на клавиатуре.

– Верхняя защита отключена, – сказал он, потом выключил микрофон и повернулся к нам. – У вас двоих есть три минуты, чтобы спуститься в нору. Я не смогу задержать его дольше на пороге.

– Я не собираюсь лезть ни в какие норы, – спокойно ответил Джордж. – Я буду настаивать на своих правах. И если не сейчас, то позже я привлеку Мелвина Дики к суду и спущу с него шкуру.

– Ты чертов сумасшедший канадец, – пожал плечами Жан, – но ты уже не мальчик. Поступай как знаешь. Мардж, детка, ныряй вниз. Он не уверен, что ты здесь, и я быстренько от него избавлюсь.

– Что ж… Если это необходимо, я нырну, но… Я ведь могу просто переждать в ванной комнате у Жанет. Он придет, покрутится здесь и уйдет. А я включу там терминал, чтобы все видеть. Идет?

– Мардж, с тобой становится все труднее и труднее.

– Тогда уговори Джорджа – пусть он тоже спустится в нору. Если же он останется здесь, я могу вам понадобиться… Чтобы помочь ему. И тебе.

– Ты соображаешь, о чем ты говоришь?

Я сама толком не знала, о чем говорю, но просто знала, что со всей моей подготовкой глупо было выходить из игры и отсиживаться в этом убежище.

– Жан, этот Мелвин Дики… Он, по-моему, может сделать Джорджу что-нибудь… плохое. Я чувствую по его голосу и… Если Джордж не спустится со мной в нору, тогда я пойду с ним, чтобы проследить, что этот Дики не причинит ему вреда. Ну, я хочу сказать, что тому, кто попал в руки полиции, всегда нужен свидетель.

– Мардж, ты же все равно не сможешь его остановить… – (Раздался низкий звук гонга.) – А, черт! Это он… Исчезни отсюда! И ныряй в нору!

Я исчезла из гостиной, но не стала спускаться в нору, а поспешила в ванную Жанет. Там я включила терминал, настроила изображение на гостиную и включила звук – появилось полное ощущение присутствия.

В комнату влетел мелкий злобный человечек.

То есть мелкой была его душа, а не тело, конечно же. Телом он был почти такой же, как Жан. Зато его эго было на три размера больше, чем нужно, и не могло поместиться в его мелкой душонке. Он вошел, заметил Джорджа и торжествующе произнес:

– Ага, вы здесь! Перро, я арестую вас за сознательное уклонение от явки в полицию на предмет высылки из страны, как предписано Декретом о чрезвычайном положении, параграф шестой!

– Я не получал таких указаний.

– Чушь! Это передавалось по всем каналам новостей.

– А я обычно не слушаю новости. И я не знаю такого закона, который бы этого от меня требовал. Могу я взглянуть на копию приказа, согласно которому вы намереваетесь арестовать меня?

– Не морочьте мне голову, Перро. Мы действуем в условиях чрезвычайного положения, и я выполняю инструкции. Вы сможете ознакомиться с приказом в полиции. Жан, я обязываю вас помочь мне. Возьмите эти браслеты. – Дики вытащил из-за спины пару наручников и протянул их Жану. – Наденьте их на него. Руки заведите ему за спину.

– Мел, – Жан не тронулся с места, – не старайся быть глупее, чем ты есть на самом деле. У тебя нет ни малейшего повода надевать на Джорджа наручники.

– Нет повода? Черта с два! Нам придется сидеть рядом, а арест я совершаю без чьей бы то ни было помощи. И я не могу рисковать и допускать, чтобы он попробовал выкинуть какой-нибудь трюк по дороге в полицию. А ну-ка живо! Надевай на него браслеты!

– Не смей наставлять на меня свой дурацкий пистолет!

Я уже не смотрела на экран. Я выскочила из ванной, через две двери, по длинному коридору – и я в гостиной, ощущая, что все вокруг меня застыло, как бывает всегда, когда я переключаюсь на овердрайв.

Дики пытался взять на прицел своей пушкой сразу троих, одной из которых была Жанет. Этого ему не стоило делать. Я очутилась рядом с ним, одной рукой взяла у него пистолет, а другой рубанула по шее. Послышался неприятный хруст костей – с таким хрустом всегда ломаются шейные позвонки, этот звук никогда не спутаешь с резким треском большой берцовой кости или ребер… Я опустила тело на ковер и положила пистолет рядом, механически отметив, что это «Рейтеон-505», которым можно уложить мамонта… Интересно, почему люди с мелкими душонками обожают большой калибр?

– Жанет, ты не ранена? – спросила я.

– Нет.

– Я прибежала так быстро, как только могла… Жан, когда я говорила, что вам может понадобиться моя помощь, я имела в виду что-то вроде этого… Но мне надо было оставаться здесь – я чуть не опоздала.

– В жизни своей не видал, чтобы кто-то двигался так быстро!

– Я видел, – тихо сказал Джордж.

– Ну разумеется. – Я бросила на него быстрый взгляд. – Разумеется, ты видел… Джордж, ты поможешь мне убрать это? – Я указала на мертвеца. – Да, и еще – ты умеешь водить гравилет? Полицейскую модель?

– Умею, если нет другого выхода.

– И я примерно так же. Давайте сначала избавимся от тела. Жанет говорила мне о том, куда попадают тела непрошеных гостей, но не показала, где это. Какая-то яма рядом с потайным выходом из норы? Надо приниматься за дело. Жан, как только мы избавимся от трупа, Джордж и я – мы можем убраться отсюда. Или Джордж может остаться здесь и обо всем забыть. Но главное – избавиться от гравилета и от тела, тогда вы с Жанет можете изображать глухонемых. Вы никогда его не видели, никаких улик нет. Но нам нужно спешить, пока его не хватились.

Жанет опустилась на колени рядом с бывшим лейтенантом полиции.

– Мардж, ты действительно убила его.

– Да, я очень спешила. Но я все равно бы убила его, потому что, когда имеешь дело с полицейским, убить – гораздо безопаснее, чем ранить. Жанет, ему не надо было наставлять свою пушку на тебя, иначе я бы его просто разоружила. Потом убила бы его, если бы ты сама решила, что это необходимо.

– Ты… и впрямь очень спешила. Тебя здесь не было, потом ты оказалась здесь, а Мел стал падать… Необходимо? Я не знаю, но… Мне его ничуточки не жаль, он обыкновенная крыса… Был обыкновенной крысой.

– Мардж, – медленно произнес Жан, – кажется, ты не отдаешь себе отчета в том, что убийство полицейского – это очень серьезное дело. Это единственное преступление, за которое в Британской Канаде полагается смертная казнь.

Когда люди так говорят, я просто перестаю их понимать – разве полицейский чем-нибудь отличается от остальных?..

– Жан, «очень серьезное дело» – это когда тыкают пистолетом в моих друзей. А тыкать им в Жанет – тягчайшее преступление, карается высшей мерой. Мне очень жаль, что я тебя расстроила, но сейчас у нас тут есть тело и гравилет, от которых нужно избавиться. Я могу помочь. А могу и просто исчезнуть – сию минуту. Выбери одно из двух, но побыстрее, потому что мы не знаем, как скоро они примутся искать его – и нас. Мы лишь знаем, что этого не избежать.

Говоря это, я одновременно шарила по карманам у бывшего лейтенанта – он был без сумки, поэтому пришлось обыскивать карманы, причем с карманами брюк все было сложно, потому что его сфинктеры, как и у всех, перестали действовать. К счастью, он всего лишь чуть-чуть замочил трусы и вони пока не было. Почти. Все самое важное было у него в карманах пиджака: бумажник, рация, удостоверение, деньги, кредитные карточки – словом, вся дребедень, без которой современный человек не может ощущать себя живым. Я взяла бумажник и «Рейтеон-505», все остальное – чепуха. Да, еще эти дурацкие браслеты…

– Как избавиться от металла? Их можно кинуть в ту же яму?

Жан все еще кусал губы. Джордж мягко сказал:

– Жан, нам стоит воспользоваться предложением Марджори и принять ее помощь – ведь ясно, что она в этих делах эксперт.

Жан взял себя в руки и больше не колебался.

– Джордж, – сказал он, – бери его за ноги.

Мужчины подняли тело и потащили его в ванную Жанет. Я побежала вперед, бросила бумажник, пистолет и наручники Дики на кровать в своей комнате, а Жанет добавила к этим вещам его фуражку. Я кивнула и поспешила в ванную, раздеваясь на ходу. Наши мужчины как раз внесли туда тело, и Жан сказал:

– Мардж, тебе не стоит нырять, мы с Джорджем протащим его сами. И сами избавимся от тела.

– Хорошо, – кивнула я, – только давайте я сначала его вымою. Я знаю как это делается, и мне удобнее сделать это раздетой. Потом я быстренько приму душ.

– Зачем? – Жан с недоумением уставился на меня. – Пускай остается грязным.

– Пожалуйста, если ты так хочешь, но тогда вы не сможете пользоваться бассейном и нырять в нору, пока не смените воду и как следует не вычистите дно. По-моему, лучше вымыть тело – так будет быстрее. Хотя… – Я повернулась к вошедшей в этот момент Жанет. – Ты говорила, что можно перекачать всю воду в специальный резервуар… Сколько это займет времени? Если полный цикл – туда и обратно?

– У нас маленький насос, так что… около часа.

– Жан, если вы разденете его и засунете под душ, я справлюсь минут за десять. Да, а что делать с одеждой? Она последует за ним в твой oubliette[22] (или как вы ее называете) или уничтожим ее другим способом? Ее нужно тащить через туннель в бассейне?

Дело пошло быстро, как только Жан перестал пререкаться и они принялись выполнять мои команды. Жанет тоже разделась и заявила, что поможет мне с телом, Джордж собрал всю одежду и понес ее в стиральную машину, а Жан нырнул в туннель, чтобы подготовить все на месте.

Мне не хотелось, чтобы Жанет помогала мне обмывать труп, потому что я проходила соответствующую психологическую подготовку, а она, я уверена, нет. Но с подготовкой или без, она держалась прекрасно – не раскисла ни на секунду, лишь пару раз сморщила нос. И конечно же, с ее помощью все прошло намного быстрее.

Джордж принес обратно выстиранную одежду, Жанет засунула шмотки в пластиковый пакет и, перед тем как закрыть его, выдавила оттуда весь воздух. Из бассейна вынырнул Жан, держа в руках конец веревки. Мужчины обвязали веревкой тело под мышками, и через несколько секунд оно исчезло.

Через двадцать минут мы все были чистыми и сухими, а в доме не осталось и следа от лейтенанта Дики. Жанет вошла в «мою» комнату, как раз когда я перекладывала содержимое бумажника Дики в свой пластиковый конверт на поясе, который она мне дала. Наличные, две кредитные карточки – «Америкэн экспресс» и «Мэйпл лиф»[23].

Она не сделала мне никаких глупых замечаний насчет «грабить мертвых» – а я бы ее все равно не послушала. В эти дни обойтись без действующей кредитки и наличных просто невозможно. Жанет вышла из комнаты и тут же вернулась, неся в руках раза в два больше наличных денег, чем я вытащила из бумажника полицейского. Я взяла их, предупредив:

– Ты ведь знаешь, что я и понятия не имею, когда и как смогу тебе их вернуть.

– Конечно знаю. Мардж, я богата. Богатыми были мои дед и бабка, и я не знала иной жизни. Послушай, дорогая, какая-то сволочь наставила на меня пистолет, а ты… Ты бросилась на него с голыми руками. Смогу я когда-нибудь рассчитаться за это? Там стояли оба моих мужа, но… успокоила его ты!

– Не нужно винить мужчин, Жанет, – у них нет моей подготовки.

– В этом я имела случай убедиться. Когда-нибудь ты расскажешь мне поподробнее… Скажи, может быть, ты поедешь в Квебек?

– Очень может быть. Особенно если Джордж решит, что ему тоже лучше убраться отсюда.

– Я думала об этом. – Она протянула мне еще деньги. – Обычно я не держу квебекские франки дома, поэтому вот все, что у меня есть.

В этот момент в комнату вошли мужчины. Я взглянула на свои часы, потом – на те, что висели на стене.

– Сорок семь минут прошло с того момента, как я убила его, значит, он не выходил на связь с участком где-то около часа. Джордж, я хочу попытаться поднять полицейский гравилет. Ключ – у меня. Или ты полетишь со мной и сам сядешь на место пилота? Решай – летишь? Или остаешься ждать, пока они не придут арестовывать тебя еще раз? Так или иначе, я смываюсь прямо сейчас.

– А давайте все смоемся! – неожиданно выпалила Жанет.

– Лихо! – улыбнулась я.

– Ты действительно этого хочешь? – спросил Жан.

– Я… – Она запнулась и растерянно огляделась. – Я не могу. Мама-кошка, котята… Черная Красотка, Демон, Звездочка, Рыжик… Мы, конечно, можем закрыть дом, отапливается он всего одним «шипстоуном», но уйдет как минимум дня два, чтоб устроить всю нашу семью. Да какая разница! Я просто не смогу их бросить. Никак.

Возразить на это было нечего, и я промолчала. Те, кто бросает котят на произвол судьбы, будут гореть в аду. Босс говорит, что я сентиментальна до идиотизма. Наверное, он прав.

Мы вышли из дома. Уже стемнело, и я внезапно поняла, что я приехала сюда меньше суток назад, – а казалось, будто прошел целый месяц. Боже мой, двадцать четыре часа назад я была еще в Новой Зеландии! Невероятно.

Полицейская машина торчала прямо на огороде Жанет, и она произнесла слова, которых я не ожидала от нее услышать. Это был обычный антиграв, приземистой формы, похожий на устрицу, не предназначенный для выхода из атмосферы, примерно такого же размера, как наш фермерский вагончик на Южном острове. Нет-нет, это не вызвало у меня никаких ностальгических воспоминаний – Жанет со своими мужчинами и Бетти с Фредди вылечили меня от тоски по бывшей с-семье; donna e mobile[24] – это про таких, как я. А теперь я очень хотела вернуться к Боссу. Образ отца? Может быть, но меня не интересуют бредни психоаналитиков.

– Дайте-ка мне взглянуть на эту землечерпалку, пока вы не улетели, – сказал Жан, – вы же как дети малые в лесу, во что-нибудь да вляпаетесь.

Он поднял дверцу и забрался внутрь. Минут через пять вылез и сказал:

– Что ж, если хотите, можете лететь. Но сначала выслушайте меня. У него есть опознавательный транспондер. Наверняка есть и активный маяк, хотя я так и не сумел его отыскать. Его «шипстоун» сел до тридцати одного процента, так что о Квебеке забудьте. И еще. Он якобы герметичный, но выше двенадцати тысяч метров давление в салоне держать не будет. Но что хуже всего – на терминале постоянно вызывают лейтенанта Дики.

– Значит, не будем обращать внимания!

– Разумеется, Джордж. Но после суда над Ортегой в прошлом году в полицейские машины начали ставить заряды с дистанционными взрывателями. Я пытался найти эту штуку – думаю, я сумел бы ее отключить. Я ничего не нашел, но это вовсе не значит, что ее там нет.

Я пожала плечами.

– Жан, – сказала я, – я никогда не бегала от необходимого риска, но всегда старалась избежать риска другого сорта. Тем не менее нам все равно нужно избавиться от этой консервной банки – взлететь на нем и бросить его где-нибудь.

– Не суетись, Мардж. Летать – все-таки моя профессия. Что касается этого… Да! На нем стоит стандартный Эй-Джи-автопилот военного образца, так что мы можем его куда-нибудь отправить. Но куда? Может быть, на восток? Он разобьется, не долетев до Квебека, и… Это может навести их на мысль, что ты, Джордж, хотел сбежать на родину. А между тем ты преспокойно отсидишься в норе.

– Жан, мне все равно, потому что я не собираюсь отсиживаться ни в каких норах. Я согласился убраться отсюда только потому, что кому-то нужно позаботиться о Марджори.

– Скорее, это она будет о тебе заботиться – ты что, не видел, как она уложила Головастика?

– Видел. Но я не сказал, что ей нужна защита, я сказал, что ей может понадобиться помощь.

– Не вижу разницы.

– А я вижу, но не хочу спорить. Ну что, мы запустим уже эту штуку?

Я прервала их диалог, сказав:

– Жан, энергии в его «шипстоуне» хватит до южной границы с империей?

– Да. Но лететь тебе на нем опасно.

– Я не это имела в виду. Задай ему курс на юг на предельной высоте. Может быть, его собьют ваши пограничники, а может – со стороны империи. Возможно, ему удастся пересечь границу и он будет уничтожен дистанционным взрывателем… Или просто кончится энергия, и он разобьется, упав с максимальной высоты. Словом, в любом случае мы избавимся от него.

– Будет сделано! – Жан снова залез внутрь, поколдовал у приборной панели и, когда гравилет оторвался от земли, спрыгнул вниз с высоты трех или четырех метров.

– Все в порядке? – протягивая ему руку и помогая подняться, спросила я.

– Все отлично! Смотрите!

Полицейская машина быстро набирала высоту, разворачиваясь к югу. Неожиданно она вышла из тени и ослепительно засияла в лучах заходящего солнца, потом превратилась в крошечную точку и исчезла.

14

Мы снова сидели в кухне и обсуждали создавшееся положение, одновременно прислушиваясь к терминалу и потягивая коктейли, которые соорудил нам Жан.

– Послушай, Мардж, – говорил он, – не дергайся, посиди здесь, и, когда весь этот идиотизм закончится, ты сможешь спокойно вернуться домой. Если они вновь заявятся сюда, ты нырнешь в нору. Самое худшее – побудешь там какое-то время, а Джордж, как ему велела Бетти, напишет с тебя парочку ню. Ты согласен, Джордж?

– Это было бы замечательно.

– Ну так как, Мардж?

– Жан, если я скажу своему начальнику, что не могла прибыть, когда следовало, потому что участок границы длиной двести пятьдесят километров был номинально закрыт, он мне просто не поверит. – («Сказать им, что я курьер со спецподготовкой? Нет, не стоит. Или пока не стоит».)

– Что же ты собираешься делать?

– Ребята, думаю, я доставила вам достаточно проблем. – («Жан, дорогой, ты же все еще не можешь оправиться от шока, после того как на твоих глазах, в твоей гостиной убили человека! Пусть ты и взял себя в руки потом и повел себя как профессионал».) – Я теперь знаю, где ваш запасной выход, так что, когда вы завтра утром проснетесь, меня, возможно, здесь уже не будет. И вы спокойно забудете все неприятности, которые из-за меня вам…

– Нет!

– Жанет, когда кончится эта свистопляска, я тебе позвоню. И если захочешь, я с удовольствием навещу тебя, как только у меня будет свободное время, но сейчас я должна вернуться к своей работе. Ну сколько раз я могу это повторять?

Но Жанет и слышать не желала о том, чтобы я в одиночку пыталась пересечь границу (попутчик мне был нужен, как змее туфельки). У нее, правда, был свой план: мы с Джорджем могли путешествовать по ее с Жаном паспортам. Мы с ней были примерно одинаковой комплекции, да и Джордж был почти одного роста с Жаном. Лица, конечно, разные, но… Кто в наше время смотрит на фото в паспорте?

– Вы можете потом вернуть их почтой… Впрочем, есть вариант и попроще. Можете отправиться в Ванкувер, а оттуда в Калифорнийскую Конфедерацию можно попасть по обыкновенным туристическим картам, но – под нашими именами. Когда пересечете калифорнийскую границу, можете считать, что вы дома… Мардж, там твоя кредитка будет действительна, и ты запросто свяжешься со своим работодателем. И никакая полиция там вам ничего не сделает. Так пойдет?

– Да, – подумав, согласилась я. – Проделка с туристическими картами, пожалуй, безопаснее, чем с вашими паспортами… Для всех безопаснее. Как только я окажусь там, где действует моя кредитка, у меня не будет никаких проблем. – (Я тут же заполучу наличные и… Никогда и никто больше не застанет меня вдали от дома без денег. С наличными же деньгами нигде не пропадешь. Особенно в Калифорнии – там полно жуликов, в отличие от Британской Канады, где еще сохранилось много патологически неподкупных чиновников.)

– В конце концов, – добавила я, – в Беллингеме мне будет никак не хуже, чем здесь… Оттуда я доберусь до Республики Одинокой Звезды[25] и, если там граница закрыта, попытаюсь перейти ее нелегально. Есть какие-нибудь сложности у Техаса с Чикаго? Они не разорвали дипломатические отношения?

– Судя по сообщениям, нет, – ответил Жан. – Впрочем, я могу запросить компьютер.

– Да, будь добр, запроси до того, как я уеду… Если понадобится, я могу добраться через Техас до Виксберга. Вверх по реке всегда плавают контрабандисты, и за деньги можно легко к ним примазаться…

– До того, как мы уедем, – мягко поправил меня Джордж.

– Джордж, этот маршрут удобен для меня, а ты с каждым шагом будешь все дальше и дальше от Квебека. Ты же говорил, что твой второй дом в Мак-Гилле?

– Моя очаровательная леди, у меня нет ни малейшего желания отправляться в Мак-Гилл. Раз уж у меня возникли осложнения с полицией здесь – в моем истинном доме, – мне ничего не остается, кроме как ехать с тобой. Как только мы окажемся в Вашингтонской провинции Калифорнии, ты можешь сменить имя миссис Тормей на миссис Перро, поскольку я уверен, что обе мои кредитные карточки – и «Мэйпл лиф», и «Квебекский кредит» – будут действовать там.

(«Джордж, милый, ты просто прелесть… Но когда я пытаюсь провернуть трюк, такой галантный душка под рукой мне нужен не больше, чем орегонский башмак[26] на ноге. А трюк, милый, мне придется проворачивать, что бы там Жанет ни говорила, – домой и оттуда попасть будет непросто».)

– Джордж, это звучит восхитительно. И я не могу сказать, что ты должен оставаться дома. Но я должна сказать, что по профессии я – курьер, и годами я путешествовала по всей планете одна, не раз бывала в космических колониях и на Луне. На Марсе и Церере – еще нет, но в любой момент меня могут послать туда…

– Ты хочешь сказать, что предпочитаешь ехать одна? Ты не хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

– Да нет же! Нет! Я просто хочу сказать, что, если мы поедем вместе, это будет просто… Ну просто для удовольствия – твоего и моего. Но ты должен понять, что, как только я окажусь в империи, я должна буду остаться одна, потому что там я немедленно приступаю к своим обязанностям.

– Слушай, Мардж, – сказал Жан, – позволь Джорджу вывести тебя отсюда на территорию, где не будет глупых разговоров о том, чтобы тебя интернировать, и где твоя кредитка будет действительна.

– Да-да, – добавила Жанет, – главное – избавиться от угрозы интернирования. Мардж, ты можешь пользоваться моей карточкой «Виза» сколько захочешь, у меня есть еще «Мэйпл лиф»… Только не забудь, что ты – Жанет Паркер.

– Паркер?

– На «Визе» стоит моя девичья фамилия. Вот, возьми…

Я взяла, решив, что использую ее лишь в самом крайнем случае, если кто-то будет висеть у меня на хвосте и заглядывать мне через плечо. При нормальных же обстоятельствах я постараюсь списать все на счет лейтенанта Дики – его кредит наверняка не аннулируется в течение ближайших нескольких дней, а может, и недель… Мы еще немного поболтали, а потом я сказала:

– Я уезжаю прямо сейчас. Джордж, ты – со мной?

– Постой! – воскликнул Жан. – Что за спешка? Уже поздно, и утро вечера мудренее.

– Зачем ждать утра? Метро работает круглосуточно. Или нет? – (Я знала, что работает.)

– Да, но до ближайшей станции двадцать километров. И на улице уже темно, как в мешке с углем.

(Пожалуй, не стоило сейчас обсуждать мое улучшенное зрение.)

– Жан, даже если идти пешком, я успею на станцию к полуночи. Если капсула отправляется ровно в полночь, я смогу как следует выспаться в Беллингеме, и, если граница с империей в Калифорнии открыта, я завтра же отчитаюсь перед своим боссом. Я права?

Через несколько минут мы все уже сидели в их изящном экипаже. Жан был мною недоволен – еще бы, я оказалась совсем не тем мягким, нежным и беспомощным созданием, которых так обожают мужчины. Но он справился со своим раздражением и, когда они высадили нас на углу Периметра и Мак-Филипс, прямо напротив станции, очень нежно поцеловал меня на прощанье. Мы с Джорджем смешались с толпой и влезли в одиннадцатичасовую капсулу. Всю дорогу через континент нам пришлось стоять.

В Ванкувере мы были в двадцать два часа (по тихоокеанскому времени, в Виннипеге – полночь); садясь в шаттл на Беллингем, взяли декларации для туристических карт, заполнили их во время полета и несколько минут спустя на выходе заложили в компьютер. Оператор даже не подняла головы, когда компьютер выплюнул нам наши карты, а лишь пробормотала: «Желаю приятно провести здесь время» – и продолжала читать.

В Беллингеме выход с ванкуверского шаттла ведет прямо в нижний холл беллингемского отеля «Хилтон». Прямо перед нами в воздухе плавали буквы:

БАР. ГОРЯЧИЕ ЗАВТРАКИ

Бифштексы, коктейли, моментальное обслуживание.

Бар – работает – круглосуточно.

– Миссис Тормей, любовь моя, – обратился ко мне Джордж, – мне кажется, мы с вами забыли поужинать.

– Мистер Тормей, вы, как всегда, правы. Давайте подстрелим какого-нибудь медведя.

– Кухню Конфедерации не назовешь экзотической или тонкой, но… она здоровая, простая и вполне подходящая для тех, кто успел как следует проголодаться. Я уже как-то раз обедал в этом заведении. Несмотря на его название, здесь можно заказать довольно разнообразные блюда. Если ты отложишь в сторону меню и позволишь мне сделать заказ, я могу гарантировать – голодной ты не останешься и получишь определенное удовольствие.

– Джордж… То есть я хочу сказать, Жан… Я ела твой суп, так что можешь заказывать все, что пожелаешь.

Это действительно был бар – никаких столиков. Но стулья были мягкие, со спинками, и, садясь к стойке, вы не бились об нее коленями, так что все вполне сносно. Как только мы уселись, перед нами оказались аперитивы с яблочным соком. Джордж сделал заказ, потом прогулялся до ресепшен и зарегистрировал нас в гостинице. Вернувшись, он уселся на стул, поднял бокал с аперитивом и сказал:

– Теперь можешь называть меня «Джордж», поскольку ты – миссис Перро. Именно так я написал в регистрационной карте компьютера.

Он поднял свой бокал:

– Santé ma chère femme[27].

Я подняла свой:

– Merci. Et a la tienne, mon cher man[28].

Сок оказался ледяным и сладким, как любовь. Хоть я и не собиралась заводить себе мужа (хватит с меня), но из Джорджа получился бы замечательный – и «подставной», как сейчас, и в натуре, но… Жанет просто-напросто одолжила мне его на время – только и всего.

Прибыл наш «завтрак»:

ледяной яблочный сок «Якима»;

земляника «Имперская долина» с взбитыми сливками «Секвим»;

два яйца, зажаренных в виде «глазуньи» на каждом бифштексе среднего размера – таком нежном, что его вполне можно «резать» вилкой («Яйца в седле»);

большие горячие бисквиты, сливочное масло «Секвим», шалфей и клеверный мед;

кофе «Кона» в огромных чашках.

Кофе, сок и бисквиты исчезали так быстро, что их едва успевали подносить. Нам предложили повторить бифштексы с яйцами, но мы вынуждены были отказаться.

Уровень шума и место, где мы сидели, не располагали к оживленному разговору. На экране над баром шли объявления – каждое задерживалось ровно настолько, чтобы его можно было успеть прочитать. Как обычно, все они снабжались кодовыми номерами, чтобы посетитель мог легко воспроизвести нужное на стоящем возле каждого места у стойки личном терминале. За едой я машинально читала все объявления:

Вольный корабль «Джекпот»

набирает членов экипажа через биржу труда в Вегасе. Льготы ветеранам, участвовавшим в вооруженных столкновениях.

Неужели пиратский корабль так открыто объявляет о себе? Пусть даже в свободном штате Вегас… Трудно поверить, но еще труднее понять смысл как-то иначе.

Если курить, то уж со вкусом – косяк, одобренный Иисусом!

АНГЕЛЬСКИЕ ПАЛОЧКИ

Гарантировано: не канцерогенны!

Насчет рака я могла не волноваться, но никотин или тетрагидроканнабиол – это не мое. Рот у женщины должен быть свежий.

ГОСПОДЬ ожидает тебя в номере 1208 в «Башне Льюиса и Кларка».

Не заставляй Его самого приходить за тобой.

Тебе это придется не по вкусу!

Мне это было явно не по вкусу.

СКУЧАЕШЬ?

Мы сколачиваем группу первопроходцев на необжитую планету типа Т-13. Гарантированное соотношение полов 50-40-10 ± 2 %. Средний биологический возраст – 32 (± 1 год). Тестирование темперамента не обязательно. Никаких налогов. Никаких взносов. Никаких спасателей.

Корпорация «Систем экспаншен».

Отдел демографии и экологии.

Главпочтамт Луна-Сити, абонентский ящик ДЕМО,

или почтовое отделение Тихо 800–2300.

Я набрала код и внимательно перечитала это объявление на своем терминале. Интересно, каково было бы осваивать новый мир бок о бок с товарищами? С теми, кто не имел бы понятия о моем происхождении или кого бы это совершенно не волновало. Мои способности могли бы вызвать там уважение, а не неприязнь, если я не стану ими щеголять.

– Джордж, взгляни на это.

– Ну и что? – взглянув, спросил он.

– Это могло бы быть занятным… Нет?

– Нет! Марджори, по Т-шкале все, что превышает восьмерку, требует огромных денег, баснословно дорогого оборудования и тренированных колонистов. Т-тринадцать – экзотический способ самоубийства и больше ничего.

– Вот как?..

– Прочти вот это. – Он указал на экран.

Я прочла:

У. К. – Составь завещание. Тебе осталось жить неделю.

А. С. Б.

– Джордж, это действительно угроза убить этого У. К.? В открытом объявлении? Где его можно отследить?

– Не знаю. Это может оказаться не так просто. Интересно, что мы увидим на этом месте завтра? Будет написано: «Шесть дней»? А потом: «Пять дней»? Ждет ли У. К., когда его настигнет удар? Или это какой-то новый вид рекламы?

– Не знаю… – Мне пришло в голову как-то связать это с нашим бедственным положением. – Джордж, а может, все эти страшные угрозы в «Новостях» – часть какого-то жуткого надувательства?

– Ты хочешь сказать, что на самом деле не было никаких убийств и все новости – ложные от начала и до конца?

– Я… сама не знаю, что хочу сказать.

– Марджори, надувательство, конечно, во всем этом есть. И прежде всего в том, что три разные группировки приписывают все себе, а следовательно, две из них занимаются надувательством и пытаются обмануть весь белый свет. Я не думаю, что сообщения об убийствах сфальсифицированы. У надувательства, как у мыльного пузыря, есть верхний предел, дальше которого – хлоп! Я имею в виду предел во времени и в количестве людей, которых пытаются одурачить. Это слишком большой «пузырь», слишком много людей, слишком много мест и слишком большая территория, чтобы оказаться надувательством. Иначе отовсюду уже поступали бы опровержения. Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо.

– Еще что-нибудь?

– Ничего. Еще один бисквит с медом – и я лопну.

Снаружи это была обыкновенная дверь в номере отеля 2100. Но, очутившись внутри, я воскликнула:

– Джордж! Зачем?

– Новобрачной положен номер для новобрачных.

– Это красиво. Это щедро. Это прекрасно. Но ты не должен был тратить столько денег. Ты и так превратил унылую поездку в блестящий пикник. Но если ты хотел, чтобы я вела себя сегодня ночью как невеста, тебе не стоило кормить меня «яйцами в седле» и целой корзиной горячих бисквитов. Невеста должна быть очаровательна, а я вся раздулась, как бочка.

– Ты очаровательна.

– О господи! Джордж, не надо сейчас играть… Пожалуйста, не надо! Ты засек меня, когда я убила Дики. И ты знаешь, что я такое.

– Я знаю, что ты нежная, храбрая и чрезвычайно галантная дама.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Ты ведь занимаешься этим, и ты, конечно же, сразу все засек и раскусил меня.

– Ты улучшенная. Да, я видел это.

– Значит, ты знаешь, что я. Я признаюсь. Да. Я уже давно так живу. Я долго практиковалась – годы – и умею это скрывать, но… Этот урод не должен был целиться в Жанет!

– Не должен был. И за то, что ты сделала, я навечно твой должник.

– Серьезно? А Жан считал, что я не должна была убивать его.

– У Жана первая реакция всегда – общепринятая. Потом до него доходит. Жан – пилот от бога, он думает мускулами, но… Послушай, Марджори…

– Я не Марджори.

– Что?

– Ты можешь звать меня моим настоящим именем – тем, которое я получила в приюте. Меня зовут Фрайди. Фамилии, конечно, нет. Когда мне нужна фамилия, я беру одну из стандартного приютского набора – как правило, Джонс. Но зовут меня на самом деле Фрайди.

– Ты хочешь, чтобы я так называл тебя?

– Ну… Да, пожалуй. Так меня зовут там, где мне не нужно прикрытие. Когда я с людьми, которым доверяю. А тебе мне лучше доверять, верно?

– Мне это очень приятно. Я просто польщен и… Я постараюсь оправдать твое доверие, тем более что я у тебя в долгу.

– Как это, Джордж?

– Я думаю, это ясно. Когда я увидел, что творит Мел Дики, я решил сдаться сразу, чтобы не навредить остальным. Но когда он стал грозить своей пушкой Жанет, я дал себе слово, что позже, когда буду на свободе, убью его. – Джордж едва приметно усмехнулся. – Однако, едва я успел пообещать себе это, как появилась ты – внезапно, как карающий ангел, – и привела приговор в исполнение. Так что с меня причитается. Один раз за мной.

– Одно убийство?

– Если пожелаешь, то да.

– Да нет, не стоит. Как ты сам сказал, я – улучшенная. И я привыкла управляться с такими делами сама, когда приходится.

– Тогда все, что ты пожелаешь, дорогая Фрайди.

– Да-да… То есть иди ты к черту, Джордж! Я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовал себя в долгу передо мной. Я тоже люблю Жанет… По-своему. Этот гад сам подписал себе приговор, когда наставил на нее пистолет. Я сделала это не для тебя, а для себя, и ты мне ничего не должен.

– Дорогая Фрайди, ты такая же любвеобильная, как и Жанет. Я давно уже это понял.

– Ну… Тогда почему бы тебе не затащить меня в постель, где я с удовольствием отплачу тебе за все хорошее? Я понимаю, что я не человек, и не рассчитываю, что ты будешь меня любить, как свою человеческую жену… Ты вообще не будешь меня любить, но… Кажется, я нравлюсь тебе, и ты не относишься ко мне как… Ну, как отнеслась моя новозеландская семья и как большинство людей относятся к ИЧ… И я могу тебя отблагодарить, правда могу. Я так и не сдала экзамен на «подружку», но прошла почти всю подготовку и… Я постараюсь.

– Господи, милая моя!.. Кто ж тебя так обидел?

– Меня? Со мной все в порядке. Я просто пытаюсь объяснить, что давно знаю, как устроен этот мир. Я не ребенок и не вчера вышла из приюта. ИЧ не может ждать от рожденного человека сентиментальной любви – мы оба знаем это, и ты понимаешь это лучше других, ты ведь профессионал. Я отношусь к тебе с огромным уважением, и, честное слово, ты мне очень нравишься. Если ты позволишь мне лечь с тобой в постель, я приложу все усилия, чтобы ублажить тебя как можно…

– Фрайди!

– Да, сэр?

– Ты не ляжешь со мной в постель, чтобы ублажать меня.

Неожиданно я почувствовала слезы на глазах – вот уж действительно редкая штука.

– Простите, сэр, – грустно сказала я. – Я не хотела вас обидеть. Простите, что я осмелилась…

– Черт бы тебя побрал! ПРЕКРАТИ!

– Сэр?

– Прекрати называть меня «сэр». Прекрати вести себя как рабыня! Называй меня Джорджем. И если хочешь прибавить «дорогой» или «милый», как ты иногда делала раньше, пожалуйста, не забывай, как это произносится. Или придумай мне какое-нибудь прозвище… Словом, обращайся со мной нормально, как со своим другом. Всю эту болтовню о «человеке» и «нечеловеке» придумали тупые и невежественные кретины, и уж кто-кто, но любой, как ты выражаешься, профессионал это прекрасно знает. Твои гены – человеческие, их выбирали чрезвычайно тщательно. Возможно, это делает тебя сверхчеловеком, но сделать тебя нечеловеком это никак не может. Ты бесплодна?

– Нет, обратимо стерильная.

– За десять минут под местным наркозом я могу убрать это. Потом ты забеременеешь от меня. Твой ребенок будет человеком? Или нечеловеком? Или, может быть, получеловеком?

– Ну… Человеком.

– Можешь дать свою голову на отсечение, что именно так?! А теперь запомни и никогда не забывай: родить человека может только человеческая мать. Понятно?

– Да… Я не забуду. – Неожиданно я почувствовала какое-то странное волнение, что-то вроде покалывания внутри, там, где… Желание? Да, но какое-то не похожее на то, что я обычно чувствую, хотя похотлива я, как кошка. – Джордж… А ты хочешь это сделать? Хочешь, чтобы… Чтобы я забеременела от тебя?

По его лицу было видно, что он очень удивился. Помолчав, он подошел ко мне вплотную, обеими руками осторожно поднял мне голову и заглянул прямо в глаза. Потом он обнял меня и поцеловал – по десятибалльной шкале мне пришлось бы оценить этот поцелуй в восемь с половиной. Может быть, даже все девять… Вряд ли можно было сделать это лучше – стоя и не снимая одежды. Потом он взял меня на руки, сел в кресло, усадив меня к себе на колени, и начал медленно и как-то очень бережно меня раздевать. Жанет заставила меня надеть ее шмотки, поэтому на мне было много разных вещичек, которые куда интереснее снимать, чем обычный спортивный комбинезон. Костюм от «Суперскин» – выстиранный и выглаженный Жанет – отдыхал в моей сумке.

Расстегнув все пуговички, все молнии и сняв наконец с меня все, Джордж сказал:

– Эти десять минут мне нужно было бы провести в моей лаборатории, а потом должно пройти не меньше месяца до твоей первой брачной ночи, так что… Эти два условия сейчас спасут тебя от раздутого живота… Да-да, только эти два, ибо фраза, подобная той, что ты произнесла, действует на человеческих особей мужского пола как красная тряпка на быка. Словом, тебе повезло, и вместо всего этого я собираюсь затащить тебя в постель и постараться ублажить тебя… Хотя, признаюсь, я тоже не сдавал экзамен. Но мы что-нибудь придумаем, милая Фрайди. – Он поднял меня и снял последний клочок одежды, еще остававшийся на мне. – На тебя очень приятно смотреть. И еще приятнее трогать… Кто первый идет в ванную? Мне лично нужно принять душ.

– Пожалуй, я вторая. У меня это займет больше времени.

У меня это заняло кучу времени, потому что я вовсе не шутила, когда сказала, что раздулась. Я опытный путешественник и стараюсь не вляпываться ни в одну из обычных проблем туриста. Но пропущенный ужин и последовавший за ним полночный завтрак немного сбили меня с ритма. А поскольку сейчас мне предстояла дополнительная нагрузка на грудь – и на живот! – нужно было избавиться от лишней еды. Когда я вышла из ванной, было уже больше двух, но зато я была свежа, чиста и так весела, как, наверное, еще никогда в своей жизни. Ни капли духов – запах свежего женского тела мужчины предпочитают любому другому афродизиаку, даже если они этого не осознают, – им просто не нравится несвежий запах.

Джордж лежал в постели под одеялом и, судя по похрапыванию, уже спал. Я заметила, что одеяло над ним не бугрится, поэтому с величайшей осторожностью я забралась в постель и улеглась рядом с ним, ухитрившись не разбудить его. Честно сказать, я не была разочарована, потому что я вовсе не какая-то самовлюбленная шлюха. И потом, я пребывала в счастливой уверенности, что он, несомненно, разбудит меня утром – свежую и отдохнувшую – и это будет гораздо лучше. Лучше для нас обоих – минувший денек был тяжеловат и для меня тоже.

15

Я не ошиблась.

Я вовсе не собираюсь отбивать Джорджа у Жанет, но… С удовольствием думаю о грядущих веселых и радостных визитах к ним в гости. И если он когда-нибудь решит обратить мою стерильность, может, будет и неплохо сделать все, как делают кошки, и завести от Джорджа ребенка… Не могу понять, почему Жанет до сих пор этого не сделала.

В третий или четвертый раз я проснулась от дивного запаха – Джордж вынимал завтрак из кухонного лифта.

– У тебя есть двадцать одна секунда на то, чтобы встать с постели и принять душ, – сказал он. – Суп на столе. У тебя был очень правильный завтрак вчера, посреди ночи, следовательно, тебя ожидает совершенно неправильный перекусон.

Я думаю, это действительно неправильно – есть на завтрак свежего данджнесского краба. Но мне понравилось. Крабам предшествовали кусочки банана и кукурузные хлопья в сливках – как-то уж слишком правильно, – а также поджаренные сухарики с зеленым салатом. Все это я запила чашкой кофе с цикорием и рюмкой бренди «Корбель». Джордж – замечательный распутник, добрый гурман, дивный шеф-повар и потрясающий целитель душ, который легко может заставить ИЧ поверить в то, что она – человек, или, по крайней мере, в то, что это не имеет никакого значения.

Кстати, интересно: почему все трое представителей этой семьи такие стройные? Уверена, они не сидят на диете и не изнуряют себя мазохистскими упражнениями… Как-то один врач сказал мне, что всю необходимую зарядку человек может делать, не вылезая из постели. Может, от этого?..

Так, это все были хорошие новости, что же касается плохих…

Международный коридор был закрыт. Можно, конечно, добраться до Дезерета с пересадкой в Портленде, но нет никаких гарантий, что туннель Солт-Лейк-Сити – Омаха-Гэри открыт. Единственным крупным международным маршрутом, где капсулы еще ходили, по-видимому, была ветка Сан-Диего – Даллас – Виксберг – Атланта. Можно без проблем попасть в Сан-Диего, поскольку туннель Сан-Хосе открыт от Беллингема до Ла-Хойи. Но Виксберг – это не Чикагская империя, а лишь речной порт, из которого при деньгах и настойчивости можно попасть в империю.

Я постаралась дозвониться Боссу. Через сорок минут я испытывала к синтетическому голосу примерно те же чувства, с которыми большинство людей относится к таким, как я. Кому, интересно, в голову пришла идея – запрограммировать компьютер на вежливость? Может быть, в первый раз вы успокаиваетесь, услышав машинный голос, произносящий: «Спасибо за ожидание», но уже на третий раз вы испытываете раздражение, а сорок минут разговора могут вывести из терпения даже индийского йога.

Я так и не заставила этот дурацкий терминал признать, что дозвониться в империю невозможно. Этот электронный кретин не был запрограммирован на то, чтобы сказать простое «нет», он был запрограммирован на вежливость. А между прочим, было бы большим облегчением услышать от него после нескольких бесплодных попыток что-нибудь вроде: «Проваливай, сестренка, ты меня достала».

Потом я постаралась дозвониться до беллингемского почтового отделения и выяснить, как работает почтовая связь с империей, – можно ли черкнуть несколько слов и оплатить их как обыкновенную посылку, без всяких факсимильных копий, почтограмм и прочей электроники? В ответ мне прочли жизнерадостную лекцию о том, что рождественские послания нужно отправлять заблаговременно. Поскольку Рождество было почти полгода назад, вряд ли я могла расценить это как своевременное предупреждение.

Я пробилась туда еще раз, и мне выдали целый набор почтовых индексов.

Я ухитрилась дозвониться в третий раз – в отдел обслуживания клиентов – и услышала: «Все наши операторы, к сожалению, в настоящий момент заняты, спасибо за ожидание».

Я не стала ничего дожидаться.

В любом случае мне не нужен ни телефонный разговор, ни тем более письменный. Мне надо доложиться Боссу лично. Для этого нужны деньги. Наличные. Оскорбительно-вежливый голос терминала сообщил, что местное отделение «Мастеркард» находится в беллингемском главном офисе Транс-американской корпорации. Я набрала их номер, и сладкий голосок – не синтетический, а записанный на пленку – проворковал: «Спасибо за звонок в офис „Мастеркард“. В интересах эффективности обслуживания и максимальной экономии для миллионов наших благополучных клиентов все наши отделения в Калифорнийской Конфедерации объединены с главным офисом в Сан-Хосе. Чтобы получить быстрое обслуживание, пожалуйста, воспользуйтесь бесплатным звонком по телефону, указанному на обратной стороне вашей карты „Мастеркард“…» После этого сладкий голосок сменился первыми тактами «Деревьев», а я быстро отключилась.

Но моя «Мастеркард» была выпущена в Сент-Луисе, и на ней не было бесплатного номера Сан-Хосе – на ней стоял лишь номер Имперского банка в Сент-Луисе. Я попробовала набрать его, не особенно надеясь…

Меня осчастливили еще одной мелодией.

Пока компьютеры учили меня смирению, Джордж читал олимпийское издание «Лос-Анджелес таймс» и терпеливо ждал, когда мне надоест валять дурака. Наконец я сдалась и спросила:

– Джордж, что там в газете насчет чрезвычайного положения?

– Какого положения?

– Ну хорошо, прости меня, ты был прав, я сдаюсь.

– Фрайди, любовь моя, единственное чрезвычайное положение, о котором упоминает этот листок, – у популяции токсикодендронов, которым грозит исчезновение, о чем предупреждает клуб «Сьерра». Планируется пикетирование «Доу кемикл», а во всем остальном – тишь и благодать. Словом, на западном фронте без перемен.

Я наморщила лоб, чтобы получше собраться с мыслями.

– Джордж, я плохо разбираюсь в калифорнийской политике…

– Дорогая моя, никто не разбирается хорошо в калифорнийской политике, в том числе сами калифорнийские политики.

– …но я помню, в новостях были сведения о как минимум дюжине политических убийств в Калифорнийской Конфедерации… Что же, это все фальшивка? – Я прикинула время, учитывая разные временны́е пояса… Сколько это продолжается? Тридцать пять часов?

– Я нашел тут некрологи, посвященные некоторым выдающимся дамам и джентльменам, чьи имена упоминались в новостях той ночью, но… О них не сказано как об убитых. Один скончался после «продолжительной болезни», другой – в результате «неосторожного обращения с огнестрельным оружием», третий – при «необъяснимой катастрофе частного гравилета», и генеральный прокурор Конфедерации приказала начать расследование. Правда, я помню, тогда объявляли, что сама генеральный прокурор – убита…

– Джордж, что происходит?

– Не знаю, Фрайди. Но думаю, что выяснять сейчас не стоит. Это может быть довольно опасно.

– Но я не собираюсь ничего выяснять, я ведь не политик и никогда в эти игры не играла. Я хочу лишь как можно быстрее попасть в империю. Но для этого, что бы там ни писала «Лос-Анджелес таймс», мне нужны наличные – ведь граница закрыта. Мне совсем не хочется разорять Жанет, используя ее карту «Виза». Может, я могу использовать свою собственную, но для этого мне надо добраться до Сан-Хосе и там попытать счастья – у них теперь такая система, понимаешь? Ты поедешь со мной в Сан-Хосе? Или вернешься к Жану и Жанет?

– Моя прекрасная леди, все, чем я располагаю, в твоем распоряжении, но… Укажи мне путь в Сан-Хосе – и я буду тебе весьма благодарен. Почему ты не хочешь взять меня с собой в империю? Разве не может так случиться, что твоему шефу пригодятся мои способности? Я ведь не могу вернуться в Манитобу, и мы оба знаем почему.

– Джордж, не то чтобы я не хотела брать тебя с собой, просто граница с империей закрыта… Поэтому, возможно, мне придется превратиться в туман и просочиться туда сквозь щель, как Дракуле. Или отправить себя электронной почтой. Меня этому учили, но я смогу это сделать только в одиночку. Ты профессионал и должен это понимать. Кроме того, хоть мы и не знаем, что происходит в самой империи, судя по новостям, там сейчас опасно. И вполне возможно, что по прибытии туда мне придется действовать очень быстро, чтобы просто оставаться в живых. Я и этому обучена.

– Ну да, и потом, ты улучшенная, а я нет. Да, я понимаю.

– Джордж, милый, я не хотела тебя задеть. Слушай, как только я улажу свои дела, я сразу позвоню тебе! Сюда, или домой, или куда ты скажешь. И я тогда уже буду знать, опасно ли тебе переходить границу… – (Джордж попросит у Босса работу? Невозможно! Или?.. Что, если у Босса есть нужда в опытном генном инженере? В сущности, когда дошло до дела, оказалось, что я ничего не знаю про Босса и сферу его интересов, кроме того маленького участка, где работаю сама.) – Ты серьезно хочешь попросить работу у моего босса? Так… что же мне сказать ему?

Джордж одарил меня своей мягкой полуулыбкой, которую он использует, когда хочет скрыть свои мысли, точь-в-точь как я «натягивала» на себя лицо, похожее на мое изображение в паспорте.

– Откуда мне знать? – сказал он. – Я знаю о твоем работодателе лишь то, что ты упорно не хочешь говорить о нем и что он может позволить себе пользоваться такой, как ты, в качестве посланника. Но, Фрайди, я могу вычислить не хуже, а может, и лучше тебя, сколько вложено в твое создание, воспитание и подготовку… Да, еще – сколько твоему шефу пришлось заплатить за выкуп тебя…

– Меня не надо было выкупать. Я – свободная личность!

– Тогда это стоило еще дороже, и это влечет за собой другие догадки, но… Не обращай внимания, дорогая, я больше не буду гадать. Ты спросила, серьезно ли я, – что ж, человеку всегда интересно, что там, за горизонтом. Я напишу тебе свой послужной список, и если что-то в нем заинтересует твоего шефа, он наверняка даст мне знать. Теперь насчет денег: тебе не удастся разорить Жанет, потому что деньги для нее ничего не значат. И еще потому, что лично я с удовольствием снабжу тебя наличными в любом количестве. Да-да, я уже выяснил, что мои кредитные карточки, несмотря на все политические проблемы, пользуются здесь большим почетом. За наш полуночный завтрак я заплатил квебекской кредиткой, за номер в отеле – «Америкэн экспресс», а за наш завтрак – «Мэйпл лиф». Таким образом, у меня три действующие карты, и все они соответствуют моему удостоверению личности, так что, – он ухмыльнулся, – сделай милость, разори меня, милая.

– Но я не хочу разорять ни тебя, ни Жанет. Слушай… Давай попробуем мою карточку в Сан-Хосе – и, если не сработает, я… Я с удовольствием одолжу у тебя наличные. И верну, как только окажусь на своей территории. – (А может, Джордж согласится воспользоваться для меня кредиткой лейтенанта Дики? Женщине ведь дьявольски трудно получить наличные по кредитке мужчины. Одно дело всунуть кредитку в автомат, когда платишь за какую-нибудь покупку, и совсем другое – получать наличные.)

– Ну что ты все время твердишь: «Одолжу, одолжу…»? Ведь это я твой вечный должник.

Я решила изобразить из себя дурочку и спросила:

– Ты действительно считаешь, что должен мне? За эту ночь?

– Да. Ты была адекватна.

– Что-о-о? – Я чуть не задохнулась.

– Ты предпочла бы, чтобы я сказал «неадекватна»? – без тени улыбки спросил он.

– Джордж, – сказала я, когда ко мне вернулось дыхание, – раздевайся. Все снимай. Сейчас я затащу тебя в постель и буду убивать. Медленно… Очень медленно. А в конце я тебя задушу и сломаю тебе позвоночник в трех местах. Я тебе покажу «адекватна-неадекватна»!

Он улыбнулся и потянулся к молнии на брюках.

– Ладно, прекрати, – прервала я его движение. – Лучше поцелуй меня, и поехали в Сан-Хосе. «Неадекватна»! – Я фыркнула. – Ну, какая я?

Поездка из Беллингема в Сан-Хосе занимает примерно столько же времени, сколько из Виннипега в Ванкувер, но на этот раз нам достались сидячие места. Мы вынырнули на поверхность в четырнадцать пятнадцать, и я с любопытством стала озираться по сторонам – мне никогда раньше не доводилось бывать в столице Конфедерации.

Первое, что бросилось мне в глаза, – это огромное количество гравилетов в воздухе, снующих, как огромные мухи, – в большинстве своем такси. Я не знаю второго такого города, где разрешалось бы до такой степени заполнять воздушное пространство. На улицах тоже было полно конных экипажей, вдоль каждой улицы шли огороженные движущиеся дорожки для пешеходов, и тем не менее от самоходных колясок было не продохнуть – как от велосипедов в Кантоне.

Второе, что привлекло мое внимание, – это сам дух Сан-Хосе. Это не город. Теперь я поняла смысл классической фразы: «Тысячи деревушек, съехавшихся вместе в поисках города».

Кажется, у Сан-Хосе нет других занятий, кроме политики. Но Калифорния вообще отдается политике больше, чем все остальные страны, вместе взятые, – здесь полнейшая, безо всяких ограничений и поправок, демократия. Конечно, демократию можно встретить повсюду – слабенькой ее формой пользуется даже Новая Зеландия. Но только в Калифорнии найдете вы демократию в ее первозданном, двухсотлетней выдержки, неразбавленном виде. Любой гражданин здесь начинает голосовать, как только его рост позволяет ему дотянуться до кнопки регистрации без помощи няни, а регистраторы нипочем не желают лишать гражданских прав гражданина, если им не предъявлено заверенное свидетельство о кремации.

Я не понимала этого до тех пор, пока не прочла в колонке новостей, что на Сосновом кладбище в приходе было организовано три избирательных участка и голосование шло полным ходом с помощью доверенностей, выписанных умершими на своих родственников. («О Смерть, не будь горда!»)

Лично я столкнулась с демократией в ее наиболее мягкой, незлокачественной форме уже будучи взрослой женщиной. В умеренных дозах и разумных пределах она кажется мне вполне нормальным делом. Скажем, британские канадцы пользуются демократией в слегка разбавленном виде и прекрасно себя чувствуют. Но лишь в Калифорнии демократию глушат круглые сутки, не просыхая. Здесь, кажется, дня не проходит, чтобы где-то не проводились какие-нибудь выборы, и, как мне говорили, избирательные участки не живут без выборов и месяца.

Думаю, они могут себе это позволить. У них везде чудесный климат – от Британской Канады и до Мексиканского королевства – и богатейшие плодородные земли на всей планете. Второе любимое занятие калифорнийцев – секс – в его простых формах почти ничего не стоит. Как марихуана, оно доступно всем и везде. Это оставляет калифорнийцам уйму времени и сил для первого любимого занятия – сборищ и резких дискуссий о политике.

Они избирают всех и каждого – от регистратора на избирательном участке и до председателя Конфедерации («Вождя»). И почти так же быстро они их всех отзывают и переизбирают. Например, Вождь избирается сроком на шесть лет, но из последних девяти Вождей лишь двое отбыли полный срок, а все остальные были отозваны, кроме одного, которого линчевали. Во многих случаях чиновника не успевают привести к присяге, как появляется первая петиция о его отзыве.

Однако калифорнийцы не ограничиваются выборами, перевыборами, отзывами и (иногда) линчеванием стай своих чиновников, они еще обожают принимать законы. На каждых выборах в бюллетенях больше законов, чем кандидатов. Провинциальные и национальные представители обладают порой здравым смыслом, – во всяком случае, меня уверяли, что типичный калифорнийский законник снимет свое предложение, если вы сумеете доказать ему, что число «пи» не может равняться трем, независимо от того, сколько избирателей проголосовали за это. Но на региональном уровне законодатели («инициативные группы») не принимают во внимание подобные «мелочи».

Например, три года назад один экономист (из рядовых) обнаружил, что выпускники колледжей зарабатывали в среднем на тридцать процентов больше, чем их сверстники, не имеющие степени бакалавров. Подобный факт попирал святая святых калифорнийской демократии – саму Калифорнийскую Мечту, – и потому он был предан анафеме, и на следующих же выборах были приняты меры: выпускники средних школ, а равно и все калифорнийские граждане, достигшие восемнадцатилетнего возраста, автоматически получали степень бакалавра. «Пункт о предках» в конституции распространил это правило на восемь лет в прошлое.

Эта инициатива прекрасно сработала: обладатель степени больше не имел никаких антидемократических привилегий. На следующих выборах действие закона распространили еще на двадцать лет в прошлое, а сейчас ширилось и крепло движение за распространение этого закона на всех граждан.

«Vox populi – vox Dei»[29]. Лично я не вижу в этом ничего плохого. Это не стоит ни гроша и делает всех (кроме нескольких зануд) счастливее.

Было около трех часов, когда мы с Джорджем шли по южной стороне площади Нации перед дворцом Вождя, направляясь в главный «Мастеркард». Джордж говорил, что не видит ничего плохого в том, что я попросилась зайти в «Бургер кинг» на предмет маленького перекусона вместо ланча. По его мнению, гигантский бургер, приготовленный из верхних филейных частей, и солодовый шоколад, изготовленный с минимальной примесью мела, являлся единственным вкладом Калифорнии в мировое кулинарное искусство. Я согласно кивала, тихонько порыгивая и сыто отдуваясь.

Группа мужчин и женщин, числом не меньше дюжины, спускалась по величественным ступеням дворцовой лестницы. Джордж начал было сворачивать в сторону, чтобы не столкнуться с ними, когда в середине этой толпы я заметила маленького человечка в традиционном головном уборе из орлиных перьев, со знакомым по фотографиям лицом, и остановила Джорджа. И в тот же самый момент краем глаза я заметила еще кое-что: фигуру человека, выходящего из-за колонны на самом верху лестницы. Дальше я действовала автоматически. Отшвырнув в стороны нескольких человек из свиты Вождя, я опрокинула его на ступеньки и тут же ринулась к колонне.

Я не убила того, кто прятался за ней, – я просто сломала ему руку, в которой он держал пистолет, а потом врезала ему как следует, когда он попытался бежать. На этот раз я не спешила, как накануне в доме Жанет, и, убрав с линии огня Вождя Конфедерации (нет, правда, на кой черт он носит этот нелепый головной убор?), я успела подумать, что, если взять убийцу живьем, он может привести к тем, кто стоит за всеми этими идиотскими убийствами. Однако я не успела решить, что мне делать дальше, – двое из столичной полиции уже держали меня за руки. Когда я это осознала, у меня здорово испортилось настроение – я представила, каким презрительным тоном будет разговаривать со мной Босс, когда я признаюсь, что позволила арестовать себя средь бела дня при всем честном народе. Какую-то долю секунды я всерьез подумывала о том, чтобы вырваться и исчезнуть за горизонтом. Это было вполне достижимо, поскольку у одного полицейского явно подскочило давление, а второй был пожилым мужчиной в очках с толстыми стеклами…

Слишком поздно. Если я войду в полный овердрайв, через два квартала я почти наверняка затеряюсь в толпе и оторвусь от них. Но эти дуболомы, пытаясь попасть в меня, уложат как минимум с полдюжины случайных прохожих. Непрофессионально! Какого черта дворцовая стража не охраняет как следует свое начальство, а заставляет заниматься этим меня?.. Надо же, какой-то осел за колонной, мать честная! Такого не было со времен убийства Хью Лонга…

Ну почему я влезла вдруг в это дело и не дала убийце пришить Вождя Конфедерации в этой дурацкой шапке? А потому, что я натренирована на активную защиту, – вот почему. И в драку я вступаю рефлекторно. У меня нет ни малейшего интереса к дракам, я не люблю их, но… Так уж выходит.

Впрочем, долго размышлять о том, что я влезла не в свое дело, мне не пришлось, потому что в игру вмешался Джордж. Джордж говорит на британо-канадском английском без акцента (может быть, слишком правильно), но сейчас он бормотал что-то невразумительно по-французски и пытался отпихнуть от меня этих двух преторианцев. Тот, что в очках, пытаясь разобраться с Джорджем, отпустил мою левую руку, и я тут же врезала ему локтем под дых. Он ухнул и брякнулся на землю. Второй все еще держал мою правую руку, поэтому тремя пальцами левой я достала его в то же место, что и первого. Он, тоже ухнув, свалился на своего коллегу, и обоих стошнило.

Все это произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю, то есть: два осла схватили меня под руки, вмешался Джордж, и – я свободна. Сколько могло пройти? Две секунды? Как бы там ни было, но убийца исчез, и его пистолет вместе с ним.

Я уже была готова тоже исчезнуть вместе с Джорджем (пусть даже мне пришлось бы тащить его волоком на себе), когда обнаружила, что он уже все за меня решил. Он взял меня под правую руку и решительно направил прямо к главному входу во дворец, расположенному за длинным рядом колонн. Когда мы вошли в ротонду, он отпустил мой локоть, тихонько сказав:

– Не беги, дорогая… Тише, тише, вот так. Возьми меня под руку.

Я взяла его под руку. В ротонде было полно народу, но никто не суетился, и невозможно было предположить, что в нескольких метрах отсюда только что была совершена попытка убийства главного правительственного чиновника страны. Арендованные ларьки жили своей напряженной жизнью, особенно пункты приема ставок на тотализаторе. Слева от нас молодая женщина продавала лотерейные билеты. Вернее, пыталась продавать – в данный момент покупателей не было, и она, уткнувшись в свой терминал, смотрела душещипательную драму.

Джордж затормозил, и мы остановились у ее киоска. Не поднимая глаз, она пробормотала:

– Сейчас-сейчас, вот только закончится… Сейчас будет перерыв, и – я к вашим услугам. Вы пока осмотритесь, выберите что-нибудь…

Вся ее будка была снаружи увешана гирляндами из лотерейных билетов. Джордж принялся внимательно рассматривать их, и я притворилась, что меня тоже они страшно интересуют. Мы тянули время, пока драма на терминале не сменилась рекламой. Молодая женщина убрала звук и повернулась к нам.

– Спасибо за то, что подождали, – с приятной улыбкой проговорила она. – Я никогда не пропускаю «Скорбящую женщину». Классный сериал, особенно теперь, когда Минди Лу опять забеременела, а дядя Бен так по-дурацки это воспринял. А вы смотрите театральные сериалы, дорогая?

Я призналась, что у меня редко хватает на них времени – слишком много работы.

– Это вы напрасно – они очень познавательны. Возьмите хоть Тима – это мой сосед и дружок, – он не смотрит ничегошеньки, кроме спорта. И поэтому у него в голове ни одной извилины, его ничего не колышет. Вот, например, этот переломный момент в жизни Минди Лу… Дядя Бен буквально заел ее, оттого что она не хочет признаться, не хочет сказать, кто это сделал. Так вы думаете, Тима это хоть сколечко волнует? Да ему наплевать! И вот что никак не могут уразуметь и Тим, и дядя Бен, это то, что она просто не может сказать, поскольку это случилось на закрытом заседании. Да… Вы под каким знаком родились?

Вообще-то, мне следовало иметь наготове ответ на такой вопрос, люди часто спрашивают об этом. Но если вы никогда не были рождены, то невольно стараетесь избегать таких вещей и даже не думать о них. Совершенно произвольно я назвала дату:

– Двадцать третьего апреля мой день рождения.

В этот день родился Шекспир, поэтому число и запало мне в голову.

– Ого! У меня как раз есть лотерейный билет для вас! – Она пошарила в одной из гирлянд внутри будки, нашла билет и показала мне его номер. – Видите? Ну разве это не удача – именно сегодня вы подошли, и у меня как раз есть этот билет! Сегодня ваш день! – Она отцепила билет от связки. – Он стоит всего двадцать бруинов.

Я протянула ей британско-канадский доллар.

– С этого у меня нет сдачи, – покачала она головой.

– Оставьте себе сдачу. На счастье.

Она взяла доллар и протянула мне билет со словами:

– Вы настоящий игрок, дорогуша. Когда выиграете по нему, загляните ко мне, и мы пропустим с вами по рюмочке. Ну а вы, мистер, нашли, что вам нужно?

– Пока нет, – с улыбкой ответил Джордж. – Я родился в девятый день девятого месяца девятого года девятой декады. Можете подобрать что-нибудь в этом роде?

– Ой-ёй-ёй! Вот так комбинация! Я, конечно, попробую, но… Впрочем, если не найду, не стану ничего навязывать. – С этими словами она нырнула в свои гирлянды и принялась перебирать их, все ниже опуская голову, пока совсем не скрылась под прилавком.

Она вынырнула оттуда с покрасневшим лицом и триумфом в глазах, а в руке был зажат лотерейный билет.

– Нашла! – воскликнула она. – Вы только гляньте сюда, мистер! И скажите мне спасибо!

Мы посмотрели на номер билета: 8109999.

– Я просто поражен, – признался Джордж.

– Поражен? Вы богаты. Вот ваши четыре девятки – четыре последних цифры. Сложите остальные – опять девятка. Разделите восемьдесят один на девять – снова девятка. Сложите последние четыре – тридцать шесть. Прибавьте к этому девятку, сложенную из первых двух цифр, – сорок пять. Из девяти в квадрате, то есть того числа, которое образуют первые две цифры, вычтите сорок пять – опять тридцать шесть, то есть ваши четыре девятки. Что бы вы ни делали с этими цифрами, все равно вернетесь к дате вашего рождения. Чего еще желаете, мистер? Голеньких танцовщиц?

– Сколько вы возьмете с меня за него?

– Ну, видите ли, это ведь не обычный билет. Любой другой вы, конечно, могли бы приобрести за стандартную цену – двадцать бруинов, но не этот. Что, если мы сделаем так: вы будете выкладывать передо мной купюры до тех пор, пока я не улыбнусь, идет?

– Что ж, не так глупо. Но тогда, если вы не улыбнетесь в тот момент, когда я сочту, что уже пора улыбаться, я забираю свои деньги и ухожу. Идет?

– Но я могу окликнуть вас и попросить вернуться.

– А вот это уж нет. Раз вы не предлагаете фиксированную цену, после того как я сделаю справедливое предложение, вы уже не можете продолжать торги.

– Вы крутой клиент. А что, если…

Тут неожиданно все громкоговорители вокруг нас принялись орать: «Слава Вождю!» – а потом раздался гимн «Золотой Медведь навеки». Молодая женщина за прилавком махнула нам рукой и, стараясь перекричать грохот литавр, крикнула: «Обождите! Это сейчас кончится!» С улицы вошла толпа людей, прошла сквозь ротонду и направилась к главному входу. Я заметила головной убор из орлиных перьев в середине толпы, но на этот раз Вождь был так тесно окружен своими телохранителями, что убийце пришлось бы здорово попотеть, вздумай он повторить попытку.

Когда все стихло, продавщица лотерейных билетов сказала:

– Это он быстро обернулся. Пятнадцати минут не прошло, как он выходил. Странно: если ему нужно было сгонять в киоск на углу за парой косячков, почему он не послал кого-нибудь из своих шестерок? Весь этот шум только мешает торговле… Ну так как, старина, вы решили, сколько вы согласны заплатить за то, чтобы разбогатеть?

– Разумеется, – ответил Джордж, выложил на прилавок трехдолларовую бумажку и взглянул на продавщицу.

Секунд двадцать они молча смотрели друг другу прямо в глаза, потом она мрачно сказала:

– Пожалуй, я улыбаюсь. Да. Думаю, что во весь рот. – Она одной рукой взяла деньги Джорджа, а другой протянула ему билет. – Хотя ручаюсь, что могла вытянуть из тебя еще доллар.

– Ну, этого мы никогда уже не узнаем, не так ли? – с улыбкой возразил Джордж.

– Может, еще раз? Удвоим ставки и – либо все, либо ничего.

– На тех же условиях? – мягко спросил Джордж.

– Слушай, парень, ты из меня сделаешь старуху. Ступай себе с богом, пока я не передумала.

– Где здесь поблизости туалетные комнаты?

– Коридор слева от меня. Не пропусти розыгрыш!

Пока мы шли к туалетным комнатам, Джордж шепотом по-французски сказал мне, что, пока мы торговались с продавщицей, жандармы прошли мимо нас, заглянули в туалеты, вышли, вернулись в ротонду и ушли по главному коридору. Я оборвала его – тоже по-французски, – шепнув, что знаю все, но что все это место напичкано «глазами» и «ушами», поэтому поговорим позже.

Я действительно видела, как два охранника в униформах – не те двое, которым я устроила колики в желудках, – вошли вслед за нами, почти наступая нам на пятки, потом прошли мимо, проверили туалетные комнаты (резонно, поскольку любители в таких случаях частенько прячутся именно в общественных туалетах), опять продефилировали мимо нас и скрылись в глубине дворца. Джордж преспокойно торговался с продавщицей лотерейных билетов, а те, что искали нас, проходили мимо дважды. Очень неплохо для любителя. Вполне профессионально.

Но мне пришлось подождать с вынесением ему похвалы – мы стояли как раз рядом с личностью неопределенного пола, продающей входные билеты в туалетные комнаты. Я спросила ее (или его), где тут женщина может попудрить носик. В ответ она (я все-таки решила, что это «она», так как при ближайшем рассмотрении под майкой у нее заметила или фальшивые, или очень маленькие груди) издевательски поинтересовалась:

– Ты с дуба рухнула? Или ты за дискриминацию? Я ведь могу и легавого позвать. – Потом, вглядевшись в меня пристальнее, пробормотала: – Ты иностранка.

Мне пришлось сознаться, что это правда.

– Ладно. Только больше так не разговаривай, тут этого не любят. Мы здесь все демократы, поняла? Так что все пестики и тычинки у нас в одной вазочке. Поэтому покупай билет или не загораживай проход.

Джордж купил два билета, и мы вошли внутрь.

Справа от входа располагался ряд открытых кабинок, над ними плавала светящаяся голографическая надпись:

ЭТИ УДОБСТВА ПРЕДОСТАВЛЕНЫ ДЛЯ ВАШЕГО ЗДОРОВЬЯ И КОМФОРТА КАЛИФОРНИЙСКОЙ КОНФЕДЕРАЦИЕЙ. —

ДЖОН ТАМБРИЛ «КРИКУН», ВОЖДЬ КОНФЕДЕРАЦИИ.

Голографическое изображение Вождя в полный рост витало прямо над надписью.

За открытыми кабинками шли платные, с дверями, а за ними – кабинки с занавесками. Слева была стойка с газетами и полезными мелочами, за которой расположилась личность весьма определенного пола: мужиковатая лесби. Джордж подошел к этому прилавку и, к моему удивлению, купил несколько косметических наборов и флакон дешевых духов. Затем он попросил билет для входа в одну из самых дальних закрывающихся кабин.

– Один билет? – Она подозрительно вскинула на него глаза. Джордж кивнул в знак согласия. Она поджала губы. – Гадкий, гадкий мальчик! Здесь не место для таких безобразий, парень.

Вместо ответа один британо-канадский доллар скользнул из руки Джорджа в ее руку и мгновенно исчез. Она сказала очень тихо:

– Только недолго. Если я нажму на звонок, сразу приводите себя в пристойный вид. Кабина номер семь, в дальнем правом углу.

Мы вошли в кабину номер семь. Джордж как следует закрыл занавески, застегнул их на молнию, спустил воду в унитазе, отвернул кран холодной воды и оставил его открытым. По-французски он объяснил мне, что мы должны сменить наш облик, не пользуясь при этом карнавальными масками, «а потому, дорогая, скидывай свои шмотки и надень тот костюмчик, который лежит у тебя в сумке». Мешая английские слова с французскими, он принялся объяснять детали, продолжая время от времени нажимать на спуск воды и то увеличивать, то уменьшать струю, льющуюся в умывальник. Итак, он хотел, чтобы я напялила этот вызывающий костюм от «Суперскин», наложила раза в три больше косметики, чем я обычно себе позволяю, и попыталась выглядеть вавилонской блудницей или ее аналогом.

– Понимаю, детка, это не твой стиль, но ты уж постарайся.

– Я попытаюсь быть «адекватной».

– Вот дрянь!

– А ты, значит, собираешься надеть платье Жанет? Не думаю, чтобы это тебе подошло.

– Вовсе нет. Я не стану выворачиваться наизнанку, просто чуть-чуть перевернусь.

– Прости, что сделаешь?

– Ну, я хочу сказать, что не стану влезать в женское платье. Просто попытаюсь придать себе чуть-чуть женственный вид.

– Ушам своим не верю. Ну ладно, попробуй.

Со мной мы возились недолго – отработали лишь влажно-похотливый вид, который заарканил Жана в свое время, и наложили на физиономию до черта косметики. Гримом занялся Джордж, который, кажется, понимал в этом больше, чем я сама. Ну и походка, когда мы уже выходили, эдакая, знаете, «хочу-все-что-движется».

На себя Джордж намазюкал еще больше косметики, чем на меня, плюс эти чудовищные духи (к счастью, он не заставил меня душиться ими), плюс ярко-оранжевый шарф, который я носила в качестве пояса. Потом он заставил меня сделать ему начес и спрыснуть голову лаком… Вот, пожалуй, и все, если не считать его походки. Он по-прежнему был похож на Джорджа, но уже не выглядел как мужественный самец, который так чудесно измотал меня прошлой ночью.

Я сложила все оставшиеся шмотки в свою сумку, и мы вышли из кабинки. Старая лосиха в киоске выпучила глаза и поперхнулась, когда меня увидела, но ничего не сказала, потому что мужик, стоявший, облокотившись на столик с газетами, ткнул пальцем в Джорджа и сказал:

– Ты! Вождь желает повидаться с тобой, – а потом вполголоса добавил самому себе: – Глазам своим не верю… Не может быть, чтобы этот…

Джордж остановился и беспомощно всплеснул руками.

– О, дорогуша! Наверняка тут какая-то ошибка! – воскликнул он.

Мужик прикусил зубочистку и кивнул:

– Я и сам так думаю, гражданин, но… Я молчу и тебе советую. Пошли. Тебя, сестренка, это не касается.

– Я решительно отказываюсь идти куда бы то ни было без моей дорогой сестры! Вот так! – объявил Джордж.

– Морри, она может подождать здесь, – вмешалась эта корова. – Детка, пойди сюда и сядь рядом со мной.

Джордж незаметно качнул головой, но он мог этого и не делать, – если я останусь здесь, либо она затащит меня в кабинку для переодевания, либо я запихну ее в мусорную корзину. Я бы поставила на второй вариант. Я мирюсь с подобными глупостями по долгу службы – она была не такой неприятной, как Рокки Рокфорд, – но без особой радости. Если (и когда) я пожелаю сменить свои сексуальные пристрастия, я сделаю это с тем, кто мне нравится и кто разбудит во мне хоть тень желания. Итак, придвинувшись поближе к Джорджу и взяв его за руку, я сказала:

– Мы никогда не разлучались с братом, с тех пор как мамуля на смертном одре велела мне заботиться о нем. – Я подумала, что именно эта фраза означает, и добавила на всякий случай: – Вот так!

Мы с Джорджем упрямо надули губы и уставились в пол. Человек по имени Морри посмотрел на меня, перевел взгляд на Джорджа, потом опять на меня и вздохнул:

– Ладно, черт с вами. Двигай за нами, сестренка. Но помни: рот не открывать и в разговор не встревать.

Преодолев шесть контрольно-пропускных пунктов, на каждом из которых меня пытались отшить, мы с Джорджем наконец были введены в резиденцию. Первое мое впечатление от Вождя Конфедерации Джона Тамбрила было – что он выше, чем мне показалось вначале. Я решила, что все дело в отсутствии головного убора из перьев. Моим вторым впечатлением было то, что в жизни он еще некрасивее, чем его изображают на плакатах, карикатурах и экране терминала. Приглядевшись внимательно к нему, я лишь тверже уверилась в правильности второго впечатления: как и множество его предшественников на политической арене, Тамбрил превратил свое индивидуальное, уникальное уродство в политический капитал. (Интересно, уродство – необходимое качество для главы государства? Оглядываясь назад в прошлое, я не могу найти ни одного красавчика, который бы далеко продвинулся в политике, вплоть до Александра Великого… но у него было преимущество на старте, его папаша был царем.) Как бы то ни было, «Крикун» Тамбрил был похож на лягушку, старающуюся выглядеть жабой, но терпящую фиаско.

Вождь прочистил горло и прорычал:

– А что она здесь делает?

– Сэр, – быстро вмешался Джордж, – я хочу сделать серьезное заявление! Этот человек… Вот этот, – он указал на мистера Зубочистку, – пытался разлучить меня с моей дорогой сестрой! Он должен быть наказан!

Тамбрил взглянул на Морри, потом на меня, потом опять на свою «шестерку».

– Это правда?

Морри принялся объяснять, что он этого и не думал делать, но если бы и сделал, то только потому, что он выполнял приказ Тамбрила, и в любом случае он думает, что…

– Тебе не положено думать, – отрезал Тамбрил. – Я поговорю с тобой позже. И почему она до сих пор стоит? Принеси ей стул! Мне, что ли, обо всем здесь думать?

Как только я была усажена, Вождь переключил свое внимание на Джорджа:

– Сегодня вы совершили Храбрый Поступок! Да, сэр, воистину Храбрый Поступок! Великая Калифорнийская Нация гордится тем, что умеет воспитывать Достойных Сынов Отечества. Как вас зовут?

Джордж назвал свое имя.

– «Перро» – Гордое Калифорнийское Имя, мистер Перро. Оно происходит из глубин нашей Великой Истории, от Славных Предков, которые свергли гнет Испании, и восходит к Храбрым Патриотам, которые свергли гнет Уолл-стрит. Вы не против, если я буду называть вас Джордж?

– Конечно нет.

– А вы можете называть меня просто – Крикун. Это и есть Суть нашей Великой Нации, Джордж – все мы Равны!

– Скажите, – неожиданно вырвалось у меня, – а это распространяется на ИЧ? На искусственных людей, Вождь Тамбрил?

– Что-что?

– Я спросила насчет искусственных людей – вроде тех, что делают в Беркли и Дэвисе. Они тоже равны?

– Э-э… Вот что, маленькая леди, вам не следует перебивать старших, когда они заняты важным разговором. Но, отвечая на ваш вопрос, спрошу: как может Человеческая Демократия применяться к созданиям, которые Не Люди? Вы хотите, чтобы кошки голосовали? А гравилет марки «Форд»? Отвечайте!

– Нет, но…

– Вот видите. Все Равны и Все обладают Правом Голоса. Но нужно же где-то провести черту. А теперь заткнитесь, черт побери, и не прерывайте тех, кто умнее и лучше. Джордж, то, что вы сегодня совершили… Если бы этот псих пытался убить меня – а он и не думал этого делать, никогда не забывайте этого, – невозможно было вести себя более самоотверженно, в самых лучших традициях нашей Великой Калифорнийской Конфедерации. Я горжусь вами!

Тамбрил встал, вышел из-за своего огромного стола и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться перед нами. Тут я поняла, почему сидя он казался мне выше: или он пользовался специальным высоким креслом, или кресло стояло на какой-то подставке. Встав на ноги, он едва доставал мне до плеча.

Прохаживаясь, он, казалось, думал вслух:

– Джордж, для человека вашей храбрости и отваги всегда найдется место в моей, так сказать, официальной семье. Кто знает – может, настанет такой день, когда ты сможешь еще раз проявить свое мужество и спасти меня от преступника, который действительно намеревался причинить мне вред. Я имею в виду, разумеется, разных иностранных наймитов – Стойких Патриотов Калифорнии мне бояться нечего, они все любят меня за то, что я сделал для них, занимая Восьмиугольный Офис. Но соседние страны завидуют нам. Они полны зависти к нашему Богатому, Свободному и Демократичному образу жизни, и порой их тлетворная ненависть извергается наружу насилием, так что, кто знает… – Он постоял несколько секунд с опущенной головой, видимо обдумывая что-то особо важное, потом торжественно произнес, выделяя голосом все заглавные буквы: – Есть Высшая Цена за Привилегию Служения, и Цену Эту нужно принимать со Смирением и платить с Радостью. Скажи мне, Джордж, если понадобится принести Самую Великую Жертву – во имя жизни Вождя Твоего Народа и Твоей Страны, – принесешь ли ты ее без колебаний?

– Это вряд ли, – ответил Джордж.

– Э-э… Что?

– Ну, видите ли, когда я голосую… Кстати, это бывает нечасто, так вот, я обычно голосую за реюнионистов. А нынешний премьер у нас – реваншист. Так что вряд ли он от меня что-то получит.

– Какого черта ты там мелешь?! Что это значит?..

– Je suis québécois, monsieur le chef d’etat[30]. Дело в том, что я из Монреаля.

16

Через пять минут мы очутились на улице. В некоторые напряженные моменты мне казалось, что нас повесят, расстреляют или, по крайней мере, навсегда упрячут в самый глубокий застенок за то, что мы не калифорнийские граждане. Но более разумный подход возобладал, когда главный советник «Крикуна» убедил его в том, что лучше отпустить нас, чем рисковать потом на судебном процессе (пусть даже закрытом), – по его словам, генеральный консул Квебека мог бы пойти на это, но подкуп всего консульства обошелся бы слишком дорого.

Нам было дано несколько иное объяснение нашего освобождения, но советник не знал, что я слышала весь его разговор с Тамбрилом, – я не говорила об улучшенном слухе даже Джорджу. Главный советник Вождя шепотом напомнил ему о «проблемах, которые у нас вышли из-за мексиканской куколки, когда грязные латиносы обо всем узнали. Мы не можем сейчас влезать в новый скандал, так что хрен с ними, шеф, пускай катятся восвояси…».

Итак, мы были отпущены из дворца и через сорок пять минут вошли в главную контору «Мастеркард» Калифорнии. Еще десять минут ушло у нас на то, чтобы смыть дурацкий грим и переодеться в туалете в здании «Калифорнийского коммерческого кредита». Туалет здесь тоже был недискриминационный и демократичный, но в менее агрессивной форме – вход был бесплатный, кабинки закрывались, и женщины располагались с одной стороны, а мужчины с другой – там, где были такие высокие штуковины, которыми мужская половина человечества пользуется с такой же легкостью, как унитазами. Единственное место, где оба пола сосуществовали не порознь, – комната в центре с умывальниками и зеркалами, но и здесь женщины предпочитали стоять с одной стороны, а мужчины – с другой. Я не против общих туалетов, меня это ничуть не смущает – в конце концов, я воспитывалась в приюте, – но я заметила, что, если у мужчин и женщин есть возможность разделяться при этом процессе, они всегда ею пользуются.

Джордж выглядел намного лучше с ненакрашенными губами. Он заодно смыл лак с волос и нормально причесался. Я сняла с него свой оранжевый шарф и засунула себе в сумку.

– Наверно, это выглядело глупо и наивно с моей стороны? Ну, весь этот маскарад… – сказал он.

Я огляделась. Поблизости никого не было, и кондиционеры здорово шумели.

– Не думаю, Джордж. Полагаю, недель за шесть из тебя можно сделать настоящего профессионала.

– Профессионала? В каком смысле?

– Ну, что-то вроде Пинкертона. Или… – (Кто-то вошел и стал неподалеку от нас.) – Обсудим это позже. Кстати, из этой истории мы выскочили с двумя лотерейными билетами.

– Верно, а я и забыл… Когда розыгрыш твоего?

Я вытащила билет и взглянула на него.

– Слушай, это сегодня! Сегодня днем! Или, может, я сбилась со счета?

– Нет, все правильно, – сказал Джордж, изучив мой билет. – Хорошо бы нам через час найти какой-нибудь терминал и проверить.

– Ни к чему, – возразила я. – Мне никогда не везло ни в картах, ни в рулетку, ни в лотерею. Даже когда я покупаю крекеры, в пачке очень редко оказывается призовой купон.

– И тем не менее, моя Кассандра, мы будем следить за розыгрышем по терминалу.

– Ладно, будь по-твоему. Когда розыгрыш твоего?

Он достал свой билет, я взглянула на него и воскликнула:

– Слушай, он тоже сегодня! Теперь у нас вдвое больше оснований смотреть розыгрыш.

– Фрайди, – сказал Джордж, не отрывая внимательного взгляда от своего билета, – посмотри на это. – Он провел большим пальцем по билету: буквы остались, а серийный номер смазался. – Ну и ну! Сколько минут наша подруга шарила под прилавком, прежде чем нашла этот билет?

– Не помню. Меньше минуты.

– Однако этого ей хватило.

– Ты хочешь вернуться к ней?

– Я? Зачем, милая? Ее виртуозность достойна восхищения. Но она тратит свой талант на пустяки. Ладно, пошли наверх – закончим наши дела с «Мастеркард» до розыгрыша лотереи.

Я на время снова стала «Марджори Болдуин», и мы были допущены к беседе с «нашим мистером Чамберсом» в главном офисе калифорнийской «Мастеркард». Мистер Чамберс оказался очень приятным человеком – гостеприимным, общительным, отзывчивым, дружелюбным, симпатичным – словом, как раз тем, кто был мне нужен, судя по табличке на двери его кабинета, гласившей, что он является вице-президентом отдела клиентуры. Но через несколько минут до меня дошло, что главная его обязанность – говорить клиентам «нет», а главный его талант – облекать этот ответ в такое количество дружелюбных и вежливых слов, чтобы клиент не мог догадаться, что ему отказали.

– Итак, прежде всего, мисс Болдуин, пожалуйста, поймите, что «Мастеркард» Калифорнии и «Мастеркард» Чикагской империи – это совершенно разные корпорации и с нами у вас нет никакого контракта. К нашему великому сожалению. Правда, в целях сотрудничества и углубления деловых контактов мы обычно принимаем их карточки, как и они – наши. Но… – К его чрезвычайному сожалению, он вынужден объяснить, что в данный момент – он подчеркивает это: в данный момент – империя прервала все внешние сношения и, как это ни странно и даже нелепо, по его мнению, сегодня у них нет даже определенного курса, по которому бруины соотносятся к кронам, а потом… Как, скажите, на самом деле, они могут выплатить сумму по карточке империи при всем их, поверьте, горячем желании?.. Разумеется, они почтут за честь сделать это… Позже. – Но мы от всей души хотим сделать ваше пребывание у нас счастливым, и что-могу-для-вас-сделать?

Я спросила его, когда, по его мнению, будет снято чрезвычайное положение. Мистер Чамберс моментально сделал нейтральное лицо.

– Чрезвычайное положение? О каком чрезвычайном положении вы говорите, мисс Болдуин? Может быть, таковое и введено в империи, не случайно же они закрыли все границы, но… Здесь – нет! Оглядитесь по сторонам – вы когда-нибудь видели страну более мирную и процветающую, чем наша?

Я сказала, что не видела, и поднялась, чтобы уйти, поскольку спорить и что-то доказывать было совершенно бесполезно.

– Благодарю вас, мистер Чамберс. Вы были очень любезны.

– Это мой долг, мисс Болдуин. Это долг каждого служащего «Мастеркард». И не забудьте: если я могу вам чем-то помочь, я всегда к вашим услугам.

– Спасибо, буду иметь в виду. Да, кстати, в этом здании есть где-нибудь общественный терминал? Я днем купила лотерейный билет, а розыгрыш, оказывается, сегодня же.

Мистер Чамберс весь расплылся в улыбке.

– Дорогая мисс Болдуин, я так счастлив, что вы спросили! Прямо на этом этаже расположен наш конференц-зал, и каждую пятницу, незадолго до розыгрыша, всякая работа прекращается, и все наши служащие – по крайней мере, те из них, кто обладает билетами, – мы все собираемся там и наблюдаем розыгрыш. Джи Би – это наш президент и главный исполнительный директор, – так вот, старина Джи Би решил, что так будет лучше, чем если бы все служащие потихоньку под любыми предлогами отлучались в соседние магазины или кафе. Лучше с моральной точки зрения. А когда кто-нибудь из наших что-то выигрывает – такое случается, – он или она получает роскошный пирог с бенгальскими огнями, какой принято дарить в дни рождения, – это подарок самого Джи Би. Он выходит из своего кабинета и съедает кусочек со счастливым победителем.

– У вас веселая команда.

– О да! В нашем финансовом учреждении и слыхом не слыхивали о компьютерных махинациях, все любят старину Джи Би! – Он взглянул на свой палец, на котором красовалось кольцо с часами. – Давайте же пройдем в конференц-зал.

Мистер Чамберс проследил, чтобы нас усадили на места для особо важных персон, лично принес нам кофе и только потом уселся и принялся смотреть на розыгрыш.

Главный экран терминала занимал почти всю стену в зале. Около часа разыгрывались маленькие призы, и в течение этого часа главный ведущий обменивался двусмысленными шутками со своим ассистентом, в основном относительно прелестей девочки, вытаскивающей счастливые билеты из вертящегося колеса. Милашку выбирали явно из-за этих самых прелестей, которые трудно было не заметить, и за ее готовность носить наряд, который не только их подчеркивал, но также наглядно демонстрировал публике, что ему в буквальном смысле нечего скрывать. Каждый раз, когда она опускала руку в барабан и вытаскивала счастливый номер, она была одета преимущественно в повязку на глазах. Работа непыльная, если, конечно, студия нормально отапливалась.

Неподалеку от нас раздался громкий визг – один из клерков «Мастеркард» выиграл тысячу бруинов. Чамберс с улыбкой заметил:

– Такое случается нечасто, поэтому будет обсуждаться всю следующую неделю. Ну что – пойдем? Ах да, у вас же еще на руках билет, который может выиграть… Впрочем, вряд ли. Молния редко бьет в одно место дважды.

Наконец, под рев фанфар, начался розыгрыш главного приза недели – это был «Гигантский, Высший, Всекалифорнийский Супер-Приз!!!». Сначала девушка с мурашками на коже вытащила два почетных приза: годовой запас гашиша «Юкайа голд» с фирменной курительной трубкой и ужин с великой звездой мелодрам Бобби «Грубияном» Писарро.

Затем она вытащила последний счастливый номер. Главный ведущий зачитал цифры, и они запылали в воздухе над его головой.

– Мистер Зи! – крикнул он. – Владелец билета зарегистрировался в нашем списке?

– Одну минуточку… Нет, не регистрировался.

– Итак, среди нас есть Золушка! Неизвестный победитель! Кто-то в нашей великой и чудесной Конфедерации стал на двести тысяч бруинов богаче! Слышит ли нас этот счастливец сейчас? Позвонит ли он… Или, быть может, она… Позвонит ли она нам или придет сюда, чтобы все могли полюбоваться, глядя на нее… Или него… До конца нашего шоу?! Или же кто-то разбудит этого счастливца завтра утром, чтобы сообщить ему (или ей), что он разбогател? Ребята, вы все видите номер? Он будет сиять там до конца нашей программы, а потом его будут повторять в каждом выпуске новостей, пока не объявится счастливец. А теперь прослушайте новости…

– Фрайди, – шепнул мне Джордж, – дай-ка мне взглянуть на твой билет.

– Не нужно, Джордж, – прошептала я. – Это он. Я выиграла.

Мистер Чамберс поднялся и с улыбкой обратился к нам.

– Представление окончено, – сказал он. – Это удача, что хоть кто-то из нашей дружной семьи выиграл небольшую сумму. Было очень приятно провести с вами время, мисс Болдуин и мистер Каро… Перра… И прошу вас: если у вас возникнут какие-либо вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь прямо ко мне, и я приложу все усилия, чтобы…

– Мистер Чамберс, – вежливо перебила я его. – Может «Мастеркард» получить это для меня? Мне бы не хотелось делать это самой.

Мистер Чамберс был во всех отношениях приятным мужчиной, но со слегка замедленными реакциями. Ему пришлось трижды сравнить номер на моем билете с цифрами, все еще сияющими на экране, прежде чем он поверил. Затем Джорджу пришлось резко остановить его, когда он попытался убежать сразу в нескольких направлениях: звать фотографа, представителей Национальной лотереи и заказывать команду телевизионщиков. Джордж сделал это вовремя, потому что, не вмешайся он, мне пришлось бы действовать самой, причем гораздо резче. Меня всегда раздражает, когда здоровенные мужики не принимают в расчет мои возражения, и я порой обхожусь с ними круто.

– Мистер Чамберс! – сказал Джордж. – Вы разве не слышали, что она сказала? Она не желает это делать лично. Никакой огласки.

– Что? Но победители всегда попадают в выпуски новостей – это обычная процедура, таковы правила! Прошу вас, не беспокойтесь, это не займет ни минуты вашего времени, потому что… Помните девушку, выигравшую маленький приз до вас? Сейчас ее как раз фотографируют с Джи Би с его пирогом. Так что давайте пройдем сию минуту в его кабинет и…

– Джордж, – прервала я этот монолог. – «Америкэн экспресс».

У Джорджа прекрасная реакция, и я с удовольствием выйду за него замуж, если Жанет когда-нибудь решит его бросить.

– Мистер Чамберс, – быстро сказал он, – будьте любезны сообщить нам адрес главного отделения «Америкэн экспресс» в Сан-Хосе.

Мистер Чамберс застыл, словно на него напал столбняк.

– Что вы сказали? – с тихим ужасом прошептал он.

– Вы можете сообщить нам адрес «Америкэн экспресс»? Мисс Болдуин желает там получить свой выигрыш. Я хочу предварительно позвонить, чтобы убедиться, что они понимают, что конфиденциальность – необходимое условие банковских операций.

– Но вы… Вы не можете так поступить! Она же выиграла здесь!

– Можем, и мы именно так и поступим. Она не выигрывала здесь. Просто она случайно оказалась здесь во время розыгрыша. А теперь, пожалуйста, дайте нам пройти, мы уходим.

Затем нам пришлось повторить всю сцену для Джи Би, обыкновенного напыщенного индюка с сигарой в углу рта и с куском пирога, прилипшим к верхней губе. При этом он был далеко не глуп, схватывал все на лету, но слишком привык к моментальному исполнению всех своих желаний, поэтому Джорджу пришлось очень громко упомянуть «Америкэн экспресс», прежде чем до него дошло, что я не соглашусь ни на какую рекламу (Босс упал бы в обморок!) и, в противном случае, скорее обращусь к уличным менялам валюты, чем к его фирме.

– Но позвольте, какие менялы, если мисс… э-э-э, мисс Булгрин является клиентом «Мастеркард».

– Нет, – возразила я, – я лишь полагала, что являюсь клиентом «Мастеркард», но мистер Чамберс отказал мне в кредите. Таким образом, мне придется открыть счет в «Америкэн экспресс». И без всяких фотографов.

– Чамберс! – В его голосе чудилось дыхание смерти. – Что это значит?

Чамберс объяснил, что моя кредитная карточка выписана Имперским банком Сент-Луиса.

– Учреждение с прекрасной репутацией, – заметил Джи Би. – Чамберс, снабдите ее другой карточкой. Нашей. Немедленно. И оплатите ей выигрышный билет. – Он взглянул на меня и вынул сигару изо рта. – Без всякой рекламы. Дела клиентов «Мастеркард» всегда конфиденциальны. Вы удовлетворены, мисс… э-а-а, мисс Уоллгрин?

– Вполне, сэр.

– Чамберс, приступайте.

– Да, сэр. На какую сумму открыть кредит, сэр?

– Какую сумму вы желаете, мисс Белгуим? Возможно, вы назовете сумму в кронах? Каков кредит, открытый вам моими коллегами в Сент-Луисе?

– Я отношусь к разряду золотых клиентов, сэр, и мой счет всегда измерялся в золоте, а не в кронах, как это принято у них для золотых клиентов. Можно ли устроить это здесь? Видите ли, я просто не привыкла думать в бруинах. Я так часто путешествую, что мне гораздо удобнее оперировать граммами золота. – (Упоминать о золоте в стране с мягкой валютой – почти нечестно. Это туманит мозги банкирам.)

– Вы хотите платить золотом?

– Если позволите. Переводами в граммах, проба – три девятки, через «Церера и Южная Африка аксептанс», отделение в Луна-Сити. Это вас устроит? Обычно я плачу раз в квартал, – видите ли, я так много путешествую… но я могу распорядиться, чтобы «ЦиЮАА» платил вам ежемесячно, если вас это больше устраивает.

– Нет-нет, нас вполне устроят ежеквартальные взносы!

(Еще бы – при этом набегает больше процентов!)

– Что же касается суммы кредита… Честно говоря, сэр, я не люблю помещать значительную часть своих финансов в какой-то один банк и в какую-то одну страну. Что, если мы остановимся на тридцати килограммах?

– Как пожелаете, мисс Бедлам. Если захотите увеличить сумму, просто дайте нам знать – только и всего. Чамберс, приступайте, – добавил он.

Итак, мы вернулись в тот самый кабинет, где мне полтора часа назад было сказано, что мой кредит здесь недействителен. Мистер Чамберс протянул мне бланк заявления со словами:

– Позвольте, я помогу вам заполнить это, мисс.

Я взглянула на анкету. Имена родителей, имена бабушек и дедушек. Дата и место рождения. Точные адреса проживания за последние пятнадцать лет. Текущее место работы. Предыдущее место работы. Причина увольнения с предыдущего места работы. Текущая ставка заработной платы. Банковские счета. Три гарантии от лиц, знающих вас не менее десяти лет. Обращались ли вы когда-либо с заявлением о банкротстве, возбуждались ли против вас преследования за неуплату счетов, были ли вы директором или ответственным лицом какого-либо предприятия, партнерства или корпорации, которые подавали заявку на реорганизацию согласно параграфу тринадцатому Народного закона номер девяносто семь Калифорнийской Конфедерации по гражданскому состоянию? Были ли вы когда-либо осуждены за?..

– Фрайди. Ни в коем случае, – вполголоса произнес Джордж.

– Именно это я и собираюсь сказать, – кивнула я, вставая.

– Всего хорошего, мистер Чамберс, – вежливо произнес Джордж.

– Что-нибудь не так?

– Еще бы! Ваш начальник велел вам обеспечить мисс Болдуин золотой кредитной карточкой с лимитом в тридцать килограммов чистого золота, но он не велел подвергать ее перекрестному допросу.

– Но это ведь стандартный бланк заявления, обычная формальность, и нам…

– Не важно, просто передайте Джи Би, что вы опять сели в лужу.

«Наш» мистер Чамберс позеленел и выдавил:

– Прошу вас, сядьте.

Через десять минут мы ушли, я стала обладательницей новенькой золотой кредитной карты, действительной где угодно (хочу надеяться). В обмен я указала номер моего почтового ящика в Сент-Луисе, адрес моего ближайшего родственника (Жанет), номер моего счета в Луна-Сити и письменное поручение ежеквартально списывать со счета «ЦиЮАА, лимитед» мои расходы. Также мне была выдана приличная сумма наличными в бруинах и такая же – в кронах вместе с квитанцией за лотерейный билет. Мы вышли из здания, пересекли наискосок площадь Нации, нашли скамеечку и уселись на нее. Было всего восемнадцать часов, погода стояла прохладная, но солнце ярко освещало холмы Санта-Крус.

– Дорогая Фрайди, каковы будут ваши следующие желания? – осведомился Джордж.

– Посидеть спокойно пару минут и немного сосредоточиться. Потом я угощу тебя выпивкой. Я выиграла в лотерею, и за это стоит выпить. По крайней мере.

– По крайней мере, да, – согласился он. – Ты получила двести тысяч бруинов за… двадцать?

– За доллар, – поправила я его. – Я не взяла у нее сдачу.

– Все равно, вполне достаточно. Ты выиграла чистыми около восьми тысяч долларов.

– Семь тысяч четыреста семь долларов и сколько-то там центов.

– Ну, это не состояние, но вполне приличная сумма.

– Вполне приличная, – кивнула я. – Для женщины, которая с утра жила на благотворительные пожертвования своих друзей. Если я, конечно, не заработала что-то за мое «адекватное» поведение прошлой ночью.

– За эту реплику братишка Жан обеспечил бы тебя распухшей губой. Я же лишь могу заметить, что хоть семь тысяч четыреста и приличная сумма, гораздо большее впечатление на меня произвело другое, а именно: не обладая никакими активами, кроме этого лотерейного билета, ты заставила одну из самых консервативных банковских фирм предоставить тебе открытый счет в пределах миллиона долларов – золотом. Дорогая, как ты это сделала? Безо всякой грызни! Ты даже не повысила голос.

– Но… Джордж, это же ты заставил их выдать мне карточку.

– Мм? Нет, не думаю. Ну да, я, конечно, старался тебе подыгрывать, но… Играла, безусловно, ты сама. Все ходы – твоя личная инициатива.

– Только не с той дурацкой анкетой! Это ты меня от нее избавил.

– А-а, да. Но эта лощеная задница не имела никакого права тебя допрашивать. Ведь его босс приказал выдать тебе карточку без всяких разговоров.

– Ты меня спас. Я была уже на пределе. Джордж… Джордж, дорогой, я знаю, ты сказал мне, чтобы я плюнула и не думала об этом… Ну, о том, кто я такая, но… Я стараюсь. Я правда стараюсь! Но когда он подсунул мне этот бланк, где надо писать все о родителях и о дедах и бабках… это было ужасно!

– Я и не ожидал, что за одну ночь сумею тебя исправить. Мы продолжим работу в этом направлении. Так или иначе, ты держала нервы в узде, когда речь зашла о сумме кредита.

– Знаешь, я как-то слышала, как один человек сказал, – (это был Босс), – что одолжить десять долларов гораздо труднее, чем миллион. Поэтому, когда они спросили, я и назвала миллион… Нет, не совсем миллион – в британо-канадских долларах около девятисот шестидесяти четырех тысяч.

– Не буду мелочиться. Когда счет заходит за девятьсот тысяч, у меня кончается кислород. Слушай, «адекватная» моя, а ты знаешь, сколько получает профессор?

– Какое это имеет значение? Судя по тому, что я знаю о твоей профессии, один успешный проект нового искусственного существа может принести миллионы. Даже миллионы граммов золота, а не долларов. У тебя что, не было успешных проектов? Или это бестактный вопрос?

– Давай сменим тему. Где мы проведем эту ночь?

– За сорок минут мы можем добраться до Сан-Диего или за тридцать пять – до Лас-Вегаса. И там, и там есть свои плюсы и свои минусы в смысле шансов попасть в империю. Джордж, теперь, когда у меня достаточно денег, я собираюсь попасть на свою работу, и плевать мне на всех сумасшедших и фанатиков. Но я клянусь тебе чем хочешь, что, как только у меня выберется несколько свободных денечков, я тут же навещу тебя в Виннипеге.

– Может статься, что я к тому времени еще не успею вернуться в Виннипег.

– Тогда я приеду к тебе в Монреаль. Послушай, дорогой, мы обменяемся с тобой всеми нашими адресами – я ни в коем случае не хочу тебя потерять. Ты ведь не только убедил меня в том, что я человек, ты… Ты сказал, что я адекватна, – а это здорово поднимает мой дух. А теперь выбирай, потому что мне все равно: в Сан-Диего – поболтать на испанглийском, или в Вегас – поглазеть на хорошеньких голеньких девочек.

17

Мы съездили и туда, и туда, а потом отправились в Виксберг.

Оказалось, что техасско-чикагская граница закрыта с обеих сторон на всем ее протяжении, поэтому я решила попробовать сначала речной маршрут. Конечно, Виксберг принадлежит Техасу, но для моих целей его местоположение – главный речной порт рядом с империей – было весьма удобно, поскольку этот порт – главная база контрабандистов обоих государств.

Как и древняя Галлия, Виксберг делится на три части: Нижний город, порт – прямо у самой воды (нередко страдающий от наводнений) – и Верхний город, расположенный на огромном утесе примерно стометровой высоты и, в свою очередь, разделенный на Старый город и Новый. Старый город окружен полями сражений давно забытой (всеми, кроме виксбергцев!) войны. Поля эти неприкосновенны, на них запрещены любые постройки, поэтому Новый город находится за пределами этой «святой» земли и со старым его связывают лишь подземные коммуникации: туннели и метро. Верхний город сообщается с Нижним при помощи эскалаторов и фуникулеров.

Для меня Верхний город был лишь местом для сна. Мы остановились в виксбергском «Хилтоне» (двойнике беллингемского «Хилтона» и даже с точно таким же баром в холле), но приехала я сюда ради реки. Время мы проводили грустно-весело, так как Джордж знал, что я не позволю ему двинуться со мной дальше, и мы оба избегали разговоров на эту тему. Я даже не разрешала ему сопровождать меня в Нижний город и предупредила, что в любой день могу не вернуться в отель, могу даже не оставить ему записки. Когда настанет момент, подходящий для «прыжка», я «прыгну».

Нижний Виксберг – это активное, злое место, оживленное, как навозная куча. Днем полицейские появляются только по двое, ночью их вообще не сыскать. Это город мошенников, проституток, контрабандистов, мелких толкачей, оптовых наркоторговцев, фарцовщиков, сутенеров, наемных убийц, солдат удачи, вербовщиков, скупщиков краденого, педиков, нищих, подпольных хирургов, работорговцев, мерзавцев, кидал, скальперов, шортистов, спекулянтов, транссексуалов… Словом, чего только не найдешь в виксбергском Нижнем городе! Расчудесное местечко, только не забудьте сделать анализ крови, когда выберетесь оттуда.

Это единственное место, во всяком случае мне известное, где искусственное существо с такими явными «отметинами» своего происхождения, как, скажем, четыре руки, отсутствие ног, глаза на затылке, или что там еще у них бывает, – может зайти (или заползти) в бар, заказать кружку пива и не привлечь к себе или своим странностям абсолютно никакого внимания. Что же касается таких, как я, то быть искусственно созданной здесь ровным счетом ничего не значит, поскольку девяносто пять процентов представителей здешнего общества не осмеливаются ступить на эскалатор, ведущий в Верхний город.

У меня возникло огромное искушение остаться. Во всех этих изгоях было что-то такое теплое и дружелюбное, никто из них никогда не ткнул бы в меня обвиняющим пальцем… Если бы не два момента – с одной стороны, Босс, а с другой – Джордж и воспоминания о гораздо лучше пахнущих местах, – я, быть может, и осталась бы в Нижнем Виксберге и нашла бы себе подходящее занятие и применение моим способностям. «Но должен слово я сдержать, до ночи долго мне шагать», – мастер Роберт Фрост[31] понимал, отчего люди продолжают упрямо двигаться, когда им так хочется лечь и передохнуть. Одевшись так, словно я была солдатом без работы, я шлялась по набережной, навострив ушки, в поисках шкипера, который согласился бы взять на борт живой «товар». К моему разочарованию, движения по реке не было. Новостей из империи не поступало, ни одно суденышко не спускалось сюда – вниз по реке, – поэтому никому из шкиперов не хотелось рисковать и плыть вверх.

Итак, большую часть времени я просиживала в барах, попивая (в умеренных дозах) пиво и потихоньку пуская слухи о том, что согласна уплатить приличную сумму за путешествие вверх по реке. Также я внимательно просматривала рекламу – гораздо более откровенную по сравнению с калифорнийской. Здесь можно было печатать практически что угодно. Например:

Вы ненавидите свою семью?

Вы расстроены, связаны по рукам и ногам?

Вам осточертела жена (муж)?

ТАК ДАВАЙТЕ МЫ СДЕЛАЕМ ИЗ ВАС НОВОГО ЧЕЛОВЕКА!!!

Пластические операции – реориентация – смена места жительства и даже смена пола – аккуратная мокрая работа.

Свяжитесь с доктором Франком Франкенштейном.

Гриль-бар «Нежный Сэм».

Впервые в жизни я столкнулась с рекламой платного убийства. Или я что-то не так поняла?

У вас возникли ПРОБЛЕМЫ?

Нет ничего незаконного: дело не в том, что вы делаете, а в том – как! Мы располагаем самыми искусными юристами-«отмазчиками» во всем Штате Одинокой Звезды.

Фирма «Лазейки инкорпорейтед».

(Специальные тарифы для холостяков.)

Звоните НВ 10101.

Я поняла, что вызовы по номерам, начинающимся с «НВ» адресовались только в Нижний город.

Артист лимитэд.

Документы любых видов, ценные бумаги в обращении, валюта любой страны, дипломы, свидетельства о рождении, удостоверения личности, паспорта, фотографии, деловые лицензии, свидетельства о браке, кредитные карты, голограммы, аудио-видеозаписи, доверенности, постановления об амнистии, завещания, печати, отпечатки пальцев.

На все услуги с гарантией от «Ллойд ассошиэйтс»

НВ 10111.

Разумеется, все вышеназванные услуги доступны практически в любом большом городе, но их крайне редко рекламируют в открытую. Что же касается «гарантии качества», то я не очень в это верю.

Я решила не рекламировать свою проблему, ибо сомневалась, что гласное объявление может помочь в таком интимном деле, и продолжала ронять пару слов то тут, то там, в надежде на барменов, попрошаек и бандерш. Но я продолжала внимательно читать рекламные приложения – на всякий случай: вдруг что-нибудь полезное да выплывет… И набрела как-то на хоть и лично мне ненужное, но весьма интересное сообщение. Я сделала копию и, вернувшись в отель, показала ее Джорджу:

У. К. – Составь завещание.

Тебе осталось жить всего десять дней.

А. С. Б.

– Что это значит, Джордж?

– Первое, которое мы видели, давало У. К. всего лишь неделю. Прошло больше недели, и теперь у «него» в запасе десять дней. Если так будет продолжаться, У. К. умрет от старости.

– Значит, ты не думаешь, что…

– Нет, любовь моя, не думаю. Это просто шифр.

– Какой шифр?

– Да самый простейший и поэтому неподдающийся расшифровке. Первым объявлением тому, или тем, «кому положено», сообщалось, что нужно осуществить что-то под номером «семь», или ожидать чего-то в размере семи, или, наконец, сообщалось нечто под кодовым обозначением «семь». В нынешнем объявлении сообщается то же самое, под кодовым обозначением «десять». Но значения самих чисел невозможно расшифровать с помощью статистического анализа, потому что задолго до завершения процесса расшифровки код может быть сменен. Код – идиотский, а идиотский код, Фрайди, расшифровать невозможно, если тот, кто им пользуется, обладает хоть каплей здравого смысла и не слишком часто пьет из одного и того же колодца.

– Слушай, Джордж, ты говоришь так, будто сам разрабатывал или взламывал военные коды.

– Ну да, что-то в этом роде. Но понял я это не там. Самый сложный анализ кода, который когда-либо делался – и который все еще продолжается сегодня и никогда не будет завершен, – это интерпретация живых генов. Все генетические коды тоже относятся к разряду идиотских, да-да, все, но… Повторяются они столько миллионов раз, что в конце концов у нас появляется возможность отыскать и понять смысл некоторых сочетаний… Прости, что я заговорил об этом за едой.

– Да ладно, я ведь сама начала. Итак, угадать, что означает «А. С. Б.», невозможно?

– Абсолютно невозможно.

Этой же ночью прокатилась вторая волна убийств, точно по графику. Нет-нет, я вовсе не утверждаю, что тут была какая-то связь.

Они ударили ровно через десять дней после первой атаки. Впрочем, время не добавило ничего нового, и нам по-прежнему было неизвестно, какая группировка стояла за всем этим: и так называемый «Совет за выживание», и противники – «Стимуляторы» – называли именно этот срок, а что касается «Ангелов Господних», то те вообще не высказывались о времени второй волны.

Между первой волной террора и второй была разница, причем такая, которая, казалось, поможет мне кое в чем разобраться… Вернее, нам с Джорджем, когда мы обсуждали это после сообщений.

1. Никаких новостей из Чикагской империи. Тут ничего не изменилось, поскольку из империи вообще не поступало никаких сведений после сообщений о ликвидации демократов… Итого: молчание оттуда длится уже неделю, что заставляет меня здорово беспокоиться.

2. Никаких сообщений из Калифорнийской Конфедерации о втором ударе – обычные сводки новостей, и только. Примечание: через несколько часов после первых сообщений о второй волне покушений в других местах из Калифорнийской Конфедерации поступило следующее сообщение: Вождь Конфедерации «Крикун» Тамбрил после консультации со своим врачом назначил трех исполнительных регентов со всеми полномочиями по управлению страной, а сам отправился на продолжительный курс лечения в свою летнюю резиденцию «Орлиное гнездо», недалеко от Тахо. Бюллетени о состоянии его здоровья будут поступать не из Тахо, а из Сан-Хосе.

3. По поводу этого и я, и Джордж сразу сошлись в одном: «курс лечения» означал попросту бальзамирование трупа этого жалкого позера, а бюллетени о состоянии его «здоровья» будут поступать до тех пор, пока кто-то из правительственной «тройки» не перегрызет горло остальным в борьбе за власть.

4. Никаких сообщений о втором ударе во внеземном пространстве.

5. Кантон и Маньчжурия не сообщили о второй волне атак. Поправка: подобных сообщений не появилось в Виксберге, штат Техас.

6. Насколько я могу судить, во всех остальных местах террористы нанесли удары. Тут, конечно, моя информация пестрела пробелами – из четырехсот с лишним стран, входящих в ООН, некоторые фигурируют в новостях только во время полных солнечных затмений. Я не знаю, что произошло, скажем, в Уэльсе или на островах Канала, в Свазиленде или Непале или на острове Принца Эдуарда, но я не вижу причин, почему кого-то (за исключением тех, кто проживает в этих тьмутараканях) это должно волновать, – почти триста из четырехсот так называемых суверенных государств, которые голосуют в ООН, являются только цифрами в колонках статистики распределения жилья и продовольственных пайков, которые, несомненно, важны для них самих, но не имеют никакого значения в геополитическом смысле. Однако все основные страны, кроме указанных выше, испытали на себе вторую волну терроризма и сообщили об этом – за исключением тех, где такие сообщения были подвергнуты цензуре.

7. Большая часть покушений провалилась. В этом и было главное отличие первой волны от второй. В первый раз большинство убийц достали своих жертв, и большинству же убийц удалось скрыться. Теперь все получилось наоборот: большинство «мишеней» осталось в живых, а большинство террористов погибло. Очень немногих взяли живьем, и лишь единицам удалось бежать.

Этот последний пункт наконец-то избавил меня от довольно мучительного подсознательного раздражителя, здорово действующего мне на нервы последние десять дней. Что я имею в виду? За всеми этими убийствами стоял не Босс.

Почему я его подозревала? Потому что это казалось маловероятным, что доказывало возможность его участия. Почему я теперь так уверена в обратном? Потому что вторая волна оказалась полным провалом для тех, кто стоял за ней. Далее: обычные исполнители, даже рядовые «бойцы», обходятся недешево, так что наниматели ими особенно не разбрасываются. Тренированный убийца стоит по меньшей мере в десять раз дороже рядового «бойца», и он (или она – что бывает чаще) никогда не даст себя ликвидировать! Бог ты мой, это же бред! Это профессионалы, они убивают и уходят, не приводя за собой хвостов.

Тот, кто ставил это шоу, обанкротился за одну ночь.

Непрофессионально!

Значит, это был не Босс.

Но я так и не могла вычислить, кто же мог все-таки стоять за всей этой тупой клоунадой, потому что просто не видела, кто сорвал банк. Мое раннее предположение, что за все заплатила какая-то международная корпорация, кажется, было ошибочным: я не могла себе представить, чтобы хоть один из гигантов («Межпланетные перевозки», например) стал пользоваться услугами дилетантов и нанял желторотых птенцов вместо специалистов.

Однако еще труднее представить, что за этим стоит какое-то территориальное государство, пытающееся таким бредовым способом добиться мирового господства.

Что же касается разных групп фанатиков, вроде «Ангелов Господних» или «Стимуляторов», то для них это – слишком большой масштаб… И все же что-то фанатическое, что-то ненормальное за всем этим крылось… Что-то иррациональное, бессмысленное и потому мне непонятное… Впрочем, нигде ведь не написано, что я должна всегда все понимать и быть способной во всем разобраться, – трюизм, который я часто нахожу чертовски раздражающим.

На следующее утро после второго удара весь Нижний Виксберг пришел в страшное возбуждение. Стоило мне зайти в салун и кивнуть бармену, как ко мне приблизился какой-то посыльный и заговорщицки шепнул:

– Хорошие новости! «Рейдеры Рэйчел» нанимают всех… Рэйчел велела сказать это вам лично.

– Слушай, щенок, – вежливо ответила я. – Рэйчел не знает меня, а я не знаю никакую Рэйчел.

– Слово скаута!

– Ты никогда не был скаутом и вряд ли сможешь грамотно написать это слово.

– Слушай, командир, – не отставал он, – я ничего не ел с самого утра. Давай просто пройдись со мной туда, тебя ведь никто не заставляет ничего подписывать. Это прямо напротив, нам только улицу перейти.

Он и впрямь был тощий, но это могло означать лишь, что он вступил в тот переходный возраст, когда юнцы резко тянутся вверх: Нижний город – не то место, где голодают. Секунду я колебалась, и тут нашел нужным вмешаться бармен.

– Кончай, Коротышка! – процедил он сквозь зубы. – Оставь моих клиентов в покое. Не отвяжешься – перешибу хребет.

– Все в порядке, Фред, – кивнула я ему, – я зайду к тебе попозже. – Я кинула на стойку бумажку и, не дожидаясь сдачи, повернулась к юнцу. – Пошли, Коротышка.

Рекрутская контора Рэйчел оказалась намного дальше, чем «только улицу перейти», и по дороге туда еще двое посыльных вербовщика пытались отбить меня у Коротышки. Но их призывы не возымели никакого эффекта, поскольку у меня была лишь одна-единственная цель: дать тощему юнцу ухватить свой жалкий кусок.

Сержант по найму напомнила мне лосиху, которая вела бизнес в туалете дворца в Сан-Хосе. Она окинула меня равнодушным взглядом и буркнула:

– Походных шлюх сейчас не нанимаем, сладкогрудка. Но если поболтаешься тут немножко, может, я и угощу тебя парой рюмок.

– Заплати своему парню, – сказала я.

– За что ему платить? Эй, Леонард, я же предупреждала – никаких шлюх. Выкатывайся отсюда и займись делом.

Я перегнулась через стойку и схватила ее за левое запястье. В ее правой руке очень ловко появился нож. Тогда мне пришлось переменить позу: я забрала у нее нож, воткнула его в стойку прямо перед ее носом и одновременно сжала ее левую лапку посильнее.

– Можешь заплатить ему одной рукой? – осведомилась я. – Или мне нужно сломать тебе пальчик?

– Тише, тише, – ответила она, не оказывая никакого сопротивления. – Держи, Лео. – Она открыла ящик, вытащила две техасские бумажки и протянула ему. Он моментально схватил добычу и исчез.

– И это все, что ты им платишь? – спросила я, ослабив давление на ее палец. – При такой-то конкуренции, когда их на улицах пруд-пруди?

– Он получает свои настоящие комиссионные, когда вы подписываете контракт, – ответила она. – Потому что мне тоже не платят, пока я не доставлю вас живьем. А теперь, если ты не против, отпусти мою руку, она мне понадобится, чтобы оформить твои бумаги.

Я отпустила, и неожиданно у нее в руке опять сверкнул нож и двинулся ко мне. На этот раз, прежде чем вернуть ей нож, я сломала лезвие пополам.

– Не делай этого больше, – попросила я. – Пожалуйста. И тебе стоит купить перо получше. Это не «Золинген».

– Я вычту цену лезвия из твоего аванса, родная, – невозмутимо ответила она. – С той секунды, как ты вошла сюда, на тебя глядит ствол. Мне нажать на курок или мы прекратим эти игры?

Я не поверила ей, но ее предложение меня устраивало.

– Хорошо, больше никаких игр, сержант. Какие будут перспективы? Твой гонец обещал мне небо в алмазах.

– Кофе с пирожными и обычные расценки гильдии. Премия от гильдии. Контракт на девяносто дней с правом компании продлить его еще на столько же. Деревянный костюм оплачиваете пополам: половину – ты, половину – компания.

– Гонцы носятся по всему городу и предлагают оплату по расценкам гильдии плюс пятьдесят. – Это я «пальнула» втемную.

– Если так, – она пожала плечами, – мы это устроим. Каким оружием владеешь? Мы не берем новобранцев. В этот раз – не берем.

– Я дам тебе пару уроков с любым, каким ты думаешь, что владеешь. Где будут действия? Кто на прицеле?

– Мм, ты круто берешь. Хочешь записаться инструктором? Этого мне не надо.

– Где работа? Вверх по реке?

– Ты еще ничего не подписала, а хочешь секретную информацию.

– За которую я готова заплатить. – Я вытащила пятьдесят техасских «одиноких звезд» десятками и положила перед ее носом. – Куда мы отправляемся, сержант? Я куплю тебе хороший нож вместо той картонки, которую мне пришлось поломать.

– Ты – ИЧ.

– Давай не переходить на личности. Я просто хочу знать: двинемся мы вверх по реке или нет? Скажем, до Сент-Луиса.

– Хочешь записаться как сержант-инструктор?

– Что-о-о? Господи, да нет, конечно! Не ниже штабного офицера.

Мне не стоило это говорить – во всяком случае, так скоро. Хотя чины не были в ходу у Босса, я, конечно же, была старшим офицером, потому что подчинялась и докладывала лишь одному Боссу, и никому больше. Это всегда подтверждалось тем, что для всех, кроме Босса, я была «мисс Фрайди» – даже доктор Красни обращался ко мне так, пока я сама не попросила его быть попроще, – за исключением тех случаев, когда мне хочется, мм… внеуставного общения. Но я никогда не думала о своем фактическом звании, поскольку хоть надо мной нет никого старше Босса, но нет и никого подо мной. На формальной схеме субординации (никогда не видела ни одной, где бы изображалась контора Босса) я должна была быть одним из тех маленьких квадратиков, к которым тянутся стрелки от горизонтального стебля командующего – или старшего специалиста по персоналу, если вам нравится подобный бюрократизм.

– Да ну, чушь! Если ты и вытащишь это, то не из меня, а из полковника Рэйчел. Я думаю, она появится часам к тринадцати. – С этими словами она, как бы в рассеянности, потянулась к стопке купюр. Я взяла стопку первая, пошелестела банкнотами и положила их вновь на стойку, но на этот раз поближе к себе.

– Итак, давай немного поболтаем, пока она не пришла, – предложила я. – Сейчас в городе полно наборов, и, чтобы выбрать один, нужно ведь иметь какой-то резон. Так вверх по реке или нет? И как далеко? Против нас будут настоящие профи? Или местные придурки? Или городские клоуны? Это будет войсковая операция? Или быстрый налет? Или и то и другое? Давай поболтаем, как подруги, а, сержант?

Она ничего не ответила и, не шевелясь, смотрела на стопку купюр. Я добавила еще десятку и взглянула ей в глаза. Ресницы у нее дрогнули, но она не потянулась к деньгам. Через несколько мгновений я добавила еще десятку.

– Убери это с глаз долой или отдай мне, сюда могут войти, – хрипло пробормотала она.

Я взяла стопку бумажек и сунула в ее протянутую руку.

– Благодарю вас, мисс, – сказала она, и деньги моментально исчезли. – Полагаю, мы пойдем вверх по реке, и уж по крайней мере до Сент-Луиса.

– С кем будем драться?

– Вообще-то… Хотя ладно; если ты повторишь это кому-нибудь, я не только стану отрицать это, но вырежу твое сердце и скормлю его рыбам. Мы, может, и вовсе не будем драться. А может, и будем, но не в войсковых операциях. Мы будем охраной нового председателя. Я бы сказала, новоиспеченного – он только-только избран, наш «новорожденный».

Джекпот!

– Вот как? Занятно. Отчего же тогда все наемные конторы в городе рассылают гонцов в поисках новобранцев? Этот «новорожденный» председатель что – нанимает всех? Для охраны своего дворца?

– Мисс, я сама хотела бы знать. И здорово хотела бы.

– Может, мне постараться самой выяснить? Когда мы отплываем?.. – Я быстро поправилась: – Мы отплываем? Или у полковника Рэйчел имеются под рукой гравилеты?

– Мм… Черт, сколько секретной информации ты хочешь за свои вшивые семьдесят «звезд»?

Я задумалась. Ничего не имею против траты денег, но мне надо быть уверенной, что товар того стоит. Если войска двинутся вверх по реке, контрабандисты лягут на дно, по крайней мере на ближайшую неделю. Стало быть, путешествовать придется тем транспортом, который под рукой, но… Только не в качестве офицера! Я и так слишком много наболтала. Я вытащила еще две десятки и пошелестела ими.

– Сержант, а ты сама пойдешь с нами вверх по реке?

Она уставилась на банкноты, я уронила одну из них на стойку, и она моментально исчезла.

– Как же я упущу такой шанс, дорогуша? Ведь, выйдя из этой конторы, я становлюсь настоящим взводным сержантом.

Я бросила на стойку вторую бумажку, и она немедленно отправилась вслед за предыдущей.

– Слушай, – сказала я, – если я дождусь твоего полковника и переговорю с ней и если она меня возьмет, то наверняка в качестве персонального адъютанта, снабженца или тому подобного дерьма. А мне лично не нужны ни бабки, ни заботы. Что мне нужно, так это поразвлечься. Знаешь, так активно отдохнуть. Хочешь нанять тренированного рядового? Такого, которого ты сможешь произвести в капралы или даже младшие сержанты, как только строй новобранцев поредеет и тебе надо будет заполнить вакансии.

Она помрачнела.

– Этого мне только и не хватало: миллионера во взводе!

На секунду я прониклась сочувствием к этой курице – ни один сержант не захочет, чтобы у него под началом оказался бывший офицер.

– Да не буду я разыгрывать из себя миллионершу, – пообещала я, – я просто стану обыкновенным рядовым. Если не веришь, засунь меня в любой другой взвод, идет?

– У меня, наверное, с головой не в порядке, – сказала она со вздохом. – Нет, я суну тебя туда, где смогу глаз с тебя не спускать. – Она полезла в ящик, вытащила бланк с заголовком «Временный контракт» и протянула его мне. – Прочти это. Подпиши. Потом я приму у тебя присягу. Вопросы есть?

Я быстро проглядела бумагу. В основном в ней перечислялись обычные мелочи насчет казенного обмундирования, суточных, пособий по болезни, профессиональных расценок и премий – но между ними было вписано положение, согласно которому выплата аванса откладывалась на десятый день после призыва. Резонно. Для меня это являлось гарантией, что они и впрямь отправляются на опасное дело, то есть вверх по реке. У наемников главный кошмар любого казначея – дезертиры, сбежавшие с авансом. На сегодняшний день в городе столько наемных пунктов, что любой бывалый солдат-ветеран может запросто подмахнуть штук пять-шесть таких бумажонок, собрать авансы в каждом наборном пункте и отвалить в места, где растут бананы… Если контракт составлен так, что предоставляет ему такую возможность.

Соглашение заключалось лично с полковником Рэйчел Дэнверс или (в случае ее смерти или недееспособности) ее законным преемником и предусматривало выполнение подписавшим его рекрутом всех приказов полковника и тех штатных и внештатных офицеров, которых она назначает. Я, в свою очередь, давала обязательство честно сражаться и не просить пощады, согласно международному праву и военным традициям. Весь контракт был составлен так туманно, что потребовалась бы дюжина юристов из Филадельфии, чтобы разъяснить все «серые пятна»… что не имело никакого значения, потому что, когда обнаруживаются несовпадения во мнениях, лицо, подписавшее контракт, обычно получает пулю в спину.

Срок контракта, как и объявляла мне уже сержантша, составлял девяносто дней с правом полковника продлить его еще на столько же с выплатой дополнительных премиальных. Не было здесь и намека на возможность дальнейшего продления срока, и это меня насторожило. Что же это может быть за охрана политика – на шесть месяцев? А дальше – привет?! Или сержантша наврала мне, или кто-то наврал ей, а она по своей тупости не разглядела такого явного несоответствия. Ну да ладно, хватит ее допрашивать – я потянулась за ручкой со словами:

– Когда медосмотр?

– Ты шутки шутишь?

– Конечно. – Я подписала соглашение и, когда она скороговоркой зачитала присягу, которая более или менее совпадала с контрактом, сказала «клянусь».

Она придирчиво рассмотрела мою подпись и спросила.

– Джонс. А что значит «Ф»?

– Фрайди.

– Дурацкое имя. При исполнении ты – Джонс. В свободное время – Джонси.

– Как скажете, сержант. А сейчас я при исполнении или свободна?

– Еще один момент – и будешь свободна. Приказ таков: в конце аллеи Креветок есть склад с вывеской: «Ву Фанг и братья Леви, инкорпорэйтед». Быть там к четырнадцати ноль-ноль, готовой к отправке. Входить через заднюю дверь. От настоящего момента до указанного времени вы свободны и должны уладить все свои личные дела. О зачислении на службу вы можете сообщать кому угодно, но вам строго запрещается под угрозой дисциплинарного взыскания высказывать какие-либо предположения относительно характера задания, которое вы будете выполнять. – Она так быстро произнесла последние фразы, словно это была ускоренная магнитофонная запись. – Деньги на еду нужны? Ах да, о чем это я… Конечно не нужны… Так, это все, Джонси. Рада, что ты в нашей команде! Мы прекрасно проведем время. – И она поманила меня к себе.

Я зашла за стойку и подошла к ней. Она обвила рукой мои бедра, подняла на меня глаза и улыбнулась. Про себя я пожала плечами, поскольку решила, что сейчас не время обижать моего взводного сержанта, улыбнулась в ответ, наклонилась и поцеловала ее в губы.

Совсем неплохо. Дыхание у нее было свежее.

18

Экскурсионное судно «Махнем к М’Лу» пахло эпохой Марка Твена, и путешествие оказалось еще более занятным, чем я предполагала, – три пассажирские палубы, четыре «шипстоуна», по два на каждый двигатель. Но корабль был здорово перегружен, и мне казалось, что легчайший ветерок играючи утопит это корыто. Наш «линкор» был не единственным – в нескольких корпусах впереди нас виднелась «Миртл Т. Хэншоу», буравившая реку со скоростью как минимум узлов двадцать. Я думала о скрытых под водой корягах и надеялась, что их радар/сонар справится с такой задачей.

На «Миртл» плыли «Герои Аламо», полковник Рэйчел находилась там же и командовала обоими соединениями – это подтвердило окончательно все мои подозрения. Такая усиленная бригада просто не могла предназначаться для дворцовой охраны. Полковник Рэйчел явно готовилась к войсковым операциям. Вполне возможно, что на берег нам придется высаживаться под огнем противника.

Нам еще не выдали оружия, и все рекруты оставались в штатском, – видимо, это означало, что полковник не ожидала немедленных действий, и это совпадало с моей информацией, полученной от сержанта Мэри Гамм, что мы двинемся вверх по реке, по крайней мере до Сент-Луиса… Ну а вся остальная ее болтовня – будто мы станем охраной новоиспеченного председателя – указывала на то, что мы пройдем весь путь до столицы, если…

Если новый председатель на самом деле находится в правительственной резиденции. Если Мэри Гамм знает, о чем говорит. Если кто-то не развернул назад реку, пока я не смотрела. Слишком много «если», Фрайди, и слишком мало данных. Одно я знала наверняка: что наше суденышко должно вот-вот пересечь границу империи… То есть на самом деле я уже не знала, по какую сторону границы мы находимся в данный момент и как это сейчас определить. Но я не очень-то беспокоилась, поскольку планировала без соблюдения формальностей уволиться из «Рейдеров Рэйчел», как только мы окажемся где-нибудь невдалеке от штаб-квартиры Босса, – желательно, до начала всяких военных операций. У меня хватило времени более или менее изучить этих «коммандос», и я была твердо уверена в том, что меньше чем за шесть недель жесткой полевой подготовки, причем с помощью очень крутых сержантов и инструкторов, их не привести в подобие боевой готовности. Слишком много новобранцев, слишком мало кадровых военных.

Все новобранцы числились ветеранами… но я не сомневалась, что многие из них – обыкновенные деревенские девчонки, сбежавшие от скуки из дому, некоторым было от силы лет пятнадцать. Может, внешне они и выглядели старше, как гласит старая поговорка: «Когда они достаточно большие, они достаточно взрослые», – но, чтобы стать солдатом, нужно не только набрать вес в шестьдесят килограммов.

Бросать такое «войско» в дело равносильно самоубийству. Но меня это мало беспокоило. С животом, набитым бобами, я уселась на корме, откинувшись на бухту такелажа, и принялась наблюдать закат и переваривать мой первый солдатский ужин (если это можно назвать ужином), от души надеясь на то, что «Махнем к М’Лу» пересекает или уже пересекла границу с Чикагской империей.

– Прячетесь, рядовая? – раздался за моей спиной голос.

Я узнала этот голос и, повернув голову в его сторону, ответила:

– Как можно, сержант? У меня и в мыслях такого не было.

– Расслабься. Я просто задала себе самой вопрос: «Куда бы свалила, если бы была опытным сачком?» – и нашла тебя здесь. Так что не бери в голову, Джонси. Ты выбрала себе место?

Я этого еще не сделала, поскольку выбор был велик, но все варианты одинаково поганые. Большинство коммандос разместились в пассажирских каютах – по четверо в каждой двухместной и по трое в одиночных. Но наш взвод с еще одним должен был спать в обеденном салоне. Я не видела преимуществ в том, чтобы застолбить место за капитанским столом, поэтому не стала ввязываться в свалку. Выслушав это объяснение, сержант Мэри Гамм кивнула и сказала:

– Верно. Когда возьмешь себе одеяло, не оставляй его, чтобы застолбить место, кто-нибудь обязательно сопрет. Тут за кубриками, рядом с кладовой, есть комната стюарда – она моя. Хоть она и на одного, но с широкой койкой. Кинь свое одеяло туда, увидишь, там тебе будет удобнее, чем на палубе.

– Очень мило с вашей стороны, сержант! – (Как, интересно, мне отмазаться от этого? Или, может, расслабиться и принять как неизбежное?)

– Зови меня «Сардж». И Мэри, когда мы одни. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Фрайди.

– Да, Фрайди. А что, довольно мило, если задуматься… – (Мы молча смотрели, как последний медно-красный кусочек солнца исчезает за горизонтом у нас за кормой. «М’Лу» повернула на восток, следуя изгибам русла реки.) – Кажется, она вот-вот зашипит и выпустит пары, – задумчиво проговорила Мэри.

– Сардж, у тебя душа поэта.

– Я часто думала, что смогла бы. Я имею в виду – писать стихи. Ты слышала приказ? Насчет маскировки?

– Не зажигать огонь, не курить снаружи. Не зажигать свет внутри, кроме как в полностью зашторенных каютах. Нарушители будут расстреляны на рассвете. Меня это не колышет, Сардж, потому что я не курю.

– Не совсем точно. Нарушители не будут расстреляны, они будут молить Бога, чтобы их просто расстреляли. Ты что, совсем не куришь, дорогая? Даже не затянешься травкой с подружкой?

(Сдавайся, Фрайди!)

– Ну, это же не называется «курить», это так… Чтобы развлечься.

– И я так считаю. Я, конечно, не шляюсь постоянно с задурманенной башкой, но побаловаться травкой, когда у тебя и у подружки подходящее настроение, – это ничего. Ты ведь того же мнения?

Она уселась на палубу рядом со мной и обняла меня.

– Сардж! То есть я хочу сказать, Мэри… Пожалуйста, не надо. Сейчас еще не очень темно – и кто-нибудь может нас засечь.

– Ну и что? Кого это трогает?

– Меня. Мне это действует на нервы и не дает расслабиться.

– Ну, в нашем походе это пройдет. Ты что, первый раз? Я хочу сказать – с девчонкой?

– Ну… Мэри, ради бога, не надо допроса. И пусти меня, пожалуйста. Извини, но это действует мне на нервы. Я имею в виду – здесь. В любой момент ведь кто-то может выскочить из-за кубриков и напороться на нас.

Она хмыкнула, убрала руку и поднялась.

– Вообще-то, это даже мило, что ты такая стеснительная. Ладно, у меня припасена бутылочка «Черной Омахи» специально для та…

Небо озарилось ослепительным светом. Следом раздался грохот! В том месте, где находилась «Миртл», воздух наполнили обломки.

– О господи!

– Мэри, ты умеешь плавать?

– Что? Нет…

– Прыгай за мной, я поддержу тебя на воде. – Я прыгнула с левого борта так далеко, как только могла, сделала десяток мощных гребков, чтобы отойти подальше, потом перевернулась на спину. Голова Мэри Гумм виднелась на фоне неба.

Это было последнее, что я увидела, перед тем как «Махнем к М’Лу» превратилось в ослепительную вспышку.

На этом участке Миссисипи ее восточный берег отвесный и скалистый, а западный – пологий, еле видный, километрах в десяти-пятнадцати. Конкретное местоположение реки между этими двумя берегами может быть очень субъективным вопросом – а часто и юридическим вопросом, потому что река меняет русло и пережевывает права собственности.

Река здесь может течь в любом направлении, что на север, что на юг. Ну ладно, на юг вероятность в два раза выше. На закате мы двигались на запад. «Махнем к М’Лу», двигаясь вверх по реке, оставило закат за кормой. Но во время захода солнца судно повернуло влево, видимо войдя в канал, текущий на север, – я отметила, что красно-оранжевые краски заката пылали с левого борта. Вот почему я прыгнула в воду с левого борта.

Как только я коснулась воды, первым моим рефлекторным импульсом было отплыть как можно дальше. Следующей реакцией – посмотреть, последовала ли за мной Мэри. Честно говоря, я не очень рассчитывала на это, потому что люди – я имею в виду «настоящие» – редко могут соображать так быстро. Я увидела, что она все еще на борту, смотрит на меня. Потом произошел второй взрыв, и было уже слишком поздно. Мне на секунду стало немного жаль Мэри – она была далеко не худшим экземпляром своей породы, – а потом я выкинула ее из головы. У меня были свои проблемы.

Проблема первая – не напороться на обломки судна. Я нырнула под воду. Вообще-то, я могу плыть под водой около десяти минут, хотя и страшно не люблю этого делать. Сейчас я выжала из себя все, и мои легкие почти разрывались, когда я вынырнула. Это было достаточно долго – было темно, но обломков рядом со мной, похоже, не было. Возможно, кто-то и уцелел и теперь болтался на воде, но я не слышала никаких звуков и не собиралась искать никого (кроме Мэри, но ее найти было невозможно), поскольку я не была экипирована, чтобы кого-то спасать, даже себя.

Я огляделась по сторонам, увидела остатки заката и поплыла в ту сторону. Через некоторое время я его потеряла. Тогда я перевернулась на спину и стала смотреть на небо. По небу плыли рваные облака, Луны не было видно, но вскоре я нашла Арктур, потом обеих Медведиц, а потом и Полярную звезду. Итак, у меня появился север. Я чуть-чуть изменила направление и поплыла на запад. Плыла я на спине, потому что на спине, если не дергаться, можно плыть вечно (и еще пару лет в придачу) и совершенно не уставать при этом. На спине не бывает проблем с дыханием, а если почувствовал усталость, можно просто лежать на воде, чуть шевеля пальцами, пока не отдохнешь. Я никуда не торопилась; я просто хотела добраться до империи со стороны Арканзаса.

Но еще важнее было не дать течению отнести меня назад в Техас.

Задача: как сориентироваться ночью на реке в пару километров шириной без карты, если нужно достичь западного берега, которого вы не можете видеть… не сместившись при этом на юг.

Невозможно? А если при этом Миссисипи извивается, будто змея со сломанным позвоночником? Но «невозможно» – это не то слово, которое следует употреблять в отношении реки Миссисипи. Тут есть одно место, где можно сделать три коротких пеших перехода общей протяженностью менее девяноста метров, спуститься вниз по реке в два приема на тридцать километров и в итоге оказаться в ста километрах с лишним вверх по реке.

Итак, карты нет, увидеть, куда плыть, невозможно. Я знала твердо одно: я должна плыть на запад и ни в коем случае – на юг. И вот что я сделала: я продолжала лежать на спине, тихонько плыть по течению и внимательно смотреть на звезды, чтобы выдержать курс на запад. Сказать точно, на сколько меня сносит на юг по течению, было трудно, и единственное, на что я рассчитывала, – это, что, если (и когда) река свернет на юг, я, плывя на запад, упрусь в берег на стороне Арканзаса.

Так и случилось. Через час, а может, и через два – в общем, много воды утекло, – когда Вега высоко поднялась на востоке, но была все еще далека от меридиана, я поняла, что слева надо мной нависает берег. Я сверилась, поправила курс на запад и продолжала плыть. Вскоре головой я задела корягу, перевернулась, ухватилась за нее, встала на дно и, осторожно обходя другие коряги, пошла к берегу. Выбраться на берег было несложно, потому что в этом месте он был всего полметра высотой. Единственной проблемой был толстый и рыхлый слой грязи. Но я справилась, вылезла наверх и огляделась вокруг.

Темень стояла полная, светились по-прежнему лишь звезды в небе. Отличить темную полосу воды от такой же темной полоски прибрежных кустов можно было лишь по отражающимся в воде звездам. Куда двигаться? Полярная звезда теперь была скрыта облаками, но Большая Медведица подсказала мне, где она должна быть, и это подтвердили Спика, вспыхивающая на юге, и Антарес на юго-востоке.

Звезды подсказывали мне, что двигаться на запад – значит прямо в темную полосу кустов. Бррр… Но единственная альтернатива – обратно в реку и… завтра я окажусь в Виксберге. Ну нет, благодарю покорно. Я двинулась в сторону кустов.

Я пропущу несколько следующих часов. Может, это была и не самая длинная ночь в моей жизни, но что самая унылая – несомненно. Конечно, на Земле полно куда более густых и опасных джунглей, чем леса и кустарники в бассейне нижней Миссисипи, но у меня нет ни малейшего желания осваивать их без мачете (или хотя бы скаутского ножа). Большую часть времени я потратила на то, что возвращалась по собственным следам, говоря себе: «Нет, тут не пройти, как бы мне обойти это место? На юг? Ни за что! Как мне обойти это с севера?» Путь мой был так же извилист, как русло реки, из которой я выбралась. Двигалась я со скоростью, дай бог, один километр в час, а может, и меньше – каждые несколько метров приходилось останавливаться и смотреть на звезды, чтобы не сбиться с пути.

Меня атаковали мухи, москиты, комары, какие-то злобные твари, о существовании которых я никогда не подозревала. Дважды под ногами проползали змеи, – может, это были мокасиновые змеи, но я не стала проверять. Бесчисленные потревоженные птицы кричали десятками разных голосов – иногда они взлетали прямо мне в лицо, к нашему обоюдному неудовольствию. Под ногами была сплошная грязь, то по щиколотку, то по колено, и в ней все время попадалось что-то, обо что можно споткнуться. Раза три или четыре я выходила к открытой воде. Каждый раз я продолжала двигаться на запад, и, когда вода становилась достаточно глубокой, я плыла. Как правило, вода была стоячая, но один раз мне почудилось слабое течение; возможно, я попала в какой-то канал или маленький приток Миссисипи. Однажды мимо меня проплыло что-то очень большое. Гигантский сом? Но они, по-моему, обычно лежат на дне… Аллигатор? Но они, насколько мне известно, вообще здесь не водятся. Может, это чудище Лох-Несс вышло на прогулку? Не знаю, я его не видела, потому что, как только почувствовала, буквально взвилась в диком прыжке над водой и очутилась на суше.

Примерно через восемьсот лет после потопления «Миртл» и «М’Лу» наступил рассвет.

В километре к западу от меня виднелся высокий арканзасский берег. Я испытала настоящий триумф.

Кроме этого, я испытывала дикий голод, усталость, зуд от укусов насекомых, почти невыносимую жажду и полную уверенность, что я выгляжу как пугало.

Пятью часами позже, в качестве гостьи мистера Эйзы Хантера, я сидела в его фургоне «Студебекер», запряженном парой симпатичных мулов, мы подъезжали к небольшому городку под названием Эдора.

Поспать мне не удалось, но все остальное в доме Хантеров я получила – еду, питье, возможность умыться и привести себя в относительный порядок. Увидев меня, миссис Хантер всплеснула руками, одолжила мне расческу и накормила завтраком: яичницей, зажаренной с кусками домашнего бекона, толстыми и жирными, кукурузным хлебом, маслом, сорго, молоком, кофе, приготовленным в котелке и сдобренным яичной скорлупой. Чтобы как следует оценить кулинарные способности миссис Хантер, советую вам проплавать всю ночь по Миссисипи, чередуя заплывы с пробежками по колено в грязи по прибрежным зарослям кустарника. Амброзия!

Завтракала я, завернувшись в ее халат, потому что она настояла на том, что выстирает мой испачканный комбинезон, – когда пришло время прощаться, он был почти сухой и я выглядела почти респектабельно.

Я не предлагала Хантерам денег. Среди настоящих людей встречаются такие, у которых мало что есть, но они богаты достоинством и самоуважением. Их гостеприимство не продается и не покупается, равно как и их щедрость. Я еще только учусь распознавать людей, у которых есть эта черта характера, но с Хантерами ошибиться было невозможно.

Мы пересекли Мейкон-Байю, и дорога уперлась в широкую трассу. Мистер Хантер, остановив мулов, слез со своего сиденья, обошел повозку и подошел с моей стороны.

– Мисс, – сказал он, подавая мне руку, – я буду очень признателен, если вы сойдете здесь.

Опершись на его руку, я спустилась на землю и спросила:

– Что-нибудь случилось, мистер Хантер? Я обидела вас?

– Нет, мисс, – помолчав, ответил он, – совсем даже нет. – Он замялся. – Вы рассказали нам, что ваша лодка напоролась на корягу.

– Ну да, а что?

– Да, мисс, коряги на реке – это мерзкая штука. – Он помолчал, а потом добавил: – Вчера вечером, когда солнце уже почти зашло, что-то плохое произошло на реке. Да, два взрыва недалеко от Кентукки-Бенд. Очень сильные взрывы. Мы видели их из дома. И слышали…

Он опять умолк. Я тоже молчала. Мое объяснение о том, как я попала сюда и почему у меня такой (прискорбный) вид, было, конечно, шито белыми нитками. Но что еще могла я сказать им? Разве что придумать историю о летающей тарелке.

– У моей жены и у меня, – продолжал мистер Хантер, – никогда не было неприятностей с имперской полицией. И мы не хотели бы их иметь. Поэтому, если вы чуть-чуть пройдетесь пешком вот по этой трассе налево, вы попадете в Эдору. А я переверну свою упряжку обратно и покачу к себе домой.

– Понимаю, мистер Хантер. Хотела бы я знать, как мне отплатить вам и миссис Хантер за все, что вы для меня сделали.

– Очень просто.

– Просто? – (Он что, имеет в виду деньги? Ну нет, не может быть!)

– Когда-нибудь вам повстречается кто-то, кому будет нужна ваша протянутая рука. Так протяните ее и вспомните нас.

– О!.. Я так и сделаю. Я сделаю это, можете быть уверены!

– Только не надо уведомлять нас об этом письмом. Людей, получающих письма… издалека… их обычно берут на заметку, а нам с женой не хотелось бы, чтобы нас замечали.

– Понимаю. Я сделаю это и буду думать о вас. Не один раз.

– Это хорошо. Хлеб, пущенный по водам, всегда возвращается обратно[32], мисс. Миссис Хантер просила передать вам, что она будет молиться за вас.

Мои глаза стали мокрыми так внезапно, что я потеряла его из виду.

– О… пожалуйста… Пожалуйста, передайте ей, что я буду поминать ее в своих молитвах и… буду молиться за вас обоих! – (Никогда в жизни я не молилась, но… помолюсь. За Хантеров!)

– Сердечно вам благодарен. Я передам ей. Мисс, могу я дать вам один совет, так, чтобы вы не обиделись?

– Конечно. Мне сейчас очень нужен хороший совет.

– Вы не собираетесь надолго остаться в Эдоре?

– Нет. Мне нужно на север.

– Да, вы говорили. Так вот, Эдора – это просто полицейский участок и несколько магазинов. Лейк-Виллидж находится дальше, но зато там останавливаются гравилеты «Грейхаунд»[33]. Это около двенадцати километров отсюда, если вы пойдете по трассе направо. Если вы сможете пройти такое расстояние до полудня, вы успеете на дневной рейс. Правда… идти далековато, и денек сегодня выдался жаркий.

– Я успею.

– На «Грейхаунде» вы сможете добраться до Пайн-Блаффа, даже до Литтл-Рока. Гмм… Только это стоит денег.

– Мистер Хантер, вы были более чем добры. У меня с собой кредитная карточка, и я могу заплатить за автобус.

Я действительно была не в форме после плавания и ползания по грязи, но все кредитки, удостоверения личности, паспорт и наличные лежали в водонепроницаемом кошельке на поясе, который мне дала Жанет тысячу световых лет назад. Ничего не намокло – когда-нибудь я расскажу ей об этом.

– Это хорошо. Я просто хотел предупредить. И еще одно. Местные ребята здесь, как правило, не суют нос в чужие дела. Если вы пойдете себе прямо на станцию и сядете в гравилет, те несколько приставучих, которые все же есть в округе, вряд ли успеют вам… надоесть. Может быть. Так что до свидания, и желаю вам удачи.

Я попрощалась с ним и пошла по трассе направо. Хотела было поцеловать его на прощание, но… Мистер Хантер был не из тех, с кем посторонняя женщина могла позволить себе такие вольности.

Я успела на дневной рейс и в 12:52 была в Литтл-Роке. Когда я добралась до станции метро, на север отправлялась прямая экспресс-капсула. Через двадцать одну минуту очутилась в Сент-Луисе. Прямо на станции, в кабинке с терминалом, набрала контактный код Босса, чтобы договориться о транспортировке в штаб-квартиру.

Мне ответил голос:

– Набранный вами номер не обслуживается. Оставайтесь на линии, и оператор… – Я быстро нажала на кнопку отключения и еще быстрее вышла из кабины. Потом я побродила по подземной части города, делая вид, что разглядываю витрины магазинов, а на самом деле все дальше уходя от станции.

Отойдя на порядочное расстояние от той кабинки, я нашла общественный терминал в торговом центре. Когда голос повторил: «Набранный вами номер не…» – я нажала на кнопку, но голос не прервался. Тогда я быстро опустила голову, упала на колени, выползла из кабинки и поспешила убраться. Выглядела я при этом наверняка подозрительно, что я ненавижу, но, возможно, избежала фотографирования через терминал, что было бы катастрофой.

Несколько минут ушло на то, чтобы как следует затеряться в толпе. Окончательно уверившись в том, что за мной никто не следит, я спустилась на один уровень ниже, зашла на городскую станцию местного сообщения и поехала в Восточный Сент-Луис. В запасе у меня был еще один код – для сверхчрезвычайных обстоятельств, но я не собиралась им пользоваться без соответствующих приготовлений.

Новая тайная штаб-квартира Босса была в шестидесяти минутах езды отсюда, но где именно – я не знала. Я говорю о месте с такой уверенностью, потому что, когда меня отправили на курс переподготовки, полет на гравилете занял ровно шестьдесят минут. Когда я возвращалась – те же шестьдесят минут. Когда я уезжала в отпуск и попросила отвезти меня к капсуле на Виннипег, то была доставлена в Канзас-Сити ровно за шестьдесят минут. Только вот гравилеты были такие, что у пассажира не было ни малейшей возможности разглядеть хоть что-нибудь снаружи. По законам геометрии, географии и исходя из того, на что, в принципе, способен гравилет, новая штаб-квартира Босса должна располагаться где-то недалеко от Де-Мойна, но в данном случае это «где-то» охватывает круг с радиусом километров в сто. Я никогда не старалась угадать, где находится база, как не старалась угадать, кто из нашей команды в курсе. Знали лишь те, кто «по особому распоряжению», а гадать о том, как Босс устраивает свои дела, – пустая трата времени.

В Восточном Сент-Луисе я купила легкий плащ с капюшоном и, в магазине сувениров, латексную маску, постаравшись выбрать самую нейтральную. Потом постаралась выбрать терминал самым случайным образом. Хоть я и не была уверена, но у меня возникли сильные подозрения, что Босс подвергся нападению еще раз, причем в этом случае проиграл схватку. Единственная причина, по которой я не запаниковала, заключалась в том, что меня обучили не паниковать, пока чрезвычайная ситуация не закончилась.

В маске и под капюшоном я набрала последний резервный код. Результат – прежний, а терминал опять не отключился при повторном нажатии клавиши. Я повернулась спиной к камерам, скинула маску, бросила ее на пол, спокойно вышла из кабинки, медленным шагом завернула за угол, на ходу сбросила плащ, скомкала его, швырнула в урну и вернулась в Сент-Луис – расплатившись кредиткой для проезда в Канзас-Сити. Часом ранее в Литтл-Роке я использовала ее без колебаний, но в то время у меня не было подозрений, что с Боссом что-то случилось. На самом деле я придерживалась «религиозного» убеждения, что с Боссом ничего не может случиться («религиозный» в данном случае обозначает «абсолютная вера без доказательств»).

Но теперь мне пришлось действовать, исходя из предположения, что с Боссом действительно что-то произошло, то есть брать в расчет, что моя сент-луисская карточка «Мастеркард», (выписанная на кредит Босса, а не на мой) может засветить меня в любой момент. Она вполне могла быть уничтожена, стоило мне всунуть ее в автомат при расплате за какую-нибудь покупку. Однако этого не случилось.

Через пятнадцать минут (и четыреста километров) я очутилась в Канзас-Сити. Не выходя из здания вокзала, запросила местную справочную о маршруте Канзас-Сити – Омаха – Сиу-Фолз – Фарго – Виннипег. Мне было сообщено, что до приграничной Пембины – пожалуйста, а дальше – «ни-ни». Через пятьдесят шесть минут я была на границе с Британской Канадой, к югу от Виннипега. Стоял все еще ранний полдень. Десятью часами раньше я выбиралась из болота на левом берегу Миссисипи, прикидывая, добралась ли я до империи, или, не дай бог, меня снесло течением обратно в Техас.

Теперь меня гораздо больше волновало прямо противоположное: как выбраться из империи? До сих пор мне удавалось хоть на полшага, но опережать имперскую полицию, но у меня больше не было никаких сомнений в том, что они хотят со мной побеседовать. Я с ними беседовать не хотела, потому что слышала рассказы о том, как они проводят расследования. Те парни, которые меня уже допрашивали в этом году, были, прямо скажем, не очень-то нежны, но… Имперская полиция просто-напросто выжигала у подследственных мозги.

19

Четырнадцать часов спустя я была лишь в двадцати пяти километрах к востоку от того места, где мне пришлось покинуть подземку. Час из этих четырнадцати ушел у меня на покупки, почти час – на еду, более двух часов – на консультацию со специалистом, шесть сладких часов – на сон, и почти четыре – на осторожное продвижение на восток, вдоль границы, не приближаясь близко к пограничному ограждению. С рассветом я приблизилась к забору вплотную и пошла вдоль него, обычный скучающий ремонтник.

Пембина – это просто деревня. Поэтому, чтобы найти специалиста, мне пришлось быстренько смотаться на местной капсуле в Фарго. Мне нужен был специалист вроде тех, что работают в «Артист лимитэд» в Виксберге, только в империи подобные предприниматели обходятся без рекламы, поэтому, чтобы его найти, понадобились время и некоторые расходы. Его офис располагался в центре города, недалеко от Мэйн-авеню и Университетского проспекта, – разумеется, под прикрытием вполне традиционного бизнеса, его было нелегко обнаружить.

На мне по-прежнему был выцветший голубой комбинезон из неоджинсовой ткани, в котором я нырнула с «Махнем к М’Лу» – не потому, что он мне очень нравился, а потому, что голубой комбинезон из грубой ткани – это самый неприметный костюм для персоны любого пола, какой только можно придумать. Он сойдет и на Эль-5, и в Луна-Сити, где чаще можно увидеть разве что монокини. Добавьте к нему шарф, и – добропорядочная домохозяйка вышла за покупками. Возьмите «дипломат», и вы – респектабельный бизнесмен. Возьмите в руки шляпу с медяками, и вы – патентованный попрошайка. Его трудно выпачкать, легко чистить, на нем не бывает складок и ему нет износа, поэтому он идеальная одежда для курьера, желающего оставаться в тени, не имеющего возможности тратить время на переодевания и охоты таскать с собой тяжелый багаж.

К этому комбинезону я добавила лишь засаленную кепку с пришпиленным к ней значком «моего» профсоюза, хорошо подогнанный пояс со связкой старых, но вполне пригодных инструментов и повесила на одно плечо «патронташ» с запасными звеньями ограды, а на другое – паяльник для их установки.

Вся моя экипировка была подержанной, включая и перчатки. В правом набедренном кармане, застегнутом на молнию, лежал старый кожаный бумажник, а внутри его – удостоверение личности, из которого явствовало, что я – Ханна Дженсен из Мурхеда. Изношенная газетная вырезка подтверждала, что в школе я была чирлидером. Захватанная карточка Красного Креста сообщала, что у меня первая группа крови, резус-фактор положительный, подгруппа 2 (что соответствовало действительности), но проставленные даты свидетельствовали, что я пренебрегала посещением донорского пункта уже шесть с лишним месяцев. Прочие бытовые мелочи дополняли образ Ханны и придавали ему глубину. У нее была даже карточка «Виза», выданная «Мурхэд сэйвингс энд Лоан компани», но на ней я сэкономила Боссу как минимум тысячу крон: так как я не собиралась ею пользоваться, на ней не было невидимого магнитного кода, без которого любая кредитная карточка – не более чем кусок обычного пластика.

Итак, настало утро, и у меня, по моим подсчетам, было максимум три часа на то, чтобы пересечь заграждение, – никак не больше, поскольку через три часа должны приступить к работе настоящие ремонтники, а встречаться с ними не входило в мои планы. Да, до их появления Ханна Дженсен должна исчезнуть… возможно, с тем чтобы вечером вернуться для последней попытки. Сегодня настал день моего банкротства – я истратила всю наличность в кронах. Правда, у меня оставалась еще моя имперская кредитная карточка, но… Я всегда проявляла крайнюю осторожность с электронными ищейками. Что, если три мои вчерашние попытки дозвониться Боссу по одной и той же карте нарвались на какую-нибудь подпрограмму, которая могла меня опознать? Кажется, я тут же прекратила использовать ее для оплаты проезда на метро, но… Удалось ли мне избежать всех электронных ловушек? Не знаю, да и не очень стремлюсь узнать, а просто хочу пролезть сквозь этот забор.

Я неспешно фланировала вдоль него, с трудом сдерживая желание выпасть из образа и прибавить ходу. Мне нужно было место, где я могла бы пройти через «забор» так, чтобы меня никто не заметил, невзирая на тот факт, что по обе стороны от ограды шла выжженная полоса шириной пятьдесят метров. Да, это следовало принять как должное или, во всяком случае, неизбежное. Что мне было нужно, так это линейка деревьев или кустов вдоль «полосы», наподобие нормандских живых изгородей.

Но в Миннесоте не бывает нормандских живых изгородей.

В северной Миннесоте вообще почти нет деревьев – по крайней мере, их нет на том участке границы, на котором находилась я. Я стояла, уставясь на кусок «забора», и старалась убедить себя, что широкая полоса открытого пространства ничем не отличается от зарослей кустарника, когда никого нет поблизости. Мне это почти удалось. Я сделала шаг вперед и… В этот момент вдали показался полицейский гравилет, медленно летящий на запад вдоль «забора». Я дружески помахала им рукой и продолжила тащиться на восток.

Они сделали небольшой круг, развернулись и сели метрах в пятидесяти от меня. Я повернулась и пошла им навстречу. Сначала вылез патрульный офицер, за ним – пилот, и по их униформе я распознала («Черт! Черт! Чтоб вас!..») не провинциальную полицию Миннесоты, а имперскую.

– Что ты здесь делаешь в такую рань? – резким тоном обратился ко мне патрульный. Я ответила ему так же резко:

– Я работала, пока вы мне не помешали.

– Какого черта? Здесь до восьми никого не должно быть.

– Посмотри новости, здоровяк, – любезно возразила я. – Так было на прошлой неделе. Теперь мы пашем в две смены. Первая заступает с рассветом, а вторая сменяет нас в полдень и работает, пока не стемнеет.

– Но нас никто не уведомлял.

– А ты ждал личного послания от суперинтенданта? Назови мне номер твоего значка, и я передам ему твои пожелания.

– Закрой ротик, шлюшка. Тут что-то не так… Ты, пожалуй, прокатишься с нами.

– Валяйте, я хоть отдохну… пока ты объясняешь начальству, почему этот участок не починен.

– Ладно, хватит. – И они полезли обратно в гравилет.

– Эй, ребята, у вас нет с собой травки? – окликнула я их.

– Мы не балуемся этим на дежурстве, – буркнул пилот, – и ты не вздумай.

– Сопляк, – вежливо ответила я.

Пилот хотел что-то ответить, но патрульный захлопнул люк, и они взмыли вверх – прямо над моей головой, так что я вынуждена была пригнуться. По-моему, я им не понравилась.

Я вернулась к «забору», отметив про себя, что Ханну Дженсен вряд ли можно назвать истинной леди. Не стоило так грубо обходиться с легавыми только лишь оттого, что они такие поганые твари. В конце концов, тараканы, вши и гиены тоже должны как-то жить, хотя, честно говоря, не понимаю зачем.

Во время нашего любезного диалога я пришла к заключению, что мой план не очень хорошо продуман, – Босс его бы не одобрил. Пересекать «забор» средь бела дня – слишком рискованно. Лучше как следует выбрать местечко, затаиться где-нибудь до ночи, а потом вернуться. Или провести ночь, обдумывая план № 2, – нырок под «забор» на Розовой реке.

Меня не очень-то прельщал этот план № 2. Нижнее течение Миссисипи было сравнительно теплым, но водичкой в здешних северных речках можно взбодрить и мертвеца. Позавчера я проверила это в Пембине – брррр! Это на самый крайний случай.

Итак, выбрать участок заграждения, решить, как именно попасть на другую сторону, потом отыскать какую-нибудь рощицу или кустарник, зарыться в теплые листья и дождаться темноты. Отработать каждое движение, чтобы пройти сквозь этот «забор», как струя сквозь снег. Я подняла глаза и столкнулась с еще одним ремонтником – мужчиной.

Когда сомневаешься, атакуй.

– Какого черта ты тут делаешь, придурок?

– Я обхожу «забор». Мой участок. А вот ты что тут делаешь, сестренка?

– О господи, да какая я тебе сестренка? Ты перепутал участок или перепутал смены. – К своей досаде, я заметила на его новехонькой робе болтающийся уоки-токи. Что ж, я ведь совсем недавно занялась такой работой и на этом поприще всего лишь подмастерье.

– Черта с два! – возразил он. – По новому графику – я заступаю с рассвета и сменяют меня в полдень. Может, ты и должна меня сменить? Да, скорее всего, так, и ты просто пришла раньше. Сейчас я свяжусь с начальством, и мы все уладим.

– Валяй, – сказала я, подходя ближе.

Он заколебался и начал было:

– Впрочем, может быть, лучше я… – но договорить не успел, потому что я не колебалась.

Мне не хочется, чтобы читатель этих мемуаров подумал, будто я убиваю каждого, с кем у меня возникают какие-то разногласия. Я даже не сделала ему больно, разве что временно и не очень сильно – просто усыпила ненадолго, правда без предупреждения. Скотчем, болтавшимся у меня на поясе, связала ему ноги и руки. Будь у меня под рукой медицинский пластырь, заклеила бы ему рот, но у меня была только двухсантиметровая лента, а для меня гораздо важнее было пройти через «забор», чем мешать ему взывать о помощи к кроликам и койотам. Не тратя времени даром, я занялась делом.

Паяльником, пригодным для починки «забора», можно и разрезать «забор», но мой паяльник был немного лучше, чем обычный, – я купила его в одном магазинчике в Фарго, зайдя с заднего входа (еще одно преступление). Это был не оксиацетиленовый паяльник, каким он казался, а лазер для резки стали. За две секунды я проделала дыру, вполне достаточную для Фрайди, и уже собралась было нырнуть, как сзади послышалось:

– Эй, возьми меня с собой!

Я заколебалась. Он принялся бессвязно, но настойчиво твердить, что он так же хочет скрыться от имперских легавых, как и я, и… «Ради бога, развяжи меня!»

То, что я потом сделала, по глупости может сравниться лишь с поступком жены Лота. Я достала нож, разрезала ленту, связывающую его по рукам и ногам… нырнула в проделанную моей игрушкой дыру и пустилась бежать. Я не стала ждать и смотреть, последовал он за мной или нет.

В полукилометре к северу от меня виднелась роща, и я ринулась туда, ставя новый мировой рекорд по бегу. Тяжелый пояс с инструментами мешал мне, и я, не сбавляя темп, скинула его, а через секунду бросила и кепку со значком, и… «Ханна Дженсен» отправилась в небытие, так как «паяльник», перчатки и «патронташ» остались в империи. От нее остался только кошелек, от которого я избавлюсь позже, когда не буду так сильно занята.

Нырнув в рощу, я быстро отыскала место для наблюдения, потому что чувствую себя некомфортно, когда за мной тащится «хвост». Мой бывший пленник к этому моменту был как раз на полпути от «забора» к роще, и тут… Над ним зависли сразу два гравилета. На том, что был ближе к нему, красовался кленовый лист Британской Канады. Я не могла рассмотреть опознавательный знак на втором, потому что он направлялся прямо на меня, пересекая государственную границу.

Британо-канадский полицейский гравилет приземлился. Мой непрошеный гость, похоже, сдался без сопротивления – разумно, поскольку гравилет из империи приземлился сразу вслед за первым, забравшись при этом метров на двести вглубь Британской Канады… Да, это была имперская полиция; может быть, даже тот самый гравилет, что подлетал ко мне, когда я обходила «свой» участок.

По профессии я не юрист-международник, но не сомневаюсь, что войны порой начинались и по менее значительному поводу. Я затаила дыхание, напрягла слух до предела и принялась слушать.

Среди полицейских обеих стран тоже не оказалось специалистов по международному праву: обсуждение вышло шумным и бессвязным. Имперская полиция требовала выдачи беженца на основании задержания при «попытке совершения», а британский канадец ссылался (и, по-моему, вполне оправданно) на то, что «попытка совершения» применима лишь к преступникам, застигнутым на месте преступления, в то время как единственным «преступлением» в данном случае являлся въезд в Британскую Канаду в месте, не предназначенном для въезда, – случай, не подлежащий юрисдикции имперской полиции, так что: «Уберите ваше корыто с британо-канадской территории!»

Имперский легавый дал односложный ответ, который разозлил здешних полицейских. Канадец захлопнул люк, включил мегафон и рявкнул:

– Вы задержаны за нарушение воздушного и наземного пространства Британской Канады! Выходите и сдавайтесь! Не пытайтесь взлететь!

После чего имперский гравилет немедленно оторвался от земли, пересек границу в обратном направлении и исчез. Скорее всего, канадцы именно этого и добивались.

Я замерла и почти не дышала, потому что теперь у них было полно времени и они могли переключить свое внимание на меня.

Придется признать, что мой товарищ по побегу полностью оплатил мне «пропуск» через «забор»: меня не стали искать. Наверняка он-то видел, как я нырнула в рощу, но… Вряд ли меня засекла патрульная служба. Конечно, брешь в «заборе» тут же вызывает сигнал тревоги в полицейских участках по обе стороны границы, для электронщиков это обычная задача – даже если нужно точно определить место повреждения сетки. Потому-то я так торопилась.

А вот сосчитать количество тел, излучающих тепло, которые проникли в брешь, – это совсем другая задача. Не невозможная, но дорогостоящая и потому совершенно необязательная. Как бы там ни было, мой безымянный напарник не настучал на меня, и… Никто не стал меня искать. Через некоторое время прибыла британо-канадская ремонтная команда: я видела, как они подобрали мой пояс с инструментами, который я выбросила возле забора. Когда они отбыли, появилась другая команда – со стороны империи, – они проверили, как произведен ремонт, и убрались восвояси.

Мне стало интересно, как все обернулось с поясами для инструментов. Когда мой бывший пленник сдавался британо-канадской полиции, я не помню, чтобы на нем был пояс. Думаю, ему пришлось снять его, чтобы пролезть сквозь дыру в «заборе», – дыра была в аккурат для Фрайди, но для него, наверное, узковата.

Что же произошло? А вот что: канадцы видели один пояс на их стороне, а имперские легавые – тоже один, на своей стороне. Ни у той ни у другой стороны не было причин подозревать, что какой-то второй нелегал пролез через дыру… Пока мой бывший пленник держит рот на замке.

Довольно мило с его стороны, как мне кажется. Многие мужчины не упустили бы шанс поквитаться за то, что их «погладили» так, как я его.

Я просидела в этой роще, пока не стемнело, – тринадцать утомительных часов. Мне не очень-то хотелось, чтобы меня кто-нибудь засек, пока я не найду Жанет (а если повезет, и Жана): зачем нелегальному иммигранту лишняя реклама? День тянулся долго, но еще давным-давно мой инструктор-гуру по самоконтролю как следует обучил меня, как бороться с голодом, жаждой и скукой, оставаясь при этом спокойной, внимательной и готовой ко всему. Когда полностью стемнело, я вышла из своего укрытия. Местность я знала лишь по карте, но этого было достаточно, поскольку карту изучила основательно – двумя неделями раньше, в доме у Жанет. Впереди меня ждали не такие уж большие трудности, пешая прогулка примерно в сто десять километров. Это расстояние нужно преодолеть никем не замеченной и – до рассвета. Не очень сложная задача.

Маршрут тоже довольно простой. Я должна двигаться на восток, пока не выйду на прямую трассу из Ланкастера (империя) в Ла-Рошель (Британская Канада) в районе контрольно-пропускного пункта, который легко обнаружить. Далее на север, к пригородам Виннипега, обойти город слева и выйти на трассу, идущую с севера на юг к пропускному пункту. Оттуда Стонуолл совсем уже неподалеку, а значит, и поместье Тормеев. Последнюю и самую трудную часть пути я запомнила не только по карте, но и по своим собственным наблюдениям, от которых меня ничто не отвлекало, кроме легких дружеских объятий.

Когда я подошла к внешним воротам поместья Тормеев, уже светало. Я устала, но не слишком: в принципе, я могу выдержать двадцатичетырехчасовой «марш-бросок-трусцой», если это необходимо (я проделывала это на тренировках). Правда, ныли ноги и очень хотелось пить, так что кнопку звонка я нажала с радостным облегчением.

Немедленно у меня над головой раздался голос:

– Говорит капитан Жан Тормей. Это запись. Дом охраняется охранной компанией «Виннипегские оборотни». Я пользуюсь услугами этой фирмы, потому что не считаю распространенное мнение о том, что они головорезы, справедливым, – они просто усердно защищают своих клиентов. Все звонки, адресованные в этот дом, перенаправляться не будут, но отправленная сюда почта будет переадресована нам. Благодарю за внимание!

Нет, это я благодарю тебя, Жан! Черт!.. Черт-черт-черт! Ну почему я решила, что они должны сидеть дома? Просто я не позволяла себе и допустить, что они могут уехать. Как говорят в таких случаях спецы-психоаналитики, я просто «переключилась»: после потери новозеландской семьи и Босса (может, он уже мертв?) поместье Тормеев в моем сознании трансформировалось в «мой дом», а Жанет – в мою мать, которой у меня никогда не было.

Мне страстно захотелось вернуться на ферму Хантеров, под теплое и заботливое крылышко миссис Хантер… Или в Виксберг – полечить одиночество Джорджем…

Между тем всходило солнце, скоро на дорогах станет густо от машин, а я была незаконным иммигрантом, у которого почти не осталось британо-канадских долларов и который очень не хотел, чтобы его заметили, задержали и стали допрашивать. Вдобавок у меня голова кружилась от усталости, недосыпа, голода и жажды.

Однако трудностей в выборе вариантов у меня не было – выход был один-единственный: я должна по-звериному заползти в какую-нибудь нору, причем быстро, пока на дорогах не стало людно.

Вокруг Виннипега маловато лесов, но я вспомнила, что слева от главной трассы оставалось несколько гектаров дикой земли, как раз позади дома Тормеев – ничьей земли, прямо под холмом, на котором Жанет выстроила свой дворец. И я двинулась в том направлении, встретив на дороге только молочный фургон, и больше никого. Поравнявшись с кустарником, я сошла с дороги.

Идти было очень неудобно, вскоре я стала прыгать «с кочки на кочку» и буквально продираться сквозь заросли колючек, но… Впереди замаячило кое-что получше леса – маленький ручеек, такой узкий, что я могла легко перешагнуть через него… Что я и сделала, но не раньше чем напилась как следует. Чистый? Наверняка нет, но я об этом не задумывалась, потому что благодаря своему «необычному» появлению на свет могла не бояться большинства инфекций. Вода пахла свежестью, и, напившись вволю, я почувствовала себя значительно лучше – физически, но не избавилась от тоски на сердце.

Я углубилась в кустарник в поисках места, где не только смогу укрыться от посторонних глаз, но и рискнуть поспать хоть немного, – последний раз я спала шесть часов, и было это двое суток назад. Но проблема найти укрытие в дикой природе вблизи большого города состоит в том, что здесь может появиться отряд бойскаутов и буквально пройтись по твоей голове. Поэтому я искала не просто безопасное место, а такое, «куда не ступала нога человека».

И я нашла его. С одной стороны был довольно крутой склон оврага, а терновник, который я обнаружила методом Брайля[34], еще больше ухудшал доступ.

Терновник?

Мне потребовалось около десяти минут, чтобы найти вход, поскольку он выглядел как оголившийся бок валуна, оставшегося со времен, когда большой ледяной поток проутюжил весь этот край. Однако, приглядевшись к этому камню, я обнаружила, что он не такой уж древний. На то, чтобы найти удобную для пальцев зацепку, ушло еще больше времени, а потом камень легко повернулся, частично облегченный противовесом. Я быстренько нырнула внутрь и позволила встать валуну на место… Вокруг было совершенно темно, если не считать светящихся в воздухе букв: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ – УБИРАЙТЕСЬ ПРОЧЬ».

Я замерла и задумалась. Жанет говорила мне, что кнопка, отключающая смертельные ловушки, «спрятана недалеко от входа». Но насколько «недалеко»? И как она спрятана?

В любом случае замаскирована она неплохо, по той простой причине, что вокруг было темно, как в угольной яме, и видны были лишь зловеще светящиеся буквы. Они могли бы еще написать: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Итак, Фрайди, доставай свой карманный фонарик на маленьких «шипстоунах» и приступай к поискам. Но не заходи слишком далеко!

Да, конечно, в моей сумке, которую я оставила на «Махнем к М’Лу», действительно лежал карманный фонарь. Возможно, своим светом он сейчас развлекает рыб на дне Миссисипи. Правда, я знала, что здесь, в туннеле, спрятаны другие фонари, но… У меня не было даже спичек. Если бы у меня был бойскаут, я могла бы развести огонь, потерев его пятки друг о дружку… Ой, лучше заткнись, Фрайди!

Я прилегла на пол и дала себе волю немножко расслабиться и даже чуть-чуть всплакнуть. Потом вытянулась на этом цементном полу (твердом и холодном? Теплом и мягком? Утром разберемся) и уснула.

20

Спала я долго и, проснувшись, почувствовала, что пол все-таки твердый и холодный. Но я так хорошо выспалась и отдохнула, что мне было все равно. Я встала, потянулась и обнаружила, что больше не чувствую безнадежной тоски – только сильное чувство голода.

Теперь туннель был хорошо освещен.

Светящаяся надпись по-прежнему не советовала мне идти дальше, но тьма рассеялась. Теперь тут было света столько же, сколько в обычном жилом помещении. Я огляделась в поисках источника света, и тут же до меня дошло, что свет по-прежнему исходит лишь от сверкающей надписи: просто, пока я спала, мои глаза привыкли к темноте. У людей, я знаю, глаза тоже постепенно привыкают к темноте, правда гораздо медленнее и хуже, чем у меня.

Я двинулась на поиски выключателя.

Я остановилась и постаралась как следует пошевелить мозгами – это немного труднее, чем шевелить мускулами, но зато не вызывает никакого шума и съедает меньше калорий. Кстати, эта способность единственная, которая отделяет нас от обезьян, правда… ненамного. Интересно, будь я на месте скрытого выключателя, куда бы я спряталась?

С одной стороны, он должен быть достаточно надежно укрыт от посторонних глаз, с другой – он может спасти жизнь Жанет и обоих ее мужей. Итак, что же у нас получается?

Он должен быть не слишком высоко, чтобы Жанет могла легко достать до него, а значит, могу достать и я, поскольку мы с Жанет почти одного роста. Стало быть… Мне не нужно подпрыгивать или влезать на какую-нибудь табуретку.

Мерцающие буквы находились метрах в трех от входа в пещеру. Выключатель не может быть намного дальше, потому что Жанет говорила, что следующее предупреждение, обещающее смертельный исход непрошеным гостям, срабатывало тоже «недалеко от входа», – она сказала: «В нескольких метрах…» Как правило, «несколько» – значит не более десяти.

Жанет не стала бы прятать выключатель настолько тщательно, чтобы один из ее мужей, спасая свою жизнь, был вынужден вспоминать точно, где он находится. Простая уверенность в том, что этот выключатель существует, и была ключом к разгадке его точного местонахождения, но… При этом любой незваный гость, не зная, что он есть, не должен его обнаружить.

Я прошла вперед по туннелю, пока не встала прямо под светящимися буквами и взглянула наверх. Надпись освещала все вокруг, кроме небольшого кусочка арки прямо над буквами. Даже я, с моим адаптивным к темноте и улучшенным зрением, не могла разглядеть кусочка потолка прямо над надписью. Я подняла руку и пошарила в том месте, которое было недоступно для глаз. Пальцы сразу нащупали что-то похожее на кнопку – возможно, переключатель реле. Я надавила пальцем.

Надпись исчезла, а вместо нее зажглись лампы на потолке, освещающие весь туннель.

Еда в морозильнике, печь для ее разогрева, большие полотенца, горячая и холодная вода, терминал в норе, на котором я могу прочесть все текущие новости, а также краткое содержание предыдущих… Книги, тихая музыка, приличная сумма наличных денег, оставленная на случай чрезвычайного положения, оружие, «шипстоуны» и боеприпасы, одежда всех сортов, сидящая на мне почти идеально, поскольку она предназначалась для Жанет, встроенные в терминал часы-календарь, по которым я поняла, что проспала тринадцать часов, пока меня не разбудила твердость моей цементной «койки», уютная, мягкая постель, призывно манившая меня поспать, после того как я выкупалась, поела и утолила информационный голод… И наконец, чувство полной безопасности, позволившее мне расслабиться и не прибегать больше к жесткому душевному самоконтролю, помогавшему мне подавлять все чувства и действовать до сих пор…

Из новостей я узнала, что Британская Канада сменила чрезвычайное положение на «ограниченное чрезвычайное положение». Граница с империей оставалась закрытой. Граница с Квебеком все еще тщательно контролировалась, но разрешались поездки по делам легального бизнеса. Разногласия между двумя государствами оставались, в основном они касались размера репарации, которые Квебеку следовало выплатить за ущерб от того, что ныне было признано военной атакой, совершенной вследствие ошибки и/или глупости. Закон об интернировании еще действовал, но свыше девяносто процентов интернированных квебекцев были освобождены под честное слово… как и двадцать процентов интернированных граждан империи. Таким образом, я вовремя смылась, поскольку, без всяких сомнений, меня отнесли бы к разряду «подозрительных» лиц.

Но Джордж, похоже, мог возвратиться домой в любой момент, если… Если тут не было каких-то закавык, которые до меня не дошли.

«Совет за выживание» пообещал третий раунд убийств «в воспитательных целях» через десять дней (плюс-минус два дня) после второго. «Стимуляторы» объявили то же самое через сутки, добавив, что так называемый «Совет за выживание» тоже приговорен. «Ангелы Господни» на сей раз не делали никаких заявлений, – во всяком случае, их не передавали по каналу новостей в Британской Канаде.

Я снова попыталась сделать из этого какие-нибудь выводы, довольно шаткие, конечно: «Стимуляторы» были подставной фигурой, у них не было оперативников, только пропаганда. «Ангелы Господни» были уничтожены или подались в бега. У «Совета за выживание» была чрезвычайно мощная финансовая поддержка, они готовы были платить непрофессионалам, принося их в жертву в новых бессмысленных атаках. Это были только домыслы, от которых придется отказаться, если атаки третьей волны окажутся эффективными и профессиональными. Я этого не ожидала, но список моих ошибок занимает довольно много места.

Словом, по-прежнему оставалось лишь гадать, кто дирижировал этими тупыми всплесками терроризма. Уверена, что это не могло быть территориальное государство, это могла быть транснациональная корпорация или консорциум, хотя я и не видела никакого резона. Это также могла быть какая-то отдельная супербогатая личность, если… Если эта личность окончательно свихнулась.

Я пробила по новостям сочетания «империя», «Миссисипи» и «Виксберг», потом парами и каждое слово по отдельности. Никаких результатов. Я добавила названия двух судов и испробовала все возможные комбинации. По-прежнему ничего. Видимо, то, что произошло со мной и несколькими сотнями людей, замалчивалось. Или это не сочли важным?

Перед уходом я оставила Жанет записку, в которой написала, какую одежду я у нее взяла, сколько взяла британо-канадских долларов, включая те деньги, что она дала мне раньше, а также подробный отчет об использовании ее карты «Виза»: рейс из Виннипега в Ванкувер, из Ванкувера в Беллингем – по-моему, все. (Платила ли я ее картой за рейс в Сан-Хосе, или Джордж проявил там свою галантность? Не помню – все мои счета покоились на дне Миссисипи.)

Взяв у Жанет достаточно наличных, чтобы убраться из Британской Канады (надеюсь!), я хотела было оставить вместе с запиской и ее карту «Виза», но… Кредитная карточка – палка о двух концах. Это всего-навсего кусочек дешевого пластика, который… Который может стоить миллионы долларов или даже граммов золота. И я чувствовала, что обязана сохранить ее любой ценой, пока не вручу Жанет из рук в руки, – любой другой вариант был бы просто нечестным.

Кредитная карточка – это поводок на вашей шее. В мире кредитных карточек вы никогда не можете уединиться, а если вам это и удастся, то стоить это будет огромных усилий. Кроме того, знаете ли вы, что именно делает компьютерная сеть, когда вы суете в щель вашу карточку? Лично я – нет. И я гораздо спокойнее чувствую себя с наличными. Я никогда не слышала, чтобы кому-то повезло в споре с компьютером.

На мой взгляд, кредитные карточки – проклятие рода человеческого. Но я ведь не человек, и вполне возможно, что человеческий взгляд на эти кусочки пластика мне просто недоступен, как и многое-многое другое.

Итак, на следующее утро я вышла из дома Тормеев в великолепной брючной тройке Жанет и очках с дымчато-голубыми стеклами (я была уверена, что Жанет выглядела в этом прекрасно, и потому сама чувствовала себя прекрасно, несмотря на то, что твердили мне зеркала) и хотела было нанять экипаж где-нибудь возле Стонуолла, но обнаружила, что могу выбирать лишь из двух вариантов: рейсовый гравилет или конный омнибус. И на том и на другом можно было добраться до станции метро на углу Периметра и Мак-Филипса, откуда мы с Джорджем не так давно отправились в наше неофициальное свадебное путешествие. Хоть я и предпочитаю лошадей, но выбрала более скоростной вариант.

Из города я не сумею забрать свой багаж, все еще находящийся в камере хранения в аэропорту. А возможно ли забрать его из транзитной камеры хранения, не будучи при этом опознанной как подданная империи? Я решила не рисковать и затребовать багаж, когда буду уже за пределами Британской Канады. В конце концов, я не распаковывала эти чемоданы с тех пор, как улетела из Новой Зеландии, и если до сих пор умудрялась обходиться без них, то проживу и дальше. Сколько людей отправились на тот свет только лишь потому, что не желали расстаться со своим багажом.

Иногда мне кажется, что на плече у меня все время дремлет мой ангел-хранитель. Всего несколько дней назад мы с Джорджем подошли прямо к нужному турникету, не моргнув глазом засунули в компьютер карточки Жана и Жанет и преспокойненько отправились в Ванкувер.

На этот раз, хотя только что объявили посадку на рейсовую капсулу, я почему-то отправилась мимо турникетов к британо-канадскому бюро путешествий. Там было людно, и вряд ли какой-нибудь дежурный может заметить меня и поинтересоваться, какого черта я тут делаю, но… Я все же выждала, пока не освободился терминал в самом уголке, подошла к нему, набрала код капсулы на Ванкувер и сунула в прорезь карточку Жанет.

Мой ангел-хранитель сегодня не дремал. Я вырвала карточку из автомата, торопливо спрятала ее в сумочку, надеясь, что никто не успел унюхать запаха паленого пластика, и быстренько растворилась в толпе.

Когда возле турникета я попросила один билет до Ванкувера, дежурный с сожалением оторвался от спортивной колонки в виннипегской «Свободной газете» и уставился на меня с плохо скрытым раздражением.

– А почему вы не пользуетесь кредиткой, как все? – спросил он.

– Вы продаете билеты? Если да, то в чем дело? Разве деньги уже отменили?

– Это не ответ…

– Я считаю, что ответила. Пожалуйста, один билет. И будьте добры, сообщите свое имя и ваш табельный номер. Вы обязаны это сделать, если верить надписи над вашим затылком. – Я вручила ему точную сумму без сдачи.

– Пожалуйста, вот ваш билет. – Он пропустил мимо ушей мое требование сообщить его номер, а я проигнорировала его несоблюдение правил. На самом деле мне совершенно не улыбалось вступать в пререкания с его начальством, я просто хотела выдать себя за эксцентричную особу, желающую по своему странному капризу платить наличными, а не кредиткой.

Вагон был переполнен, но стоять мне не пришлось: какой-то Галахад[35], забредший сюда, по-видимому, из Средневековья, встал и уступил мне свое место.

Он был молод, недурен собой, и его галантность явно была вызвана наличием у меня, как у представительницы противоположного пола, тех же качеств. Я с улыбкой приняла его предложение, он встал надо мной, а я сделала то единственное, чем могла хоть как-то отблагодарить его, – чуть подалась вперед, давая ему возможность заглянуть мне за блузку. Юный Лохинвар[36], казалось, чувствовал себя полностью удовлетворенным – всю дорогу он прилежно глазел в нужном направлении, – а мне это не стоило ни денег, ни хлопот. Я была очень благодарна ему за его интерес, избавивший меня от шестидесятиминутного стояния на ногах.

Когда мы сошли в Ванкувере, он осведомился о моих планах на обед, ибо, по его словам, если у меня нет на примете ничего определенного, он знает дивный ресторан в гостинице «Бейшор». С другой стороны, если я предпочитаю японскую или китайскую кухню…

Я сказала, что мне очень жаль, но днем должна быть в Беллингеме.

Вместо того чтобы с достойной грустью принять отказ, он радостно улыбнулся:

– Какое счастливое совпадение! Я тоже должен быть в Беллингеме, но решил, что задержусь и пообедаю с вами… А если так, то мы можем отлично пообедать в Беллингеме. Идет?

(Интересно, есть в международных законах что-нибудь о пересечении границ с аморальными целями? И можно ли явное сексуальное устремление этого юнца рассматривать как «аморальное устремление»? Искусственный человек никогда не сумеет понять людской сексуальный кодекс. Единственное, что мы можем, это – запоминать как можно больше правил и стараться не влипнуть в какую-нибудь неприятность, но… Это не так-то просто: людские сексуальные кодексы перепутаны, как спагетти в тарелке.)

Моя попытка вежливо отмолчаться не удалась, и мне нужно быстро решаться на что-то: или отшить его грубо, или пойти навстречу его явным намерениям. Я сказала себе (не очень вежливо): «Фрайди, ты теперь большая девочка, тебя не надо учить. Если ты не собиралась давать ему надежду на то, чтобы затащить тебя в постель, нужно было сразу отказывать, когда он предложил тебе свое место в Виннипеге». И все же я предприняла еще одну попытку.

– Хорошо, – ответила я, – идет. Но только при одном условии: я плачу за себя сама. И никаких споров по этому поводу.

Это был грязный трюк с моей стороны, поскольку мы оба понимали, что, если он позволит мне заплатить самой за свой обед, его часовое стояние в капсуле больше не засчитывается и я ему ничего не должна. Согласно кодексу ловеласов, он не имел права требовать за него награды, его галантный поступок считался бескорыстным, рыцарским и вознаграждения не требовал.

– Хорошо, – кивнул этот грязный, подлый, лживый, отпетый негодяй, принимая условия игры.

– Споров не будет? – спросила я, с трудом скрыв свое негодование. – Я плачу сама.

– Никаких возражений, – кивнул он. – Вы явно не хотите налагать на себя ни малейших обязательств, хотя ведь это я пригласил вас пообедать, а стало быть, я и должен сыграть роль хозяина, тогда как у вас есть все привилегии гостьи. Не знаю, чем я вам так не понравился, но не буду налагать на вас ни малейшего обязательства: когда мы прибудем в Беллингем, на выходе из вокзала есть «Макдоналдс», я съем там один бигмак и выпью кока-колу, а вы заплатите за это, после чего мы расстанемся друзьями.

– Меня зовут Марджори Болдуин, – первый раз как следует рассмотрев его, сказала я, – а вас?

– Меня – Тревор Эндрюс, Марджори.

– Тревор… Хорошее имя. Тревор, ты грязный, подлый, лживый и презренный тип. Поэтому отведи меня в самый лучший ресторан Беллингема, угости шикарными винами и изысканной едой и сам оплати счет. Я даю тебе шанс осуществить твои шкурные замыслы, но я не думаю, что тебе удастся затащить меня в постель, у меня сегодня не то настроение.

Мое последнее утверждение было ложью: настроение у меня было как раз то – честно говоря, я здорово завелась, и, обладай он моим улучшенным обонянием, он бы сразу понял это. Так же как я учуяла, что он завелся. Мужчина – я имею в виду, человек – никогда не сумеет обмануть в этом смысле ИЧ, ведь все чувства у нас искусственно обострены. Этому я обучилась, когда проходила курсы «подружек». Но конечно, меня никогда не оскорбляет такая мужская реакция, иногда я лишь притворяюсь оскорбленной, подражая поведению настоящей женщины, но… Стараюсь делать это как можно реже, а по возможности избегать совсем – я не такая уж хорошая актриса.

На всем пути от Виксберга до Виннипега я не испытывала сексуальных желаний – было как-то не до того. Но после двух ночей прекрасного сна, горячей ванны и вкусной еды мое тело возвратилось в нормальное состояние. Так почему же я солгала этому совершенно безвредному незнакомцу? Безвредному? Ну да, с моей, во всяком случае, точки зрения – у меня естественное предохранение от беременности, и я не могу подцепить даже насморк, а еще я специально иммунизирована против четырех наиболее распространенных венерических болезней, а в приюте меня научили смотреть на секс, как на еду, питье, сон, болтовню, игры… словом, как на одну из приятных потребностей, благодаря которым в жизни есть радости, а не одни заботы.

Я солгала ему, потому что человеческие правила поведения требуют лжи на данном этапе, а я… Я выдаю себя за человека и не смею быть самой собой.

Он посмотрел на меня, заморгал и спросил:

– Так вы думаете, с моей стороны это все напрасно?

– Боюсь, что так. Извини.

– Вы ошибаетесь. Я никогда не стараюсь затащить женщину в постель. Если она хочет очутиться со мной в постели, она найдет способ дать мне знать. А если она не хочет, то мне самому это не доставит никакого удовольствия. Но вам, кажется, неизвестна одна банальная истина: даже просто сидеть и смотреть на вас – стоит хорошего обеда, особенно если не замечать ту глупую болтовню, которая слетает у вас с язычка.

– Болтовню?! За это тебе придется найти очень хороший ресторан. Ладно, пойдем, уже объявили посадку на шаттл.

Я приготовилась к тому, что возникнут сложности на таможне, но инспектор ТКИ очень внимательно изучил документы Тревора перед тем, как пропустить его за турникет, а мою «Мастеркард» из Сан-Хосе удостоил лишь беглым взглядом. Мне пришлось подождать Тревора за турникетом, как раз под светящейся надписью: «БАР. ГОРЯЧИЕ ЗАВТРАКИ», и я испытывала двойное дежавю.

– Если бы я увидел раньше вашу золотую кредитку, – сказал он, когда его наконец пропустили, – которой вы помахали перед носом таможенника, я бы даже не предлагал заплатить за ваш обед, мадемуазель. Вы, оказывается, богатая наследница.

– Слушай, красавчик, – ответила я, – уговор есть уговор. Ты сам заявил, что просто сидеть и пускать слюни, глядя на меня, игнорируя мою «болтовню», стоит хорошего обеда. Даже несмотря на мою «болтовню». Я постараюсь быть сговорчива и, возможно, расстегну блузку… На одну пуговицу. Может, даже на две. Но увильнуть тебе не дам, богатые наследницы тоже везде ищут своей выгоды.

– Ну и влип же я.

– Хватит ныть. Где этот ресторан для гурманов?

– Слушай, Марджори… Теперь я вынужден сознаться, что совсем не знаю здешних кабаков. Может быть, ты сама выберешь?

– Тревор, твоя техника соблазнения просто чудовищна.

– Вот и моя жена всегда так говорит.

– Ты больше похож на волка-одиночку. Найди у себя ее фотографию, я взгляну на нее через пару минут, когда выясню, где мы будем обедать.

Я ухватила за локоть проходящего мимо инспектора ТКИ и спросила, как называется лучший местный ресторан.

– Знаете, – протянул он, наморщив лоб, – тут ведь не Париж…

– Это я заметила.

– И даже не Нью-Орлеан. На вашем месте я бы отправился в гостиничный ресторан «Хилтон».

Я поблагодарила его и вернулась к Тревору:

– Мы обедаем здесь, двумя этажами выше. Если у тебя, конечно, нет возражений. А теперь покажи мне ее фотографию.

Он показал мне фото в бумажнике, я взглянула на карточку и невольно присвистнула. Всегда была неравнодушна к блондинкам, а когда была маленькая, даже старалась «отмыть» свои волосы, чтобы они стали светлее.

– Тревор, у тебя дома такое, а ты охотишься на улице за падшими женщинами?

– А ты разве падшая?

– Не уходи от вопроса.

– Марджори, ты мне не поверишь и опять примешься болтать вздор. Пошли наверх, пока у них не кончился мартини.

Обед получился неплохой, но Тревор не обладал воображением Джорджа, а также его кулинарными познаниями и искусством очаровывать метрдотелей. Словом, еда была сносная, но вполне стандартная – на усредненный американский вкус. Так можно поесть и в Беллингеме, и Виксберге, и вообще где угодно.

Мысли у меня были невеселые: то, что компьютер спалил кредитку Жанет, расстроило меня больше, чем отсутствие Жана и Жанет дома. Жанет влипла в неприятности? Может, она… мертва?

Тревор тоже, казалось, утратил в значительной степени тот энтузиазм «охотника», столь необходимый в подобных игрищах. Вместо того чтобы смотреть на меня с вожделением, он сидел с озабоченным видом. Интересно, с чего бы это он так переменился? Из-за того, что я пожелала увидеть фото его жены? Может, я пробудила в нем угрызения совести? Мне кажется, мужчина не должен выходить на «охоту», если дома у него не такая жена (или жены), которой можно потом рассказать все в деталях и похихикать вместе над забавными подробностями. Как, скажем, у Жана. Лично я никогда не рассчитываю на мужскую «порядочность», на то, что они станут «беречь мою репутацию», – на своем собственном опыте я давно убедилась, что это бесполезно. Если я хочу, чтобы мужчина ни с кем не обсуждал мои прелести и достоинства в постели, я просто не ложусь с ним в постель – это единственный способ… И вообще, Тревор первый упомянул о своей жене. Я прокрутила в памяти этот эпизод, и… Ну да, первый.

После обеда он немного оживился. Я сказала ему, чтобы он вернулся сюда, когда закончит свои дела, потому что я сниму номер, – мне нужно отдохнуть, сделать несколько звонков через спутник (это правда), и, возможно, я останусь здесь ночевать (также верно): «Так что возвращайся, позвони, и я встречу тебя в вестибюле» – (это вряд ли – я сейчас так одинока и расстроена, что, пожалуй, велю ему сразу подняться в номер).

– Конечно позвоню, – ответил он, – чтобы ты могла спровадить посторонних из номера, пока я буду подниматься. Нет смысла гонять лифт туда-сюда. Но сначала я пошлю наверх шампанское; сам я его не понесу.

– Не торопись, – возразила я. – Ты еще меня не уболтал. Я обещаю лишь предоставить место для твоих домогательств – в вестибюле, а не в своей спальне.

– Марджори, ты трудная женщина.

– Да нет, это ты трудный мужчина. А я прекрасно знаю, что мне делать. – Внезапное просветление подсказало мне, что делать. – Слушай, а как ты насчет искусственных людей? Хотел бы, чтобы твоя сестра вышла замуж за ИЧ?

– А ты знаешь такого, который согласился бы? Из сестренки моей уже песок сыплется, так что ей не до выкрутасов.

– Не води меня за нос. Ты сам женился бы на ИЧ?

– Но что подумают соседи? Слушай, Марджори, откуда ты знаешь, что я уже этого не сделал? Видела фото моей жены? Кстати, из искусственных существ выходят отличные жены. Со всех сторон – вертикально и горизонтально.

– Ты хочешь сказать: «наложницы». На них вовсе не нужно жениться. Тревор, ты не только не женат на ИЧ, ты вообще ни черта о них не знаешь, кроме обычных сплетен… Иначе ты бы не говорил «существа», когда речь идет об искусственных людях.

– Я грязный, подлый, лживый и презренный тип. Я нарочно сделал вид, что путаю их, чтобы ты не заподозрила, что я один из них.

– Перестань молоть чепуху! Если бы ты был ИЧ, я бы давно тебя раскусила. Когда ты переспишь с ИЧ, тебе вряд ли захочется на ней жениться. Ладно, это все пустой треп, давай закончим. Мне нужно часа два, не удивляйся, если мой терминал будет занят. Поболтай с автоответчиком и закажи хорошую выпивку, а я спущусь, как только освобожусь.

Я зарегистрировалась внизу и поднялась наверх – не в «свадебный» номер, конечно, без Джорджа я в таком номере чувствовала бы себя отвратительно, но в очень миленькую комнату с отличной, широченной кроватью. Я заказала именно такую, ибо сильно подозревала, что похотливость Тревора (равно как и моя собственная) вынудит нас с ним разделить это ложе. А спать вдвоем на узкой койке…

Усилием воли я выбросила из головы все посторонние мысли и взялась за работу. Прежде всего я позвонила в виксбергский «Хилтон». «Нет, мистер и миссис Перро выехали из отеля. Нет, их местонахождение, к сожалению, нам неизвестно. Нам очень жаль!»

Мне тоже было очень жаль, и синтетический голос компьютера не принес мне утешения. Я позвонила в университет Мак-Гилл в Монреаль, и у меня ушло двадцать минут на то, чтобы узнать: да, доктор Перро является старшим сотрудником университета, но сейчас находится в университете Манитобы. Компьютер в Монреале с одинаковой легкостью синтезировал как английскую, так и французскую речь и отвечал на том языке, на котором к нему обращались. Эти электронные толкачи очень умные – слишком умные, на мой взгляд.

Я попробовала номер Жанет (и Жана) в Виннипеге, и мне было доложено, что их терминал отключен «по желанию хозяев». Интересно, а как же я слушала сегодня утром новости в норе? Или «отключен» означает лишь, что он не реагирует на звонки? Возможно, это какой-то тайный код для посвященных?

Справочная служба «АНЗАК» в Виннипеге долго морочила мне голову дурацкой информационной рутиной, предназначенной для пассажиров, прежде чем удалось добраться до человеческого голоса, неохотно сообщившего, что капитан Тормей находится в отпуске в связи с чрезвычайным положением и прекращением полетов в Новую Зеландию.

Номер Жана в Окленде ответил лишь музыкой и предложением записать послание на автоответчик, что, впрочем, было вполне естественно: раз полубаллистики не летали, Жан никак не мог там оказаться, и я надеялась лишь, что, может быть, застану на этой квартире Бетти или Фредди.

В самом деле, как можно попасть в Новую Зеландию, если полубаллистики отменены? На морском катере – невозможно, они слишком маломощные. Интересно, а эти огромные суда на «шипстоунах», которые строят прямо на воде, принимают на борт пассажиров? Думаю, что нет, я где-то слышала, что на многих из них вообще нет экипажа.

Я всегда полагала, что благодаря своей профессии тренированного курьера я знаю гораздо больше способов путешествовать, чем обычный турагент. Ведь мне нередко приходилось пользоваться такими способами передвижения, которые недоступны простым разъездным агентам, о существовании которых туристы вообще не имеют понятия. Но сейчас до меня дошло, что мне в жизни ни разу не приходилось задуматься над тем, как добраться до места, если не летают полубаллистики. Какой-то выход должен быть, какой-то выход всегда есть, но… Я решу эту проблему. Позже.

Я позвонила в университет Сиднея, поболтала с компьютером, потом мне удалось добиться человеческого голоса, который признал существование профессора Фарнези, но сообщил, что тот на каникулах. «Нет, частных адресов и номеров мы, к сожалению, не даем, извините. Может быть, вам стоит обратиться в справочную».

Компьютер сиднейского справочного бюро, казалось, очень соскучился от безделья, потому что он готов был говорить бесконечно – о чем угодно, только не о том, что Фредерико или Элизабет Фарнези значатся в его сети. Я прослушала рекламу Величайшего в Мире Моста (это неправда), потом Величайшего в Мире Оперного Театра (это правда) и отключилась от связи с некоторым сожалением: дружелюбно настроенный компьютер с привычным акцентом в общении гораздо более приятен, чем большинство людей – и обычных, и моей породы…

После Сиднея я набрала код, который, надеялась, мне набирать не придется, – Крайстчерч. Возможно, служба безопасности Босса послала весточку на адрес моей бывшей семьи, когда наша «фирма» опять переехала… Если это был переезд, а не полное уничтожение. Была также и вероятность, хотя я в это не верила, что Жан мог послать мне весточку на этот адрес, когда столкнулся с полной невозможностью связаться с империей. Я вспомнила, что давала ему свой номер в Крайстчерче, когда он любезно оставил мне номер его квартиры в Окленде. Итак, я набрала номер моего бывшего «семейного очага» и… испытала шок, какой испытывает любой, когда делает очередной шаг – и не находит под ногой ступеньки. «Номер, который вы набрали, не обслуживается. Звонки не переадресуются. В случае крайней необходимости наберите номер крайстчерчского…» – далее последовал номер конторы Брайана.

Я прикинула разницу во времени, в глубине души надеясь, что эта разница избавит меня от необходимости звонить сейчас, но… В Новой Зеландии как раз наступило утро – без чего-то десять, – следовательно, Брайан наверняка сидит у себя в кабинете. Я набрала его номер, получила подтверждение контакта через спутник и через несколько секунд уставилась на его изумленную физиономию.

– Марджори?!

– Да, – подтвердила я, – Марджори. Как дела?

– Зачем ты мне звонишь?

– Послушай, Брайан, мы были женаты семь лет. Можем мы хотя бы вежливо поговорить друг с другом?

– Прости. Чем могу тебе помочь?

– Извини, что звоню тебе на работу, но я позвонила домой, а там отключен терминал. Брайан, ты ведь знаешь, что из-за чрезвычайного положения с Чикагской империей нет связи… Ну, все эти убийства, как они это называют – «Красный четверг». Поэтому я сейчас в Калифорнии и не могу попасть домой в империю. Скажи, на мое имя поступала какая-нибудь почта? Понимаешь, до меня ничего не дошло и…

– Мне нечего тебе сказать. Правда нечего. Извини.

– Неужели ты не можешь сказать хотя бы, была какая-нибудь почта или не было? Если я буду знать, что была, это поможет мне проследить откуда, и…

– Дай подумать. – Он помолчал, а потом с усмешкой спросил: – А каким же способом ты выкачала все деньги? Значит, они ушли на твой счет, а с ними и все…

– Какие деньги?

– Деньги, которые ты потребовала назад, пригрозив открытым процессом. Немногим более семидесяти тысяч долларов. Марджори, я поражаюсь, как у тебя хватает духу сюда звонить после… после того, как своей ложью, своим обманом и холодным расчетом ты разрушила всю нашу семью.

– Брайан, ты спятил? Что ты несешь? Я никому не лгала, я никого не обманывала, и я не взяла ни цента из семьи. «Разрушила семью»? Но… как? Меня без предупреждения вышвырнули из семьи и выставили вещи за порог. Я просто не могла ничего разрушить. Объясни мне все, пожалуйста!..

Он объяснил – холодно и во всех печальных подробностях. Мое недостойное поведение, конечно же, было частью продуманной лжи. Своим обманом – этой нелепейшей выдумкой, будто я искусственно созданное существо, – я принудила семью подать на развод. Я попробовала напомнить ему, как тогда продемонстрировала свои способности, но он просто не желал об этом разговаривать – то, что помнила я, никак не совпадало с тем, что помнил он. Теперь – о деньгах. Это опять ложь – он сам видел чек с моей подписью.

Тут я оборвала его, сказав, что любая подпись, какую он мог видеть на любом чеке, – поддельная. Я не получала от них ни цента.

– Значит, ты обвиняешь Аниту в мошенничестве. Это самая поганая выдумка из всех.

– Я ни в чем не обвиняю Аниту. Но никаких денег от семьи я не получала.

На самом деле я обвиняла Аниту, и мы оба это знали. Обвиняла и ее, и, быть может, самого Брайана… Я вспомнила, как Викки однажды сказала, что Анита возбуждается лишь от хруста толстых пачек кредиток… Я шикнула на нее, чтобы она перестала сплетничать, но… Я и от других «сестер» по с-браку слышала об Анитиной фригидности – то есть о том состоянии, которое ИЧ просто не может понять. Оглядываясь назад, я готова была допустить, что ее подлинной страстью была семья, ее финансовое положение, ее престиж и место на социальной лестнице. Если так, то она должна была меня ненавидеть: я не разрушала семьи, но, вышвырнув меня, она нарушила равновесие, и с-брак рассыпался как карточный домик. Сразу после моего отъезда Викки отправилась в Нукуалофу одна – знакомиться с новым зятем – и… велела своему адвокату начать бракоразводный процесс и потребовала долю. Потом из Крайстчерча уехали Дуглас и Лиспет, вступили друг с другом в брак и тоже подали на развод. Да, одно маленькое утешение для меня: от Брайана я узнала, что против меня было не шесть, а семь голосов. Утешение? Очень просто: Анита настояла на том, чтобы голосовали не количеством членов семьи, а денежными паями. У Брайана, Берта и Аниты было семь долей в общем пае – вполне достаточно, чтобы изгнать меня, но… При этом Дуг, Викки и Лиспет не голосовали вообще.

Впрочем, слабенькое утешение. Они не противились Аните, не пытались остановить ее, даже не дали мне знать о том, что происходит. Они просто устранились… Стояли в стороне и смотрели, как приговор приводится в исполнение.

Я спросила Брайана о детях, и он резко ответил, что это не мое дело. Потом он заявил, что у него много работы и поэтому он не может со мной разговаривать, но я отвлекла его еще ненадолго, задав последний вопрос: что сделали с кошками?

По его лицу было видно, что он еле сдерживается.

– Марджори, – процедил он сквозь зубы. – У тебя что, совсем нет сердца?! Ты причинила всем столько неприятностей, сделала всем так больно и… Теперь тебя интересует лишь, что стало с какими-то кошками?

Я сдержала свой гнев.

– Я хочу это знать, Брайан!

– Наверное, их отослали в Общество защиты животных. Или в медицинскую школу. До свидания. И пожалуйста, не звони мне больше.

Медицинскую школу? Мистер-Смотри-Под-Ноги, привязанный к операционному столу, а над ним студент-практикант со скальпелем, режет его маленькое пушистое тело… Нет, я не вегетарианка и не стану спорить с тем, что невозможно обойтись без опытов над животными ради науки или учебы. Но, Господи, если Ты все же есть где-нибудь, ну не давай делать это с теми, которых вырастили и воспитали так, что заставили их думать, будто они тоже люди!..

Общество защиты животных или медицинская школа… Мистер-Смотри-Под-Ноги и младшие кошки были почти наверняка мертвы. И все же, если бы летали полубаллистики, я бы рискнула вернуться в Британскую Канаду, чтобы поймать очередной рейс в Новую Зеландию, – пусть хоть один шанс из тысячи, но я попробовала бы спасти своего старого друга. Однако без современного транспорта Окленд был дальше, чем Луна-Сити, и ничего тут уже не сделаешь…

Я вспомнила весь курс тренировок по самоконтролю, собрала волю в кулак, выкинула из головы все, с чем ничего не могла поделать, и…

…Мистер-Смотри-Под-Ноги по-прежнему терся о мою ногу.

На терминале мигал красный сигнал. Я посмотрела на часы и сообразила, что прошло как раз около двух часов с тех пор, как я уселась за компьютер. Значит, звонит наверняка Тревор.

Ну что ж, приходи в себя, Фрайди! Умой мордашку холодной водой, спустись вниз и дай ему возможность уговорить тебя… Или сразу скажи ему, чтобы поднимался, затащи его прямо в постель и поплачь ему в грудь! Во всяком случае, сначала… Сейчас у тебя, конечно, маловато желания, но… уткни морду в теплое мужское плечо, расслабься, и ты очень быстро заведешься. Ты ведь сама это знаешь. Женские слезы считаются сильными афродизиаками для большинства мужчин, уж это ты знаешь на собственном опыте. (Садизм? Мазохизм? Какая разница – главное, это дает нужный эффект!) Давай же, зови его. Закажи выпивку. Может быть, немного губной помады и постараться выглядеть сексуально? Нет, к черту помаду, все равно она надолго там не останется… Позови его, затащи в эту широкую койку и ублажи себя как следует своими стараниями как следует ублажить его. Вложи в это все… все, что можешь!

Я соорудила на лице улыбку и ответила на звонок. И обнаружила, что разговариваю с компьютером отеля:

– У нас для вас коробка с цветами. Разрешите подать ее вам наверх?

– Да, конечно. – (Не важно, от кого она, в любом случае коробка с цветами – это гораздо приятнее, чем удар по животу мокрой рыбой.)

У двери раздался звонок портье-автомата, я открыла, и у меня в руках очутился пакет, размером с детский гробик. Чтобы распечатать, мне пришлось положить его на пол…

Дивные темно-алые розы на длинных стеблях! Я решила подарить Тревору больше, чем Клеопатра в ее лучшие денечки. Полюбовавшись ими, я открыла конверт, лежавший рядом с розами, ожидая увидеть визитку или коротенькую записку с просьбой спуститься вниз или что-то в этом роде, но…

Записка была длинной – целое письмо:

«Дорогая Марджори, я надеюсь, ты примешь эти розы не менее радушно, чем приняла бы меня самого…»

«Приняла бы? Какого черта?!»

«…Должен признаться: я сбежал. Есть причина, заставившая меня понять, что я не должен больше навязывать тебе свое общество.

Я не женат. Я не знаю, кто та очаровательная дама на фотографии, что я тебе показывал, это фото – просто подделка. Как ты изволила заметить, такие, как я, для брака не годятся. Моя дорогая леди, я искусственный человек, да-да, „мать моя пробирка, скальпель – мой отец“. Поэтому мне непозволительно оказывать знаки внимания настоящей женщине. Конечно, я живу под видом человека, но мне лучше сказать тебе правду, чем продолжать свои ухаживания, – ведь так или иначе ты все равно узнала бы правду. Рано или поздно я сам бы тебе ее сказал, потому что гордости у меня хватает с избытком.

Так что уж лучше я скажу сейчас, чем обижу тебя позже.

Конечно, моя фамилия вовсе не Эндрюс – у таких, как я, вообще не бывает вторых имен, как, впрочем, и семьи.

Но знаешь, напоследок я не могу не сказать тебе, что мне очень бы хотелось, чтобы ты тоже была ИЧ. Ты очень симпатичная, к тому же очень сексуальная, а твоя манера болтать о вещах, в которых ты ничего не смыслишь, таких, как, скажем, ИЧ, – не твоя вина. Ты напомнила мне маленькую фокстерьершу, которая была у меня когда-то. Очень милая и ласковая, она охотно сражалась бы с целым светом в одиночку, если бы такая мысль пришла ей в голову. Сознаюсь, собак и кошек я люблю больше, гораздо больше, чем многих людей: ведь они ничего не имеют против моей породы; во всяком случае, они никогда не презирали меня за то, что я – не человек.

Надеюсь, розы тебе понравились. Тревор».

Я вытерла глаза, высморкалась, сбежала вниз, промчалась через вестибюль, потом через бар, вниз к выходу на вокзал, остановилась перед турникетом у выхода на посадку… и стояла там, и ждала, ждала, ждала… пока полицейский не стал коситься на меня и в конце концов не подошел ко мне и не спросил, что мне надо и чем он может мне помочь.

Я сказала ему правду, или часть правды, и он отошел. А я ждала и ждала, и наконец он снова подошел ко мне и сказал:

– Слушай, если ты настаиваешь на своей версии, мне придется попросить тебя предъявить твою лицензию и медицинское свидетельство и, если что-то там окажется не в порядке, задержать до выяснения. Мне не хочется этого делать, у меня дома дочка, ей столько же лет, сколько тебе, и мне не хотелось бы думать, что у нее могут возникнуть такие же неприятности с полицией. Поверь мне, это дело не для тебя. Любой, кто на тебя посмотрит, сразу поймет, что тут нужны девки покруче.

Я хотела было показать ему свою золотую кредитку – вряд ли где-нибудь есть уличные проститутки, таскающие с собой золотые кредитные карточки… Но этот старый ворчун и впрямь хотел мне добра, а я… Я за сегодняшний день унизила уже достаточно людей. Я поблагодарила его и вернулась к себе в номер.

Настоящие люди настолько уверены, что всегда могут распознать ИЧ? Чушь! Мы и сами не можем распознать друг друга. Из всех, кого я встречала, Тревор был единственным мужчиной, за которого я могла бы выйти замуж с чистой совестью, а я… Я взяла и отшила его.

Но он был уж слишком чувствителен!

Кто слишком чувствителен? Ты, Фрайди, и никто другой.

Но черт возьми, ведь большинство людей действительно нас дискриминирует! Если пинать собаку достаточно часто, она станет ужасно нервной. Посмотрите на мою новозеландскую семью, на этих предателей. Анита, наверное, чувствовала себя в своем праве, когда обманывала меня, – я ведь не человек!

Итак, счет на сегодня: люди – 10, Фрайди – 0.

Где же Жанет?

21

Пробуждение мое было не очень приятным. Меня продавали с аукциона, покупатели желали проверить, в порядке ли у меня зубы, и лезли мне руками в рот. Я рассердилась и укусила одного, тогда владелец аукциона принялся охаживать меня кнутом и тем самым разбудил. После такого сна номер в беллингемском «Хилтоне» показался мне очень уютным, и я сделала звонок, который следовало бы сделать раньше всех остальных. Но без остальных все равно было не обойтись, а этот стоил очень дорого, и без него можно было бы обойтись, если бы сработал хоть один из предыдущих. Кроме того, я не люблю звонить на Луну, меня раздражает запаздывание ответов.

Итак, я позвонила в «Цереру и Южную Африку аксептанс» – это банк Босса, или один из банков Босса. Во всяком случае, тот, который выдает мне кредит и платит по моим счетам.

После обычной стычки с синтетическими голосами, особенно неприятной из-за дурацкой задержки ответов, мне наконец удалось добраться до живого человека – потрясающей красоты женщины, явно нанятой (как мне казалось), чтобы служить декоративной ширмой. Да, одна шестая земного притяжения придает груди форму лучше, чем любой бюстгальтер. Я сказала ей, что мне нужно поговорить с каким-нибудь старшим банковским служащим.

– Вы говорите с одним из вице-президентов, – ответила она. – Вам удалось убедить наш компьютер в том, что вам действительно нужна помощь ответственного представителя банка. Непростой трюк – наш компьютер довольно упрям. Чем я могу вам помочь?

Я рассказала ей часть моей неправдоподобной истории и добавила:

– Ну вот, несколько недель ушло на то, чтобы попасть обратно в империю, а когда мне это удалось, все контакты оказались оборваны. Есть у банка какой-нибудь телефонный код или адрес для меня?

– Посмотрим. Как называется компания, на которую вы работаете?

– У нее несколько названий, в их числе – «Систем энтерпрайзес».

– Как зовут вашего начальника?

– У него нет имени. Он пожилой, коренастый, одноглазый, немного хромает и медленно передвигается на двух костылях. Ну как? Я заслужила приз?

– Посмотрим. Вы сказали, что мы снабдили вас «Мастеркард», выданной Имперским банком в Сент-Луисе. Прочтите медленно номер вашей кредитной карточки.

Я сделала это и спросила:

– Хотите сфотографировать ее?

– Нет. Назовите дату.

– Тысяча шестьдесят шестой.

– Тысяча четыреста девяносто второй, – назвала она.

– Четыре тысячи четвертый до нашей эры, – ответила я.

– Тысяча семьсот семьдесят шестой, – пальнула она.

– Две тысячи двенадцатый[37], – парировала я.

– У вас ужасное чувство юмора, мисс Болдуин. Хорошо, все в порядке, вы – действительно вы. Но если это не так, то готова с вами поспорить, что следующего этапа проверки вам не пережить. Мистер Два Костыля давно слывет своей крайней неприязнью к незваным гостям. Запишите этот номер. А потом повторите его мне.

Я так и сделала.

Через час я шла мимо дворца Конфедерации в Сан-Хосе, опять направляясь в здание Калифорнийского коммерческого кредита и твердя про себя, что не стану ввязываться ни в какие драки перед дворцом, кого бы ни пытались здесь убить. Мне неожиданно пришло в голову, что на этом самом месте я была две недели назад. Да, точно, две недели назад. Если меня сейчас отсюда направят в Виксберг, я просто рехнусь.

В здании Коммерческого кредита мне надлежало обратиться не в «Мастеркард», а в юридическую контору, расположенную на другом этаже, куда я позвонила из Беллингема, получив нужный код с Луны. Я завернула за угол и хотела было войти, как вдруг у меня над ухом чей-то голосок шепнул:

– Мисс Фрайди.

Я обернулась и увидела женщину в униформе «Желтого такси». Я всмотрелась в нее, и радостно вскрикнула:

– Голди!

– Вы заказывали такси, мисс? Вам придется пересечь площадь и спуститься вниз по улице, здесь нам не разрешают парковаться.

Мы пошли через площадь. Не помня себя от радости, я сразу принялась болтать, но Голди тихо шикнула на меня и сказала:

– Пожалуйста, мисс Фрайди, ведите себя как обычный пассажир. Хозяин требует от нас полной конспирации.

– С каких это пор ты называешь меня «мисс»?

– Так будет лучше. С дисциплиной у нас сейчас очень строго. У меня специальное разрешение на то, чтобы встретить вас, но я никогда бы не получила его, если бы не сумела доказать, что без всяких паролей смогу вас опознать.

– Что ж, ладно. Но зови меня так, только когда это нужно для дела… Голди, милая… Я так рада тебя видеть, что могу разреветься.

– Я тоже. Особенно если учесть, что в понедельник пришло сообщение о твоей смерти. Кстати, я тогда разревелась. И у многих глаза были на мокром месте.

– Смерти? Моей смерти? Но ведь… Я и близко к смерти не была. И не рисковала особо нигде, я просто… потерялась. А теперь нашлась.

– Я этому жутко рада!

Через десять минут я вошла в кабинет Босса и сказала:

– Фрайди докладывает, сэр.

– Ты опоздала.

– Я добиралась по живописным местам, сэр. Плыла вверх по Миссисипи на экскурсионном корабле.

– Да, я слышал. Кажется, ты одна спаслась. Я имел в виду, что ты опоздала сегодня. Границу в Калифорнии ты пересекла в двенадцать ноль-пять. А сейчас семнадцать двадцать две.

– Черт, Босс, у меня были трудности.

– Курьер должен уметь справляться с трудностями и быстро двигаться дальше.

– Да черт возьми, Босс! Я была не на задании, а значит, не была курьером. Я была в отпуске, и у вас нет права меня отчитывать. Если бы вы не перебазировались, не предупредив меня, у меня не было бы никаких проблем… Я находилась здесь две недели назад. В Сан-Хосе, в двух кварталах отсюда.

– Тринадцать дней назад.

– Босс, вы придираетесь лишь затем, чтобы не признавать, что это ваша вина, а не моя.

– Хорошо, я готов признать свою вину, если это избавит нас от ненужной болтовни и пустой траты времени. Я приложил огромные усилия, чтобы известить тебя, намного больше, чем простой сигнал тревоги, который отправил другим оперативникам, оказавшимся вне штаб-квартиры. Сожалею, что все мои попытки не увенчались успехом. Фрайди, что я должен сделать, чтобы ты наконец убедилась и поверила, что ты представляешь собой исключительную и ни с чем не сравнимую ценность для нашей фирмы? Ожидая событий, которые назвали «Красным четвергом»…

– Босс, – изумилась я, – мы в этом участвовали?

– Что навело тебя на эту бредовую мысль? Нет, конечно. Просто наша служба разведки спрогнозировала это, отчасти – на основании информации, которую ты доставили с Эль-пять. И мы начали предпринимать определенные меры предосторожности. Как оказалось, вовремя. Но первые атаки опередили наши самые пессимистические прогнозы, поэтому начало «Красного четверга» застало нас «на колесах». Было необходимо срочно прорываться через границу, с помощью подкупа, а не силы, разумеется. Извещение о смене адреса и телефонного кода было послано заранее, но, лишь обосновавшись здесь, я узнал, что ты не прислала подтверждения.

– По той простой причине, что я не получала никакого чертова извещения!

– Будь добра, поспокойнее. Узнав, что ты не прислала подтверждения, я попытался дозвониться до твоего дома в Новой Зеландии. Наверное, ты в курсе, что спутниковая связь была прервана…

– Слышала.

– Временно. Через тридцать два часа я дозвонился и побеседовал с мисс Дэвидсон. Ей около сорока, резкие черты лица. Старшая жена в вашем с-браке?

– Да. Анита. Лорд Верховный Палач и лорд Верховный Все Остальное.

– У меня сложилось такое впечатление. Еще у меня сложилось впечатление, что ты стала там персоной нон грата.

– Уверена, это было больше, чем просто впечатление. Давайте, Босс, выкладывайте, что эта старая крыса про меня наболтала?

– Почти ничего. Ты внезапно оставила семью. Нет, ты не оставляла ни для кого никаких адресов и телефонов. Нет, она не примет сообщение для тебя и не будет пересылать ранее поступившие. Нет, она сейчас очень занята. Из-за Марджори у них здесь полный беспорядок. До свидания.

– Босс, у нее был ваш адрес в империи. И у нее были адреса «Цереры и Южной Африки аксептанс» в Луна-Сити, потому что ежемесячные взносы я делала через них.

– Ситуация мне была понятна. Мой представитель в Новой Зеландии, – (Представитель? Впервые слышу о таком!) – раздобыл для меня адрес работы твоего старшего мужа по с-браку, Брайана Дэвидсона. Он вел себя вежливее, и толку от него было больше. От него мы узнали, на каком шаттле ты улетела из Крайстчерча, и это привело нас к списку пассажиров полубаллистика, который доставил тебя из Окленда в Виннипег. Там мы ненадолго потеряли твой след, пока мой агент не выяснил, что ты уехала из аэропорта вместе с пилотом полубаллистика. Когда мы сумели связаться с ним, он готов был помочь – я имею в виду капитана Тормея, – но ты уже уехала. Рад сообщить тебе, что мы получили и использовали возможность отплатить услугой за услугу капитану Тормею. Мы сообщили ему, что получили от наших внутренних источников информацию, что его вместе с женой собирается арестовать местная полиция.

– О господи! За что?

– Формальное обвинение: укрывательство иностранца из враждебной державы и незарегистрированного субъекта из империи во время чрезвычайного положения. На самом же деле местную полицию Виннипега не интересовали ни ты, ни доктор Перро, это был лишь предлог, чтобы задержать Тормея. Неофициальное обвинение гораздо серьезнее – пропал лейтенант Мелвин Дики. Последнее, что о нем известно, – его устное сообщение о том, что он отправился к капитану Тормею забирать доктора Перро. Подозрение, естественно, пало на Тормея и его жену.

– Но против Жана и Жанет нет никаких улик… Я хочу сказать, против Тормеев.

– Улик нет. Именно поэтому местная полиция собиралась задержать их по другому, куда более безобидному поводу. Есть и еще кое-что. Гравилет лейтенанта Дики потерпел аварию возле Фарго, в империи. Он был пуст, и полицейские очень хотели снять отпечатки пальцев с этих обломков. Возможно, они именно этим сейчас и занимаются, поскольку, как сообщили час назад «Новости», граница Чикагской империи и Британской Канады вновь открыта.

– О господи!

– Возьми себя в руки. На приборах гравилета действительно были отпечатки пальцев, не принадлежавшие лейтенанту Дики. Они совпадали с отпечатками пальцев капитана Тормея, зарегистрированными в его личном деле в «АНЗАК скайвей». Обрати внимание на время, в котором я говорю об этих отпечатках, – они были там, но сейчас их там уже нет. Фрайди, хотя я счел разумным перенести наш оперативный центр за пределы империи, за много лет у меня там накопились кое-какие связи. И агенты. И те, кто мне обязан. В этих обломках больше нет отпечатков пальцев капитана Тормея, но зато есть много других – тех, кто жив, и тех, кто умер.

– Босс! Можно мне поцеловать ваши ноги?

– Придержи язык. Я сделал это вовсе не для того, чтобы натянуть нос британо-канадской полиции. Мой агент в Виннипеге прошел нашу обычную подготовку, а кроме того, он дипломированный психолог. Согласно его профессиональному заключению, капитан Тормей и его жена способны на убийство в целях самозащиты, но нужны сверхчрезвычайные обстоятельства, чтобы заставить их пойти на убийство полицейского. По его же заключению, доктор Перро еще менее склонен к поступкам, связанным с насилием.

– Это я убила его.

– Так я и предположил. Другого варианта просто не было. Желаешь обсуждать это? Это как-то касается нашей работы?

– Ну… Думаю, нет. Правда, вы сами включили это в нашу работу, когда избавились от отпечатков пальцев. Я убила его, потому что он угрожал пистолетом Жанет… Жанет Тормей. Я вполне могла просто обезоружить его, у меня было полно времени, но я убила, потому что хотела убить. Я сделала это совершенно сознательно.

– Я был бы (и буду, если такое случится) крайне разочарован в тебе, если бы ты просто обезоружила или только ранила полицейского. Раненый полицейский опаснее, чем раненый зверь. Я представлял себе все именно так, как ты описала, разве что… Я полагал, что ты защищала доктора Перро, поскольку он… кажется, неплохо подошел тебе в роли фальшивого мужа.

– О да, он очень неплох в этой роли. Но когда этот псих вздумал грозить Жанет своей пушкой, я прыгнула! Босс, пока это не произошло, я и знать не знала, что люблю Жанет. Я… Я не знала, что могу так любить женщину. Вы знаете больше моего, как меня сделали. Скажите… У меня что, перемешаны гормоны?

– Я знаю достаточно о твоем дизайне, но не собираюсь обсуждать это с тобой. Тебе это знать совершенно не обязательно. Твои гормоны в полном порядке, как у любого здорового человека, в частности, у тебя нет лишней игрек-хромосомы. Каждый нормальный человеческий организм обладает смешанными гормонами, и человеческая раса делится на тех, кто знает это, и тех, кто не знает. Прекрати эту глупую болтовню – гениям она не к лицу.

– О-о, так я уже стала гением?! Вот это здорово!..

– Не дерзи. Ты – супергений, но тебе еще очень далеко до реализации своего потенциала. Что касается гениев и супергениев, они всегда устанавливают для себя собственные законы – и в сексе, и во всем остальном. Им претит по-обезьяньи следовать обычаям братьев своих меньших. Ладно, вернемся к нашим баранам. Тело могут обнаружить?

– Это все равно что найти прошлогодний снег.

– Есть смысл обсуждать это со мной?

– Нет, не думаю.

– Тогда это меня не касается, и я полагаю, Тормеи могут спокойно вернуться домой, как только полицейские придут к выводу, что невозможно установить corpus delicti[38]. Хотя corpus delicti формально и не требует наличия corpus, представить обвинение в убийстве без тела чертовски трудно. Если их все же арестуют, хороший адвокат вытащит их за пять минут, а я смею полагать, у Тормеев будет очень хороший адвокат. Возможно, тебе будет приятно узнать, что выехать из страны им удалось с твоей помощью.

– С моей?

– Твоей и доктора Перро. Вы помогли им, выехав из Британской Канады под именами мистера и миссис Тормей, использовав их кредитные карточки и заполнив туристические карты от их имени. Таким образом, вы двое оставили след, доказывающий, что Тормеи покинули страну сразу вслед за исчезновением лейтенанта Дики. Это сработало так достоверно, что несколько дней полицейские пытались выследить их, а вернее, вас в Калифорнийской Конфедерации. И даже обвиняли своих коллег из Калифорнии в нерасторопности, думая, что это они вас упустили. Но меня слегка удивил тот факт, что их не смогли арестовать в их доме, поскольку моему агенту весьма легко удалось войти в дом и поговорить с ними.

Меня это вовсе не удивило. Если появляется полицейский, хлоп – нора закрылась за ними. Если же это не полицейский и Жан в нем уверен…

– Скажите, Босс, а ваш агент в Виннипеге упомянул мое имя? Я имею в виду «Марджори Болдуин»?

– Конечно. Пока он не назвал это имя и не показал твою фотографию, миссис Тормей категорически отказывалась впустить его. Без помощи Тормеев я напал бы на твой след гораздо позже. Мы помогли друг другу: они помогли сбежать тебе, а мы помогли сбежать им – я велел своему агенту сообщить им о том, что их ищут, и обеспечить побег. Все кончилось хорошо.

– Как вам удалось их вытащить?

– Фрайди, ты уверена, что хочешь это знать?

– Мм, нет. – (Когда я теперь смогу узнать? Если бы Босс хотел рассказать мне, он бы это сделал сразу. «Все тайное становится явным»? Да, но только не у Босса.)

Босс вышел из-за стола и… Я неприятно поразилась – обычно он мало двигался, и в его старом кабинете он мог, не вставая, дотянуться до всех аксессуаров своего чаепития. Сейчас же он не вышел, а выехал из-за стола в инвалидном кресле, подъехал к маленькому столику и стал возиться с заварным чайником.

– Можно я налью вам? – спросила я, торопливо вставая.

– Спасибо, Фрайди. Будь добра. – Он тут же бросил возиться с сервировкой и укатил обратно за письменный стол, а я занялась чаем. Для этого мне пришлось повернуться к нему спиной, а мне в тот момент только это и было нужно.

Конечно, нет ничего шокирующего в том, что инвалид в один прекрасный момент решил сменить костыли на кресло с колесиками – на нем гораздо удобнее. Инвалид – да, но только не… Босс. Если бы египтяне в Гизе, проснувшись поутру, обнаружили, что пирамиды поменялись местами, а у сфинкса появился нос, они были бы шокированы меньше, чем я теперь. Есть некоторые вещи… и люди тоже… которые должны оставаться неизменными.

Подав ему чай (теплое молоко, с двумя кусками сахара), я налила себе и уселась в кресло. У меня немного отлегло от сердца. У Босса всегда на вооружении самые последние технологии и самые устаревшие манеры: я никогда не видела, чтобы вокруг него хлопотала какая-нибудь женщина, но, если женщина находится в его кабинете по делу и предлагает налить чаю, он, конечно, вправе любезно принять ее предложение и превратить инцидент в маленькую церемонию.

Он поболтал со мной на отвлеченные темы, пока мы пили чай, потом я налила ему вторую чашку, сама от второй отказалась, и он продолжил деловой разговор:

– Фрайди, ты меняла имена и кредитные карточки так часто, что мы все время отставали от тебя на шаг. Мы бы не напали на твой след в Виксберге, если бы твои действия там не навели нас на мысль о созревшем у тебя плане. Хотя и не в моем стиле влезать в дела агента, как тщательно ни наблюдал бы я за ним, я, возможно, решил бы избавить тебя от путешествия вверх по Миссисипи… Особенно – зная, что экспедиция обречена…

– Босс, что это была за экспедиция? Я не поверила ни одному слову своего сержанта и…

– Попытка coup d’etat[39]. Довольно неуклюжая. За две недели в империи сменились три председателя, и нынешний ничуть не лучше своих предшественников и вряд ли протянет дольше. Фрайди, мне гораздо удобнее работать при хорошо организованной тирании, чем при любой форме свободного правления. Но такая тирания столь же редкое явление, как эффективная демократия. Подведем итог: ты улизнула от нас в Виксберге, потому что действовала без всяких колебаний, – ты очутилась на борту этого опереточного линкора и уплыла на нем до того, как наш агент из Виксбурга узнал о твоей вербовке. Я очень рассердился на него. Рассердился настолько, что пока даже не наказал, – мне нужно остыть.

– Не нужно его наказывать, Босс, я действовала быстро. Если только он не висел у меня на самом хвосте – а я всегда замечаю это и принимаю меры вовремя, – у него не было шанса угнаться за мной.

– Да-да, мне знакомы твои методы. Но думаю, ты поймешь, что у меня были причины для раздражения, когда мне доложили, что наш человек видел тебя в Виксберге, а через двадцать четыре часа он… докладывает, что ты мертва.

– Может, так, а может, и нет. Один человек в этом году уже пробовал наступать мне на пятки. В Найроби. Он завис у меня на хвосте и так рьяно дышал в спину, что это оказался его последний вздох. Если вы и впредь собираетесь следить за мной, вам стоит предупреждать своих людей.

– Фрайди, я обычно никогда за тобой не слежу. С тобой лучше обходиться контрольными пунктами. К счастью для нас всех, ты недолго была мертвой. Хотя все терминалы моих агентов в Сент-Луисе были поставлены на прослушку правительством, какую-то пользу они мне по-прежнему приносят. Когда кто-то трижды пытался связаться с нами в Сент-Луисе и ни разу не был засечен, мне тут же доложили об этом, и я понял, что это должна быть ты. Потом узнал точно, что ты, – когда ты добралась до Фарго.

– А кто у нас в Фарго? Тот художник по бумагам?

Босс сделал вид, что не слышал вопроса.

– Фрайди, у меня еще много дел. Продолжай доклад, и, пожалуйста, покороче.

– Слушаюсь, сэр. Я покинула экспедиционный корабль, когда мы оказались в империи, добралась до Сент-Луиса, обнаружила, что ваши контактные номера скомпрометированы, уехала в Фарго, как вы справедливо заметили, пересекла границу Британской Канады в двадцати шести километрах от Пембины, отправилась в Ванкувер, а сегодня – в Беллингем и сейчас нахожусь перед вами.

– Какие-нибудь проблемы?

– Нет, сэр.

– Какие-нибудь детали, представляющие профессиональный интерес?

– Нет, сэр.

– Зафиксируй доклад со всеми подробностями на пленку и передай в аналитический отдел. Можешь не раскрывать факты, которые раскрытию не подлежат. Я пошлю за тобой недели через две-три. Твоя учеба начинается с завтрашнего утра. С девяти ноль-ноль.

– Что-что?

– Не ворчи, молодой женщине это не пристало. Фрайди, твои действия я считаю удовлетворительными, но настало время тебе приступить к твоей настоящей работе. Вернее сказать, к твоей настоящей работе на данном этапе. Ты чудовищно невежественна. Мы это поправим. Итак, завтра в девять ноль-ноль.

– Слушаюсь, сэр. – (Я – невежественна? Наглый старый придурок! Черт, как же я была рада его видеть, только… Это инвалидное кресло меня здорово выбило из колеи.)

22

«Паджеро сандс» раньше был модным курортным отелем. Он расположен в тихом местечке на берегу залива Монтерей, неподалеку от тихого городка Уотсонвиля. Уотсонвиль – один из крупнейших портов по экспорту нефти в мире и привлекателен не больше, чем холодные блины без сиропа. Ближайшие развлечения – казино и бордели – находятся в пятидесяти километрах отсюда, в Кармеле. Но я не играю в азартные игры и мало интересуюсь платным сексом, пусть даже его экзотическими формами, распространенными в Калифорнии. Немногие из команды Босса посещали Кармел, поскольку для прогулки верхом это далековато (придется выбираться на весь уик-энд), рейсовых капсул не было, а что касается гравилетов, то, хотя в Калифорнии за ними нет такого строгого контроля, Босс разрешал использовать их только для деловых турне.

Большим развлечением для нас в «Паджеро сандс» были естественные достопримечательности, из-за которых он и был построен, – море, солнце и песок.

Я очень увлеклась серфингом, но, когда научилась как следует управляться с доской, он мне надоел. Я много плавала, загорала на песке, наблюдала за огромными нефтяными танкерами, выходящими в море, с удовольствием отмечая, что вахтенные на уходящих кораблях постоянно пялятся в свои бинокли назад, а не вперед.

Всем нам было отнюдь не скучно – ведь у каждого имелся свой персональный терминал с полным набором услуг. Люди настолько привыкли сегодня к компьютеру, что нередко забывают, каким «окном» в целый мир может служить обычный терминал. Некоторые, и часто – я сама, пользуются компьютером лишь для заполнения счетов, телефонных звонков и прослушивания последних известий и тем самым здорово сужают рамки его возможностей. Если обладатель компьютера согласен немного заплатить за услуги, терминал может дать ему практически все – любые наслаждения, кроме тех, что получают в постели.

Живая музыка? Я могу включить «живой» концерт, который идет в Беркли сегодня вечером, но концерт, состоявшийся в Лондоне десять лет назад, дирижер которого давно умер, не менее «живой» и не менее настоящий, чем любой в сегодняшней программе. Электронам нет дела до времени; как только какая-то информация попадает в компьютерную сеть, время для нее застывает, и все, что необходимо помнить, это – необъятное наследие прошлого всегда к вашим услугам, стоит лишь набрать нужный код.

Босс послал меня учиться к компьютерному терминалу, и тут у меня было гораздо больше возможностей, чем у любого студента Оксфорда, Сорбонны и Гейдельберга в прежние годы.

Поначалу это совсем не походило на учебу. В мой первый день за завтраком мне было сказано, чтобы я доложила о себе главному библиотекарю – милому, добрейшему старикану профессору Перри, с которым я познакомилась, еще когда проходила базовый курс подготовки. Он выглядел изрядно утомленным, потому что библиотека Босса наверняка оказалась самой громоздкой и сложной из того, что перевезли из империи в «Паджеро». Профессору Перри, несомненно, предстояли еще недели работы, прежде чем все придет в порядок, а Босс тем временем, несомненно, не ожидает ничего другого, кроме абсолютного совершенства. Да и чудаческая привязанность Босса к бумажным книгам, составлявшим большую часть его библиотеки, а не к кассетам, дискам и микрофильмам – не облегчала задачу старика Перри.

Когда я явилась к нему и доложила о себе, он посмотрел на меня без особой радости, указал на небольшой закуток в углу и сказал:

– Мисс Фрайди, почему бы вам не сесть вон там?

– А что я должна делать?

– А? Трудно сказать. Нам, несомненно, сообщат. Гм. Сейчас я ужасно занят, и мне ужасно не хватает людей. Почему бы вам просто не ознакомиться с оборудованием, изучая все, что захочется?

Ничего особенного в здешнем оборудовании не было, разве что добавочные клавиши, обеспечивающие прямую связь с несколькими крупнейшими библиотеками мира – Гарвардской, Вашингтонской, Атлантического союза, Британским музеем, – минуя человеческих или сетевых посредников. Да, и еще – уникальная возможность прямого доступа к личной библиотеке Босса, которая располагалась прямо передо мной. Я легко могла бы читать его переплетенные бумажные книги на своем терминале, если бы захотела, даже не вынимая фолианты из их азотной среды, переворачивая страницы простым нажатием клавиши.

Этим утром я быстро просматривала каталог библиотеки Туланского университета (одной из лучших в Республике Одинокой Звезды), пытаясь найти историю старого Виксберга, когда по перекрестной ссылке наткнулась на описание спектральных типов звезд и… не могла от нее оторваться. Я не помню, в связи с чем там была приведена эта ссылка, но они попадаются и по самым невероятным причинам.

Я все еще читала трактат об эволюции звезд, когда меня отвлек профессор Перри, предложив сходить пообедать. Мы пошли, но перед этим я быстренько набросала для себя заметки о том, какого рода математические пособия мне понадобятся, – астрофизика захватила меня, но чтобы хоть чуть-чуть разобраться в ней, нужно знать ее язык.

В этот день я позанималась еще немного старым Виксбергом, по сноске попала на «Плавучий театр», музыкальную пьесу, посвященную той эпохе, а остаток дня провела, глядя и слушая бродвейские мюзиклы тех счастливых лет, когда Северо-Американская Федерация еще не раскололась вдребезги. Почему, интересно, сейчас уже невозможно писать такую музыку? Наши предки умели веселиться! Я одну за другой просмотрела «Плавучий театр», «Принца-студента» и «Мою прекрасную леди» и отметила для себя еще десяток подобных, чтобы просмотреть их потом (это и называется «ходить в школу»?).

На следующий день я решила как следует заняться изучением серьезных предметов, в которых мало разбиралась, – я резонно решила, что, как только мои преподаватели (кем бы они ни были) утвердят мой учебный план, у меня не останется времени для вещей по моему выбору. Еще бы! Прежние тренировочные курсы в системе Босса отнимали у меня куда больше двадцати четырех часов в сутки. Но за завтраком моя подруга Анна спросила меня:

– Фрайди, что ты можешь сказать мне о влиянии Людовика Одиннадцатого на французскую лирическую поэзию?

Я растерянно заморгала ресницами.

– Это как приз в лотерее? Для меня «Людовик» звучит как название сыра. Единственный французский стишок, который я знаю, – это «Мадемуазель из Армантьера», но он, наверное, не в счет…

– А профессор Перри сказал, что об этом надо спросить именно тебя.

– Он просто разыграл тебя, – пожала я плечами и пошла в библиотеку. Там я сразу наткнулась на старика Перри, он поднял на меня глаза от консоли.

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась я с ним. – Анна сказала, что вы послали ее ко мне, спросить про влияние Людовика Одиннадцатого на французскую поэзию.

– Да-да, конечно, но… Вы бы не могли сейчас не мешать мне? Тут очень хитрый кусок программы… – Он опустил голову и вычеркнул меня из своего мира.

Разочарованная и слегка раздраженная, я взялась за Людовика № 11. Через два часа я вышла глотнуть свежего воздуха. Я ничего не выяснила насчет поэзии – насколько я могу судить, король-паук за всю жизнь не срифмовал даже «ton con – c’est bon»[40] и никогда не был покровителем искусств. Но я много чего узнала о политической жизни в пятнадцатом веке… Жуть! По сравнению с ней те маленькие заварушки, в которых я побывала, выглядели как детские ссоры в приюте.

Остаток дня я посвятила французской лирической поэзии, начиная с 1450-го. Недурные стихи. Во всяком случае, некоторые. Французский язык больше подходит для лирических стихов, чем английский, – чтобы извлекать красоту из диссонансов английского, нужно быть Эдгаром Аланом По. Немецкий же вовсе не годится для поэзии, причем настолько, что переводы звучат лучше, чем оригиналы. В этом, конечно, не виноваты ни Гёте, ни Гейне – сам язык уж больно противный. Испанский – настолько музыкален, что реклама пудры звучит на нем более поэтично, чем самые лирические строки на английском. Испанский язык сам по себе так красив, что стихи на нем звучат даже лучше, если читатель не знает испанского и не понимает смысла.

Мне так и не удалось установить, какое влияние на французскую лирику оказал Людовик Одиннадцатый, если он вообще оказал хоть малейшее.

Однажды утром я обнаружила, что моя консоль в библиотеке занята. Я вопросительно взглянула на главного, и он с видимой досадой оторвался от своих дел.

– Да-да, у нас сегодня, знаете ли, как-то народу прибавилось… М-да, вы… Вот что, мисс Фрайди, а почему бы вам не пользоваться терминалом в вашей собственной комнате? У него точно такие же возможности, а если вам будет нужна моя консультация, вы можете получить ее даже проще, чем сидя здесь, – наберите семерку, а потом ваш личный код, а я поручу компьютеру ставить ваш вызов вне очереди. Идет?

– Замечательно, – кивнула я. Мне была по душе товарищеская обстановка в библиотеке, но у себя в комнате я могу в любой момент, когда мне захочется, скинуть с себя всю одежду, не боясь смутить папашу Перри. – Что я должна изучать сегодня?

– Господи!.. Неужели нет предмета, который бы вас интересовал и которому вы сами хотели бы посвятить несколько… мм, несколько дней? Мне не хочется тревожить первого по таким пустякам.

Я пошла к себе и взялась за историю Франции начиная с Людовика Одиннадцатого, что привело меня к новым колониям за Атлантикой, а оттуда к экономике, а потом к Адаму Смиту и политологии. Я пришла к заключению, что Аристотель был не дурак, но Платон был претенциозным мошенником. Все это вместе явилось причиной того, что меня трижды звали к обеду, а последний звонок сообщил, что опоздавшим останется лишь холодная закуска. Наконец, в четвертый раз, позвонила Голди и пообещала притащить меня в столовую за волосы, если я сейчас же не спущусь сама.

Босиком, застегивая комбинезон на ходу, я сбежала вниз. Анна осведомилась, чем это я таким срочным занималась, что совсем забыла о еде. «Совсем не похоже на Фрайди». Анна, Голди и я – мы обычно обедали вместе, иногда в компании с мужчинами, иногда без. Обитатели штаб-квартиры были клубом, братством, шумной семьей, а пара дюжин из них были моими «друзьями по поцелуям».

– Забивала себе мозги всякой всячиной, – сказала я, – перед тобой Величайший в Мире Специалист.

– В какой области ты специалист? – поинтересовалась Голди.

– Во всех. Спрашивайте – отвечаю. На легкие вопросы – сразу, на трудные – завтра утром.

– Ну-ка докажи, – хмыкнула Анна. – Сколько ангелов уместится на кончике иголки?

– Это очень легкий вопрос. Измерьте площадь задниц у ангелов, измерьте площадь кончика иголки, разделите первое число на второе – и получите точный ответ. Это может сделать любой школьник.

– Экая ты умница. Как звучит хлопок одной ладонью?

– Нет ничего проще. Включи любой терминал на запись звука, хлопни ладонью, а потом проигрывай это место и слушай звучание.

– Голди, попробуй ты. Мне с ней не справиться.

– Какова численность проживающих в Сан-Хосе?

– Это трудный вопрос! Завтра утром получишь ответ.

Эта карусель продолжалась около месяца, пока до меня не дошло, что кто-то (конечно же, Босс) на самом деле пытается заставить меня стать «Величайшим в Мире Специалистом». Кстати, в свое время действительно существовал человек, известный как «Величайший в Мире Специалист». Я набрела на него, пытаясь разобраться с одним из множества дурацких вопросов, которые продолжали поступать ко мне из самых неожиданных источников. Вопрос был таков: «Установите терминал в режим поиска, введите параметры в следующей последовательности: „Североамериканская культура“, „Англоязычная“, „Середина XX века“, „Комедианты“, „Величайший в Мире Специалист“». Ответ, который при этом получается, – «Профессор Ирвин Кори»[41]. Этот парень действительно разбирался в юморе.

Вот так меня «откармливали» информацией, как рождественского гуся.

И все же это было чудесное время. Очень часто мои близкие друзья, а их у меня было здесь не меньше дюжины, приглашали меня разделить с ними койку – не помню, чтобы я хоть раз кому-то отказала. Свидания назначались обычно днем, когда мы все плавали и загорали, и это предвкушение добавляло прелесть солнечным ваннам и купанию. Все делали это здесь так ласково и просто, что не составляло труда ответить, скажем: «Прости, Теренс предложил первый. Может, завтра? Нет? Ну ладно, тогда на днях», – и никаких обид. Одним из недостатков с-семьи, к которой я когда-то была привязана, было то, что любовные расписания составлялись исключительно мужчинами по неведомому протоколу, который никто мне никогда не удосужился объяснить. И всегда в этом присутствовала какая-то неловкость.

Количество дурацких вопросов все увеличивалось. Едва я более или менее ознакомилась с искусством керамики эпохи Мин, как терминал сообщил мне, что кто-то из нашей команды хочет разобраться во взаимосвязи мужских бород, женских юбок и цен на золото. Я уже научилась не выказывать удивления, сталкиваясь с любыми нелепостями, – в окружении Босса возможно все, что угодно, – но это уже, по-моему, сверхнелепость. Почему здесь должна быть хоть какая-то взаимосвязь? Бороды меня никогда не интересовали: они колются и часто бывают грязными. О женских юбках я знала еще меньше – почти никогда их не носила. Они, конечно, иногда неплохо смотрятся, но для путешествия крайне неудобны – носи я юбки, меня уже три-четыре раза могли легко пришить. Ну а дома – чем плоха собственная кожа? Или что-то, максимально допустимое по местным обычаям.

Но я давно уже научилась не отбрасывать вопросы лишь потому, что они кажутся очевидной нелепостью. Я ввела в компьютер все исходные данные, какие могла, включая изучение самых невероятных цепочек ассоциаций. Затем велела машине рассортировать все полученные данные по категориям. Черт!.. Кажется, и впрямь наметилась какая-то связь!

По мере накопления данных стало ясно, что единственный способ охватить глазом все вместе, – это велеть компьютеру составить график в трех измерениях. Получилась такая многообещающая картинка, что я перевела ее в цветное голографическое изображение. Красота! Не знаю, почему три исходных параметра сочетались друг с другом, но они сочетались. Остаток дня я провела, изменяя относительные масштабы икса, игрека и зета в самых разных комбинациях, увеличивая, уменьшая и вращая изображение в разные стороны, выискивая мелкие циклические зависимости внутри крупных, пока… Пока не заметила двойную синусоиду, мелькнувшую при вращении картинки. Тогда вдруг, сама не знаю почему, я решила ввести в машину двойной график возникновения солнечных пятен, и…

Эврика! Просто и ясно, как керамическая ваза эпохи Мин! Еще до обеда я получила уравнение – одну строчку, включающую в себя всю идиотскую информацию, которую я за пять дней умудрилась извлечь из компьютера. Я набрала код начальника «команды» и отправила ему это уравнение, добавив определения переменных. Я не написала в сообщении никаких рассуждений или комментариев – мне хотелось заставить безымянного шутника поинтересоваться моим собственным мнением.

В ответ я получила обычную реакцию, то есть нулевую.

Весь следующий день я провела в ожидании и от нечего делать доказывала самой себе, что, вытащив любой групповой снимок любого временного периода, я могу по мужским лицам и женским ногам почти точно определить взлеты и падения золотого курса, соотнеся время снимка с двойным графиком возникновения солнечных пятен, а кроме того – что самое поразительное, – могу сказать, распадается ли в данное время данная политическая структура или, наоборот, консолидируется.

Вечером на терминале раздался сигнал. На экране не было лица, только текст: «Просьба произвести быстрый и тщательный анализ возможности того, что эпидемии чумы в шестом, четырнадцатом и семнадцатом веках возникли в результате политического заговора».

Ну и ну! Похоже, я забрела в дурдом и меня ненароком заперли с пациентами. Что ж, ладно, вопрос настолько сложен, что меня долго никто не будет тревожить. Это меня вполне устраивало – я уже так пристрастилась к подобным играм с компьютером, со всеми его громадными возможностями и доступом к Всемирной информационной сети, что чувствовала себя прямо как малышка Джек Хорнер[42], который сел в уголок съесть пирожок. Я принялась вводить в список самые разнообразные предметы без всякого ограничения по самым отдаленным ассоциациям: чума, эпидемиология, блохи, крысы, Даниэль Дефо, Исаак Ньютон, заговоры, Гай Фокс, масоны, иллюминаты, орден восточных тамплиеров, розенкрейцеры, Кеннеди, Освальд, Джон Уилкс Бут, Перл-Харбор, «зеленые котелки», испанский грипп, санитарный контроль – и так далее, и тому подобное.

Через три дня мой список предметов, могущих иметь хоть какое-то отношение к проблеме, был раз в десять длиннее.

Через неделю я поняла, что на тщательный анализ всех предметов в моем списке одной жизни не хватит. Но мне было сказано – изучить проблему и сделать тщательный анализ, и я взялась за дело. Правда, в слово «быстрый» я вложила собственное понимание: я решила работать добросовестно, не менее пятидесяти часов в неделю, но в том темпе и по тем часам, которые удобны мне… И так до тех пор, пока кто-нибудь не объяснит мне, почему я должна лезть из кожи вон и менять удобный для меня дневной распорядок.

Так продолжалось несколько недель, и потом как-то ночью меня разбудил сигнал чрезвычайной связи на терминале – а я, как обычно, отключила компьютер, перед тем как забралась в постель. (Одна. Почему? Не помню.)

– Ну ладно-ладно, – сонно пробормотала я, – говорите, и лучше, чтобы это были хорошие новости.

На экране не возникло никакого изображения, лишь голос Босса спросил:

– Фрайди, когда произойдет следующая вспышка эпидемии «черной смерти»?

– Через три года, – автоматически отреагировала я, – в апреле… Начнется в Бомбее и тут же распространится по всему свету. Выйдет за пределы планеты с первым же транспортом.

– Спасибо. Спокойной ночи.

Я уронила голову на подушку и моментально заснула. Проснулась я, как обычно, ровно в семь и сразу задумалась, пытаясь понять: действительно ли я разговаривала ночью с Боссом и дала ему этот абсурдный ответ? Ладно, Фрайди, что толку лежать и вспоминать – бери быка за рога.

Я набрала «единичку» местной линии:

– Босс, это Фрайди, насчет того, что я вам сказала ночью… У меня, кажется, было временное помешательство, Босс…

– Чушь. Жду тебя в десять пятнадцать.

У меня было сильное желание провести следующие три часа в позе лотоса, распевая псалмы и перебирая четки, но… Я глубоко убеждена в том, что даже конец света не обязательно встречать, не позавтракав. Это было правильное решение, потому что на завтрак сегодня подали: свежие финики со сливками, жареную говяжью солонину в сухариках с вареными яйцами всмятку и английские булочки с апельсиновым мармеладом «Нотт берри фарм». Свежее молоко. Колумбийский высокогорный кофе. Это настолько улучшило ситуацию, что целый час после завтрака я пыталась проследить математическую связь между всей предыдущей историей чумы и датой, которую я выдала спросонья. Связи я не нашла, но в голове забрезжило какое-то подобие графика, когда мой терминал звякнул три раза, напоминая о рандеву с Боссом.

Я не стала стричься наголо и брить затылок для удобства палача, но в остальном была готова. В кабинет Босса я вошла секунда в секунду.

– Фрайди явилась, сэр.

– Садись. Почему Бомбей? Я полагал, Калькутта будет более вероятным центром.

– Думаю, это связано с долгосрочными прогнозами погоды и муссонами. Блохи не переносят сухой жаркий климат. На восемьдесят процентов тело блохи состоит из воды, и, когда эта цифра падает ниже шестидесяти, насекомое умирает. Таким образом, сухой жаркий климат приостановит распространение эпидемии. Но, Босс, – все это чушь! Вы разбудили меня посреди ночи, задали идиотский вопрос, и я выдала вам спросонок идиотский ответ. Может быть, я отвечала во сне. Мне снились кошмары о «черной смерти», а в Бомбее действительно была эпидемия. В тысяча восемьсот девяносто шестом. И пошла дальше…

– Не так далеко, как из Гонконга – тремя годами спустя. Фрайди, аналитический отдел нашей организации выдал расчет, из которого следует, что эпидемия «черной смерти» разразится не раньше чем через год после названной тобой даты. И начнется не в Бомбее, а в Джакарте и в Хошимине.

– Но это же нелепость!.. – вырвалось у меня, но я тут же прикусила себе язык. – Простите, сэр, кажется, мне опять снится какой-то кошмар. Босс, нельзя ли мне заняться чем-нибудь более приятным, чем блохи, крысы и «черная смерть»? Я от всего этого паршиво сплю.

– Можно. Можешь перейти от чумы к…

– Ура!..

– К любому предмету, будящему в тебе любопытство и желание связать концы с концами в каком-нибудь запутанном клубке. Что же касается чумы, организация займется всеми необходимыми приготовлениями. Действовать мы будем, основываясь на твоем предсказании, а не на математическом расчете аналитического отдела.

– Я могу лишь еще раз повторить: мое предсказание – чушь.

– Фрайди, самое слабое твое место – это неспособность осознать свою истинную силу. Хороши бы мы были, если бы стали действовать, исходя из математического анализа, а вспышка разразилась бы на год раньше, как ты и предсказала! Это была бы катастрофа. Принятие же необходимых профилактических мер на год раньше срока практически ничем не грозит, вреда от этого не будет никакого.

– Мы что, собираемся предотвратить это? – (На всем протяжении своей истории люди сражались и с блохами, и с крысами. Пока что крысы и блохи побеждают.)

– Господи, да нет же, конечно! Прежде всего, дело слишком велико для нашей организации. Впрочем, нет, это во-вторых. А во-первых, я никогда не берусь за дела, которые не могу выполнить, а данное – как раз из этой серии. В-третьих, с самой строгой гуманитарной точки зрения любая попытка остановить процессы, с помощью которых самоочищаются перенаселенные города, не является благодеянием. Смерть от чумы – отвратительная штука, но быстрая. Смерть от голода не менее отвратительна, но… длится она гораздо дольше. – Босс поморщился и продолжил: – Наша организация сосредоточится на проблеме: как не допустить распространение pasteurella pestis за пределами этой планеты. Как это сделать? Отвечай сразу!

(Смешно! Любой правительственный департамент общественного здравоохранения, столкнувшись с таким вопросом, выделит специальную исследовательскую группу, выбьет себе специальные исследовательские фонды и составит программу проведения упорядоченных научных исследований проблемы с разумными сроками – лет на пять, не меньше.)

Я ответила сразу:

– Взорвать их.

– Взорвать колонии в космосе? Слишком радикальное решение проблемы.

– Да нет, взорвать блох. Во время мировых войн двадцатого столетия кто-то обнаружил, что от вшей и блох можно избавиться, поднявшись на определенную высоту. Их там разрывает. Высота, мм, километров пять… Впрочем, это легко установить экспериментальным путем. Я обратила на это внимание, потому что станция «Бобового стебля» в Кении находится явно выше критической точки, а почти все космические вылеты с планеты совершаются оттуда. Кроме того, есть обычные методы – прожарка, просушка. Они достаточно эффективны, но не так быстры. Но главное, Босс, это – никаких исключений. Достаточно одной важной персоны или одного пассажира с дипломатическим иммунитетом, избежавшего процедуры, и – все. Достаточно одной комнатной собачки, одной кошки, одной лабораторной морской свинки, и… Если это примет легочную форму, Эль-пять опустеет за неделю. Луна-Сити – тоже.

– Если бы у меня не было другой работы для тебя, я поручил бы тебе возглавлять операцию. Ну а что с крысами?

– Не надо мне такой работы, меня от нее тошнит. Босс, убить крысу чрезвычайно просто: засуньте ее в мешок, потом ударьте по нему топором, потом расстреляйте и утопите. А потом сожгите мешок с дохлой крысой и развейте пепел по ветру. Пока вы будете этим заниматься, другая самка произведет на свет следующую порцию крысят, и вам придется иметь дело уже не с одним мешком, а по меньшей мере с дюжиной. Босс, все, что мы можем сделать с крысами, – это свести счет к ничьей. Но победить их мы не можем. Более того, стоит нам на мгновенье зазеваться, как крысы тут же возьмут верх. Я… – Я вздохнула. – Я думаю, они следующие на очереди и ждут лишь своего часа.

Черт возьми, это дурацкое задание, связанное с чумой, здорово расстроило меня.

– Поясни свою мысль.

– Если гомо сапиенс суждено исчезнуть, а этот вид делает все, чтобы покончить с собой, то… Крысы стоят на стреме и всегда готовы занять его место.

– Вздор. Полоумная чушь. Фрайди, ты преувеличиваешь человеческое стремление к смерти. В течение многих поколений у нас были средства уничтожить всю нашу расу, эти средства находились в самых разных руках. Но мы этого не сделали. С другой стороны, чтобы заменить собой нас, крысам придется отрастить огромные черепа, а затем и тела, чтобы носить эти черепа. Придется научиться ходить на двух задних лапах, а передними – совершать сложнейшие манипуляции и нарастить больше коры в мозгу, чтобы контролировать все это. Словом, чтобы заменить человека, иная порода должна превратиться в человечка. Бред. Забудь об этом. Прежде чем мы оставим тему чумы, скажи, что ты думаешь о заговорах в этой связи?

– Глупое предположение. Речь шла о шестом, четырнадцатом и семнадцатом веках, а это означает… парусные корабли или караваны и отсутствие знаний в области бактериологии. Допустим, зловещий доктор Фу Манчу в своем укрытии развел миллион крыс и напичкал их блохами – довольно просто. Крысы и блохи заражены кем-то чумными бациллами – тоже несложно, даже не зная теории. Но как оружие поразит мишень? Как доставить оружие в нужное место – город, страну? На корабле? Через несколько дней весь миллион крыс, а заодно и команда – будут мертвы. По суше? Еще сложнее. Чтобы реализовать такой заговор в те времена, необходима современная наука и вместительная машина времени. Босс, кто придумал этот идиотский вопрос?

– Я.

– Я почему-то так и подумала. Зачем?

– Это заставило тебя изучить проблему в гораздо более широком плане, чем если бы речь шла просто о вспышках эпидемии. Разве не так?

– Ну… – Я задумалась: и впрямь, я гораздо больше времени уделила соответствующей политической истории, чем непосредственно эпидемии и самой болезни. – Наверное, да.

– Не наверное, а совершенно точно. Ты сама это знаешь.

– Ну, в общем, да. Знаете, Босс, в природе не существует такого зверя, как хорошо документированный заговор. Иногда, правда, они бывают слишком хорошо задокументированы, но все документы противоречат друг другу. Если заговор произошел давно, поколение или больше назад, узнать правду уже невозможно. Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Джон Ф. Кеннеди?

– Да. Глава государства в середине двадцатого века, Федерации, расположенной между Канадой – Британской Канадой и Квебеком – и Мексиканским королевством. Он был убит.

– Совершенно верно. Этот человек был убит на глазах у сотен свидетелей, и каждая деталь этого убийства, включая его подготовку и все последствия, была установлена. И вся эта лавина фактов и свидетельств вылилась в следующее: никому не известно, кто его застрелил, сколько их было, сколько раз в него стреляли, почему это было сделано и кто организовал заговор, если таковой имел место. Невозможно даже установить, был ли заговор составлен за границей или же являлся изделием домашнего производства. Босс, если ничего нельзя сказать наверняка даже в этом сравнительно недавнем и тщательно расследованном эпизоде, то как можно установить истину, когда речь идет о заговоре, скажем, против Гая Юлия Цезаря? Или о Гае Фоксе и Пороховом заговоре? Нужно честно признать, что официальную версию событий пишут люди, оказавшиеся в итоге наверху, она попадает в учебники истории, и история эта правдива не больше, чем какая-нибудь автобиография.

– Фрайди, почти все автобиографии в принципе честны.

– Босс! Чего вы накурились?

– Не шуми. Автобиографии, как правило, честны, но в них очень мало правды.

– Что-то я не улавливаю…

– Подумай об этом. Фрайди, сегодня я больше не могу тратить на тебя время, ты слишком много болтаешь и часто меняешь темы. Теперь придержи язык, я кое-что скажу тебе. С этого дня ты переходишь на постоянную работу в штабе. Ты становишься старше, и твои рефлексы, естественно, замедляются. Я не стану больше рисковать и использовать тебя в поле…

– Я, кажется, не жаловалась!

– Заткнись. Так вот, ты теперь при штабе, но это не значит, что ты прикована к креслу. Изволь проводить меньше времени за терминалом и больше – за тренировками. Настанет день, когда твои ускоренные реакции и усиленные физические способности вновь спасут тебе жизнь. И возможно, не только тебе. Сейчас же подумай о том времени, когда придется самой строить свою жизнь без чьей бы то ни было помощи: ты должна будешь покинуть эту планету, для тебя тут ничего нет. С балканизацией Северной Америки исчез последний шанс обратить вспять распад цивилизации Ренессанса, поэтому тебе стоит подумать о других вариантах – не только за пределами этой планеты, но и за пределами Солнечной системы. Обдумай все варианты, начиная от планет с примитивным уровнем цивилизации и вплоть до высочайшего. Исследуй возможности миграции туда и подсчитай, во что это примерно обойдется. Тебе понадобятся деньги… Ты хочешь, чтобы мои агенты вернули тебе ту сумму, на которую тебя обсчитали в Новой Зеландии?

– Откуда вы знаете, что меня… обсчитали?

– Ну ладно-ладно, брось. Мы же с тобой не дети.

– Ну… Можно мне подумать?

– Да. Относительно будущей миграции – я бы не советовал перебираться на планету Олимпия. Других конкретных рекомендаций у меня нет, кроме самого факта миграции. Когда я был моложе, я думал, что сумею изменить этот мир. Сейчас я больше так не думаю, но по некоторым причинам эмоционального характера я должен продолжать действовать. Ты же молода и благодаря своему уникальному происхождению эмоционально не очень привязана к этой планете и этой части человечества. Я не мог говорить об этом, пока ты не обрубила свои сентиментальные связи в Новой Зеландии…

– Я не «обрубала» их, это мне там дали пинка под зад!

– Пусть так. Пока ты будешь думать, взгляни на притчу Бенджамина Франклина о свисте, а потом скажи мне… Нет, спроси себя: переплатила ли ты за свой «свисток» или нет? С этим – все… Тебе два задания: изучить корпорацию «Шипстоун», в том числе его внешние связи вне корпорации. И второе: когда мы увидимся в следующий раз, я хочу, чтобы ты сказала мне, по каким признакам можно распознать болезнь цивилизации. Это все.

Босс переключил внимание на свою консоль, и я поднялась с кресла. Но мне было нелегко принять такую резкую отставку, да еще без права задать мучившие меня вопросы.

– Босс, у меня что, теперь не будет никаких обязанностей? Просто какие-то бессистемные исследования, которые никому не нужны?

– Первое: они очень нужны мне. Второе: обязанностей у тебя две. Первая: учиться. Вторая: быть готовой к тому, что тебя разбудят среди ночи или остановят в коридоре и зададут дурацкий вопрос.

– И все?

– А что тебе еще нужно? Чтобы ангелы вострубили?

– Ну, еще мне нужно… название новой должности, наверное. Раньше я была курьером, а кто я теперь? Придворный клоун?

– Фрайди, ты впадаешь в бюрократию. Надо же – «название должности»! Что ж, очень хорошо. Ты штатный интуитивный аналитик, подчиняющийся непосредственно только мне. Но должность эта дается вместе с предписанием: тебе запрещено обсуждать что-либо более серьезное, чем карточные игры, с любыми членами аналитической группы генерального штаба. Спи с ними, если тебе угодно, – я знаю, ты это делала пару раз, но держи язык за зубами.

– Босс! Мне бы очень хотелось, чтобы вы поменьше времени проводили у меня под кроватью!

– Я трачу на это столько времени, сколько требует гарантия безопасности организации. Фрайди, ты же прекрасно понимаешь, что отсутствие «глаз» и «ушей» сегодня означает лишь то, что они очень хорошо замаскированы. И будь уверена: я совершенно бесстыден, когда речь идет о безопасности организации.

– Да уж, бесстыдства вам не занимать. Босс, ответьте мне еще на один вопрос: кто стоит за «Красным четвергом»? Третья волна практически провалилась… Будет четвертая? Что вообще все это значит?

– Изучи этот вопрос сама и сама найди ответ. Если ответ тебе дам я, ты не узнаешь его, а просто получишь. Изучи все как следует, и однажды ночью, когда ты будешь спать одна, я спрошу тебя об этом, ты ответишь мне и таким образом сама узнаешь истину.

– Мать честная!.. Вы что, всегда знаете, когда я сплю одна, а когда – нет?

– Всегда, – кивнул он и добавил: – Все, ты свободна, – и отвернулся.

23

Выходя из святая святых, я столкнулась с Голди и едва кивнула ей. Я здорово разозлилась, но Голди, конечно, была ни при чем… Босс, черт бы его побрал! Надменный, бесстыжий вуайерист! Я пошла к себе в комнату и взялась за работу, чтобы перестать злиться.

Прежде всего я запросила названия и адреса всех корпораций «Шипстоун». Пока список печатался, я затребовала у компьютера историю всей структуры. Компьютер выдал сразу две: официальную историю компании вместе с краткой биографией Дэниела Шипстоуна и неофициальную – помеченную как «Скандалы и расследования». Затем машина предложила еще несколько источников. Я велела распечатать обе «истории» и остальные источники, если по объему они меньше четырех тысяч слов, в противном случае подготовить конспект. А сама тем временем просмотрела список корпораций:

«Владения Дэниела Шипстоуна, инкорпорэйтед»

«Исследовательская лаборатория имени Мюриэл Шипстоун»

«Шипстоун Темпе»

«Шипстоун Гоби»

«Шипстоун Аден»

«Шипстоун Сахара»

«Шипстоун Африка»

«Шипстоун Долина Смерти»

«Шипстоун Карру»

«Шипстоун никогда-никогда»

«Шипстоун Эль-4»

«Шипстоун Эль-5»

«Шипстоун Геостационар»

«Шипстоун Тихо»

«Шипстоун Арес»

«Шипстоун Глубинные Воды»

«Шипстоун Анлимитэд, лимитэд»

«Сирз-Монтгомери, инкорпорэйтед»

Фонд «Прометей»

Школа Билли Шипстоуна для детей-инвалидов

АО «Джек и Бобовый стебель»

«Морган ассошиэйтс»

Приют для диких животных «Новогодний»

Музей и школа изобразительных искусств «Шипстоун»

Холдинговая компания «Кока-Кола»

Корпорация «Межпланетные перевозки»

АО Заповедник Вулф-Крик

Корпорация внеземных колоний

Этот перечень не вызвал у меня особого энтузиазма. Я, конечно, и раньше понимала, что комплекс «Шипстоун» огромен, – кто сейчас не пользуется повседневно по крайней мере дюжиной их аккумуляторов, не считая основного «шипстоуна» в подвале или фундаменте дома? Но, глянув на список, я прикинула, что на беглое знакомство с этим монстром у меня может уйти вся оставшаяся жизнь. А меня не настолько интересовали «шипстоуны».

Я сидела и потихоньку пощипывала эту тему с краев, когда ко мне заглянула Голди и сообщила, что настало время задать мне корм.

– Кстати, – сказала она, – мне даны инструкции насчет тебя. Да-да, я должна следить, чтобы ты не слишком долго торчала у компьютера, не больше восьми часов в день. И в выходные ты должна отдыхать, как все.

– Ах, вот как! Чертов тиран.

Мы пошли с ней в столовую.

– Фрайди… – начала было она, но запнулась.

– Ну? Что ты замолчала, Голди?

– Ты, конечно, знаешь, что Хозяин ворчлив, а иногда невыносим.

– Поправка: он всегда невыносим.

– Мм… да. Но ты, возможно, не знаешь – он постоянно испытывает боль. – Она помолчала и добавила: – Он больше не может принимать наркотики, чтобы уменьшить боль.

Мы шли молча, пока я переваривала эту новость. Переварив, я спросила:

– Голди… А что с ним?

– Да, в общем, ничего особенного. Я бы сказала, что он еще неплохо себя чувствует… Для своего возраста.

– А сколько ему лет?

– Не знаю. Судя по тому, что я слышала, ему за сто. Но точно сказать не могу.

– Да нет! Не может быть… Голди, когда я начала работать на него, ему было не больше семидесяти. Ну да, он и тогда уже был на костылях, но он был очень бодр и двигался довольно быстро, как все!

– Ну… В общем, это не важно. Просто ты должна помнить, что он болен. И если он груб с тобой, это говорит его боль, а не он сам. Он высоко ценит тебя.

– С чего ты взяла?

– Ох, я слишком много болтаю о моем пациенте. Давай поедим.

Занимаясь комплексом корпораций «Шипстоун», я и не пыталась изучать сами шипстоунские аккумуляторы – для этого есть только один способ: вернуться в школу, потом защитить докторскую в области физики, пройти докторантуру по физике твердого тела и физике плазмы, наняться на работу в одну из компаний «Шипстоун» и постараться поразить всех своей лояльностью и талантами, чтобы вас допустили к финальной стадии внутреннего цикла контроля за выпуском и качеством продукции.

Поскольку все это заняло бы по меньшей мере лет двадцать, мне нужно было начать в двенадцать. Полагаю, Босс ожидал от меня совсем иных действий. Поэтому сейчас я вам процитирую отрывок из официальной версии (можете называть это пропагандой):

«Прометей

Краткая биография и сокращенный перечень уникальных открытий Дэниела Томаса Шипстоуна, магистра естественных наук, магистра искусств, доктора философии, доктора права, доктора гуманитарных наук и благотворной системы организаций, им основанной

…И вот однажды Дэниел Шипстоун понял – его озарило! – что проблема состоит отнюдь не в нехватке энергии, а в ее транспортировке. Энергия существует везде и повсюду – в солнечном свете, в ветре, в горных потоках, в температурных градиентах всех видов, где бы они ни возникали, в угле, в нефти, в радиоактивных рудах, в зеленых растениях. И особенно в глубинах океана и космическом пространстве, где энергия легко доступна в объемах, намного превышающих нужды всего человечества.

Те, кто болтал о „дефиците энергии“ и о необходимости „беречь энергию“, ровным счетом ничего не смыслили и совершенно не разбирались в ситуации. Небеса готовы были разверзнуться энергетическим дождем, необходимо было иметь наготове лишь „корзину“, чтобы поймать этот „дождь“.

Вдохновляемый своей преданной женой Мюриэль, урожденной Гринтри, которая пошла работать, чтобы прокормить семью, молодой Шипстоун уволился из „Дженерал атомикс“ и стал самым знаменитым из всех Американских Героев – изобретателем-одиночкой. Через семь лет трудов и разочарований он вручную собрал свой первый „шипстоун“. Он изобрел…»

Коротко говоря, он изобрел способ запихнуть такое количество киловатт-часов в столь малую массу и крошечное пространство, какое не снилось и не могло присниться ни одному инженеру. Назвать его изобретение «усовершенствованной аккумуляторной батареей», а в некоторых ранних исследованиях его так и называли, – это все равно что назвать ядерную бомбу «усовершенствованной новогодней хлопушкой». То, чего он достиг, явилось крахом крупнейшей (если не считать организованную религию) индустрии западного мира.

О том, что произошло дальше, я судила, опираясь на версию из «Скандалов» и некоторых других независимых источников, поскольку я не очень-то доверяю слащавенькой, приглаженной версии самой компании. Итак, диалог, а вернее, монолог, приписываемый «Скандалами» Мюриэль Шипстоун:

«– Дэнни, милый, ты не будешь брать патент на свою игрушку. Что это тебе даст? Лет семнадцать как минимум со строгой изоляцией… А на трех четвертях планеты тебя и вовсе сживут со свету. Если ты запатентуешь или хотя бы попытаешься запатентовать эту штуку, и „Эдисон“, и „Пи джи энд и“[43], и „Стандард ойл“ просто свяжут тебя по рукам и ногам предписаниями, судебными исками, обвинениями в нарушении авторских прав и я не знаю чем еще. Но ты сам говорил мне, что ты можешь отдать эту штуку лучшей исследовательской группе, какую только может собрать „Дженерал атомикс“, и все равно они ни черта в ней не поймут: в лучшем случае она у них расплавится, а в худшем – разорвет их на куски. Ты сам так говорил. Это правда?

– Конечно! Ведь они же не знают, как я вставил туда…

– Тсс! Я не хочу этого знать. У стен есть уши. Мы не станем никому ничего объявлять или заявлять – мы просто начнем производство. Где сейчас самая дешевая энергия?»

Автор «Скандалов» очень откровенно напирал на «жестокую, бессердечную монополию», установленную комплексом «Шипстоун» и ударившую по нуждам «всех простых людей». Честно говоря, я лично с этим не согласна. То, что было дорогостоящим и лимитированным, Дэниел Шипстоун и его компании умудрились сделать дешевым и абсолютно доступным в любом количестве. По-вашему, это «жестоко»? «Бессердечно»?

У компаний комплекса «Шипстоун» нет никакой монополии на энергию. Им не принадлежат ни уголь, ни нефть, ни урановые разработки, ни водные ресурсы. Они арендуют большие пространства пустынных земель, но… Гораздо больше пустынных земель остаются неиспользованными, чем те, что находятся в распоряжении «Шипстоуна». Что касается космического пространства, то там вообще невозможно перехватить хотя бы один процент солнечной энергии от той, что неизбежно теряется внутри орбиты Луны, невозможно даже одну миллионную процента – проверьте арифметику сами, иначе вы никогда не поверите в результат.

Так в чем же их преступление?

У обвинения два пункта:

1. Компании «Шипстоун» виновны в том, что они предоставляют энергию всему человечеству по ценам более низким, чем у их конкурентов.

2. Они подло и недемократично отказываются делиться своим промышленным секретом последней стадии сборки «шипстоунов».

Это последнее, с точки зрения многих людей, является преступлением, караемым смертной казнью. Мой терминал откопал множество материалов с первых полос под заголовками типа: «Право людей знать…», «Наглость гигантских монополий…» – и тому подобных проявлений Праведного Гнева. Комплекс «Шипстоун», конечно, громаден, тут возразить нечего – ведь он снабжает миллиарды людей дешевой энергией, в которой эти миллиарды с каждым годом нуждаются все больше и больше. Но это никакая не монополия, поскольку им фактически не принадлежит ни один из видов энергии, они просто упаковывают энергию и доставляют ее туда, где в ней нуждаются. Миллиарды их покупателей могут обанкротить весь комплекс «Шипстоун» буквально за одну ночь, возвратясь к прежним дням, то есть начав сжигать уголь, леса, нефть, «сжигать» уран, распределяя энергию по континентам с помощью алюминиевых или медных проводов, а также длиннющими составами вагонов с углем и караванами танкеров с нефтью. Но никто, судя по информации на моем терминале, не желает возвращаться в старые недобрые времена, когда весь пейзаж на планете был разными способами изуродован, воздух был наполнен вонью, канцерогенами и сажей, невежественные толпы боялись ядерной энергии, как чумы, а любая энергия была дорогой и дефицитной. Нет, никто не хочет возвращаться к древним технологиям, даже самые яростные противники «Шипстоуна» нуждаются в дешевой и доступной энергии, но… Они просто хотят, чтобы все компании «Шипстоун» при этом как-нибудь незаметно исчезли.

«Люди имеют право знать» – право людей знать что? Дэниел Шипстоун, вооружившись глубокими знаниями высшей математики и физики, закрылся у себя в подвале на семь голодных, тяжких лет и своим умом дошел до такого аспекта одного из законов природы, который позволил ему создать «шипстоун». Любой из людей, «имеющих право знать», волен поступить точно так же – ведь Дэниел даже не запатентовал свой агрегат. Законы природы доступны всем, включая искусанных блохами, скорчившихся от холода неандертальцев. Таким образом, в данном случае беда тех, кто «имеет право знать», схожа с проблемой того, кто имеет «право» стать пианистом и давать сольные концерты, но при этом никак не желает учиться играть на фортепьяно. Впрочем, возможно, я сужу обо всем этом предвзято, поскольку никогда не была человеком и не имела никаких прав.

Независимо от того, предпочитаете ли вы слащавенькую версию компании или «Скандалы», основные факты о Дэниеле Шипстоуне и всем комплексе «Шипстоун» хорошо известны и совершенно бесспорны. Меня удивило (шокировало, если быть точной) то, что я выяснила, когда начала копаться в вопросах собственности, управления и руководства.

Первый шок я испытала, взглянув на распечатку основного списка компаний, входящих в комплекс «Шипстоун», но не имевших слова «Шипстоун» в своих названиях. Что я увидела? Если вы хотите выпить стаканчик кока-колы, вам приходится иметь дело… Правильно – с «Шипстоуном»!

Жан когда-то сказал мне, что за уничтожением Акапулько стояли «Межпланетные». Это что же, значит, часть комплекса, основанного Дэниелем Шипстоуном, то есть его доверенные лица – велели уничтожить четверть миллиона ни в чем не повинных людей? И это те самые люди, которые управляют лучшей в мире больницей и школой для детей-инвалидов? А «Сирз-Монтгомери»? Черт, да у меня самой есть акции «Сирз-Монтгомери» – значит, и на мне лежит доля вины за уничтожение Акапулько?

Я запрограммировала машину показать совмещения должностей в советах директоров внутри комплекса «Шипстоун», а затем – в каких внешних компаниях занимают директорские посты руководители компаний «Шипстоун». Результаты были настолько потрясающими, что я запросила у компьютера список владельцев голосующих акций всех компаний «Шипстоун» с пакетами от одного процента акций и выше. Три дня я изучала, сортировала и перестраивала всеми способами огромный массив данных, полученных в ответ на мои запросы. Затем я записала сделанные мною выводы:

1. Комплекс «Шипстоун» является одной компанией и лишь выглядит как двадцать восемь отдельных организаций.

2. В собственности директоров и держателей акций комплекса «Шипстоун» находится (или держится ими под контролем) практически все, что представляет какое-то значение во всех главных территориальных государствах Солнечной системы.

3. «Шипстоун», вероятно, является всепланетным, а может, и всесистемным правительством или правителем. Я не могу утверждать, действует ли «Шипстоун» в качестве такового, поскольку контроль за подобными действиями «Шипстоуну» пришлось бы (или приходится) осуществлять через корпорации, официально не входящие в империю «Шипстоун».

Это все меня здорово напугало.

Заметив кое-что, связанное с одной из компаний «Шипстоун» («Морган Ассошиэйтс»), я принялась копаться в кредитных компаниях и банках. Я ничуть не удивилась, а лишь еще больше расстроилась, когда выяснила, что компания, предоставившая мне кредит «Мастеркард» Калифорнии, была на самом деле одновременно и той, которая обеспечивала этот кредит «Церера и Южная Африка аксептанс», то же самое относилось к «Мэйпл лиф», «Виза», «Квебекский кредит» и всех прочих. Это не новость, финансовые теоретики рассуждали об этом с тех пор, как я себя помню, но меня поразило, когда я увидела все это, подробно расписанное в виде совмещения должностей в советах директоров и совместного владения собственностью.

Неожиданно для себя самой, по какому-то безотчетному импульсу, я вдруг задала вопрос компьютеру: «Кто твой владелец?»

В ответ загорелась надпись: «Нулевая программа».

Я перефразировала вопрос, подогнав его под язык компьютера, – дело в том, что компьютер, стоящий за моим терминалом, был очень умен и как правило «прощал» многие чисто человеческие обращения и формулировки. Обычно он вообще не обращал внимания на неформальные запросы и быстро «переваривал» их, но… Есть пределы в языке, за которые машина зайти не может, и подобный вопрос неизбежно потребовал семантического уточнения.

Вновь тот же ответ: «Нулевая программа».

Я решила действовать не так прямолинейно и сформулировала вопрос в самом строгом соответствии с компьютерным языком, компьютерной грамматикой и компьютерным протоколом: «Кто является собственником сети обработки информации, которая имеет терминалы по всей Британской Канаде?»

Высветился ответ, несколько раз поморгал и исчез… Причем исчез он без моей команды. Ответ был прост: «Требуемая информация в блоках моей памяти отсутствует».

Это меня напугало. Я все бросила, пошла купаться и выбрала себе партнера на предстоящую ночь, не дожидаясь, пока кто-нибудь сам не предложит разделить с ним койку. Я не была сексуально суперозабочена, скорее суперодинока – мне жутко захотелось ощутить рядом с собой теплое, живое человеческое тело, которое «защитило» бы меня от вооруженной интеллектом машины, отказывающейся сказать, кто (или что) за ней стоит.

На следующий день за завтраком мне передали приказ Босса – явиться к нему в десять ноль-ноль. Я удивилась, потому что, на мой взгляд, прошло явно недостаточно времени для выполнения последних заданий: комплекс «Шипстоун» и признаки болезни цивилизации. Однако, когда я вошла к Боссу, он сразу вручил мне письмо в старомодном конверте с выведенным на нем адресом. Я узнала его моментально, поскольку сама посылала – Жанет и Жану. Удивило меня то, что письмо оказалось у Босса, ведь обратный адрес на нем был фальшивым. Я всмотрелась в конверт и увидела, что письмо было переадресовано адвокатской конторе в Сан-Хосе, той самой, через которую я в экстренных случаях могла связаться с Боссом.

– Чудеса какие.

– Ты можешь вернуть его мне, – сказал Босс, – и я перешлю его капитану Тормею, когда выясню, где он находится.

– Когда вы выясните, где находятся Тормеи, я напишу совсем другое письмо. Это было написано для отвода глаз.

– Это заметно.

– Вы что, прочли его? – (Это хамство, Босс!)

– Я читаю все, что адресовано капитану Тормею и его жене… И доктору Перро. По их собственной просьбе.

– Понятно. – (Первый раз слышу! Что за чертовщина?) – Я так написала… Ну, фальшивое имя и все остальное, потому что его могла вскрыть полиция, виннипегская полиция…

– Вне всякого сомнения, они так и сделали. Полагаю, ты хорошо прикрылась. Сожалею, что не сообщил тебе, что вся почта, адресованная им, будет пересылаться мне. Именно так сейчас и происходит, если, конечно, полиция до сих пор просматривает корреспонденцию. Фрайди, я не знаю, где сейчас Тормей, но могу воспользоваться одним контактом… Могу воспользоваться им один раз, поэтому хочу сделать это, когда полиция снимет с них все обвинения. Я ожидал, что это произойдет уже несколько недель назад, но… Этого не произошло. Из чего я заключаю, что полиция в Виннипеге серьезно намерена повесить на Тормеев исчезновение лейтенанта Дики, то есть предъявить им обвинение в убийстве. Разреши спросить тебя еще раз: может ли быть найдено тело?

Я задумалась, стараясь представить себе наихудший вариант. Если полиция все же проникла в дом… Что они могли там найти?

– Босс, полицейские побывали в доме?

– Конечно. Они обыскали дом через день после того, как его покинули хозяева.

– И они не нашли тела в утро того дня, когда я появилась здесь. Если бы они нашли тело позже, вы бы знали об этом?

– Думаю, да. Мои связи с этим полицейским участком оставляют желать лучшего, но все же я обычно располагаю свежей информацией, потому что плачу за нее.

– А вы знаете, что произошло со всеми их домашними животными? Четыре лошади, кошка с пятью котятами, свинка, может, еще какие-нибудь…

– А что тебе подсказывает твоя интуиция?

– Босс, я не знаю точно, каким образом спрятано тело, но Жанет… я хочу сказать, миссис Тормей – архитектор, специализирующийся на двухступенчатой активной защите зданий. То, как она распорядилась со своими животными, подскажет мне, учитывала ли она малейшую возможность того, что тело в конечном счете может быть обнаружено.

– Хорошо. – Босс черкнул что-то у себя в блокноте. – Мы обсудим это позже. Каковы признаки болезни цивилизации?

– О господи, Босс! Я все еще копаюсь в этом комплексе «Шипстоун». Чтобы составить полную картину…

– Ты никогда не составишь полную картину. Я дал тебе сразу два задания, чтобы ты не зацикливалась на одном, а чередовалась в работе. Это дает мозгам хорошую возможность отдохнуть. И не рассказывай мне сказки, будто ты вообще не думала о втором задании.

– Я едва успела его осмыслить. Я прочитала Гиббона и изучила французскую революцию. И еще Смита «От Ялу в пропасть».

– У него очень зашоренный подход. Обязательно прочти Пенна – «Последние дни сладкой земли Свободы».

– Слушаюсь, сэр. Я начинала кое-что прикидывать. Есть один плохой признак, когда люди в стране прекращают отождествлять себя со страной в целом и начинают отождествлять себя с какой-то группой внутри страны. С расовой, допустим. Или с религиозной. Или с языковой… Словом, с чем угодно, но только не со всем населением.

– Да, это очень плохой признак. Партикуляризм. Когда-то он считался испанским пороком. Но в принципе, любая страна может заболеть этим.

– Я очень мало знаю об Испании. Доминирование мужчин над женщинами, кажется, тоже один из дурных симптомов. Думаю, это верно и для обратного, но мне такое не попадалось ни в одной из историй, которые я прослушала. Но ведь может случиться и такое, правда, Босс?

– А вот это ты мне должна сказать. Продолжай.

– Насколько я понимаю, перед какой-либо революцией население должно утратить доверие к полицейским и судебным структурам.

– Это элементарно. Продолжай.

– Ну… Важное значение имеет высокий уровень налогообложения, само собой инфляция и отношение уровня производства к уровню доходов населения. Но это все старые песенки – ведь каждый знает, что если у страны растет дефицит бюджета, то страна катится в пропасть, но никто и пальцем не шевелит. За исключением бесплодных попыток уладить дело с помощью улучшения законодательства. Но я начала разбираться с небольшими признаками того, что некоторые называют симптомом «мертвого сезона»[44]. Ну например, вы знаете, что здесь запрещено законом находиться раздетой за пределами своего дома? Или даже внутри вашего собственного дома, если кто-то может это увидеть?

– Подозреваю, людей трудно заставить соблюдать такие вещи. Что тебя в этом заинтересовало?

– А никто и не заставляет. Но в то же время это и не отменяется. Конфедерация буквально напичкана подобными законами. Мне кажется, что любой закон, который невозможно заставить соблюдать и который поэтому не соблюдается, ослабляет и все остальные законы. Босс, вам известно, что Калифорнийская Конфедерация субсидирует проституток?

– Не замечал. Для кого они это делают? Для вооруженных сил? Для заключенных? Или для общественного пользования? Должен признаться, ты меня удивила.

– Да нет, вы меня не поняли. Правительство платит им за то, чтобы они не раздвигали ножки. Цель: чтобы их вообще не было на товарном рынке. Итак, их тренируют, обучают, им выдают лицензии, медицинские свидетельства и… «замораживают» государственной субсидией. Только это не работает. Знаете почему? А потому что эти «дипломированные артистки» спокойненько получают по своим кредиткам субсидии и… тут же выходят на улицу и начинают вилять хвостом и раскачивать бедрами. И это в то время, когда по закону они не должны этого делать даже для собственного развлечения, поскольку это сбивает цены и задевает права несубсидируемых «фей». Теперь профсоюз этих «артисток», который сначала спонсировал этот закон, чтобы поддержать профсоюзные расценки, пытается разработать ваучерную систему, чтобы заткнуть дыры в законе о субсидиях. И это тоже не будет работать.

– Почему это не сработает, Фрайди?

– Босс, еще король Кнуд[45] говорил, что законы, запрещающие морские приливы, не срабатывают. Вы разве не в курсе?

– Я хотел убедиться, что ты в курсе.

– Между прочим, я могу и обидеться. То, с чем я столкнулась и о чем говорю сейчас, – обыкновенное ханжество. В Калифорнийской Конфедерации противозаконно отказывать в кредите какому-то лицу только лишь на том основании, что это лицо потерпело банкротство. Понимаете? Кредит – одно из гражданских прав.

– Полагаю, это тоже не работает, но какую форму принимает неподчинение этому закону?

– Это я еще не выяснила, но, думаю, все успокаиваются, когда истец оказывается в крайне невыгодном положении человека, пытающегося всучить взятку судье… Хочу еще отметить один из самых очевидных симптомов: насилие. Хулиганство, стрельба по прохожим, поджоги, взрывы бомб, терроризм любого сорта. Конечно же, массовые беспорядки, но мне кажется, мелкие инциденты насилия, ставшие повседневностью, разрушают цивилизацию гораздо сильнее, чем какие-то беспорядки, которые вспыхивают, а потом угасают. Вот, пожалуй, и все на сегодняшний день. А! Еще военный призыв, рабство, произвол властей любого вида, лишение свободы без возможности выйти под залог и быстрого рассмотрения в суде… И так далее, это все очевидно, все эти вещи повторялись в истории множество раз.

– Фрайди, я думаю, ты упустила самый страшный симптом из всех перечисленных.

– Правда? Вы назовете мне его? Или мне опять придется блуждать в потемках, ища неизвестно что?

– Мм-да… Этот я назову тебе. Но ты все же ищи его везде. Изучай его. Больная цивилизация демонстрирует весь комплекс симптомов, которые ты перечислила, но… Умирающая цивилизация всегда отмечена личной грубостью каждого ее представителя. Дурные манеры, нежелание хоть в чем-то уступить другим. Утрата элементарной вежливости и хороших манер гораздо более симптоматична, чем какой-то бунт.

– Правда?

– Пфе! Надо было заставить тебя докопаться до этого самой, тогда ты бы не переспрашивала. Особенно серьезен этот симптом потому, что тот, кто его демонстрирует, никогда не считает его признаком болезни, а, наоборот, принимает за доказательство своей силы. Найди и изучи его как следует. Фрайди, эту цивилизацию спасать уже поздно. Я имею в виду весь этот мир, а не просто шоу уродов здесь, в Калифорнии. И потому сейчас мы должны подготовить монастыри к наступающим Темным векам. Электронные записи слишком хрупки, у нас опять должны быть книги, устойчивые чернила и прочная бумага. Но этого может оказаться недостаточно, и хранилищу для следующего Ренессанса, возможно, придется спуститься с небес. – Он замолчал и тяжело перевел дыхание. – Фрайди…

– Да, сэр?

– Запомни это имя и этот адрес.

Его пальцы пробежали по клавиатуре и на экране высветилась надпись. Я запомнила ее.

– Запомнила?

– Да, сэр.

– Нужно набирать еще раз?

– Нет, сэр.

– Ты уверена?

– Наберите еще раз, если таково ваше желание, сэр.

– Мм-да… Вот что, Фрайди, будь добра, окажи мне любезность – налей чашку чая… Руки у меня сегодня что-то устали.

– С удовольствием, сэр.

24

На следующее утро ни Голди, ни Анна не появились в столовой во время завтрака. Мне пришлось есть одной, и я управилась очень быстро – я смакую еду только в хорошей компании. И это было к лучшему, потому что едва я встала из-за стола, как из динамика раздался голос Анны:

– Прошу внимания. На меня возложена печальная обязанность объявить вам, что сегодня ночью наш председатель скончался. В соответствии с его желанием, поминальной службы не будет. Тело кремировано. В девять ноль-ноль в большом конференц-зале состоится общее собрание для завершения дел организации. Явка всех служащих обязательна. Просим не опаздывать.

До девяти я ревела не переставая. Почему? Наверное, от жалости к себе. Во всяком случае, Босс оценил бы это именно так. Себя он не жалел, и точно так же он не жалел меня и не раз бранил меня за жалость к себе. Жалость к себе, по его словам, это самый деморализующий из всех пороков. И все равно мне было жаль себя. Я вечно с ним ругалась, даже после того, как он уничтожил мой прежний контракт и сделал меня свободной личностью, а я отблагодарила его тем, что убежала и скрывалась, пока он не нашел меня. Теперь я готова была язык себе откусить за каждую дерзость, каждую колкость, каждое обидное слово, пусть даже непроизнесенное…

Потом я напомнила себе, что Боссу совсем не понравилось бы, будь я «тепленькая», «мягонькая», покладистая – без своих собственных взглядов. Он был тем, кем он был, а я – тем, кем я была, и так мы прожили вместе много лет, ни разу не коснувшись друг друга даже кончиками пальцев. Для Фрайди это был рекорд. Вот только я к таким рекордам не стремилась.

Интересно, знал он все эти годы, с тех самых пор, когда я только начала работать на него, что стоит ему шевельнуть пальцем, и я тут же прыгну к нему в объятия? Думаю, знал. Как и то, что, хоть я никогда в жизни и не дотрагивалась до его руки, он был единственным отцом, который у меня когда-либо был.

Большой конференц-зал был переполнен. Я никогда не встречала и половины этих людей в столовой, многие лица были мне абсолютно незнакомы. Я решила, что многие из них работали в других местах, были срочно вызваны и сумели приехать вовремя. За большим столом на возвышении сидела Анна и еще одна женщина, которую я видела первый раз в жизни. Перед Анной стоял компьютер, лежали пачки бумаг и другие секретарские принадлежности. Незнакомка была примерно ровесницей Анны, но вместо дружеского тепла излучала холодную твердость классной дамы. Ровно в девять ноль-ноль и две секунды десятого незнакомка громко постучала по столу:

– Прошу тишины! Меня зовут Рода Уэйнрайт, я – первый вице-президент этой компании и главный адвокат покойного доктора мистера Болдуина. Таким образом, сейчас я – исполняющая обязанности председателя pro tem[46], и мне поручено завершить наши дела. Всем здесь известно, что каждый из вас работал на компанию согласно контракту, заключенному лично с мистером Болдуином, и…

Разве я подписывала когда-нибудь такой контракт? Меня ошеломил «покойный мистер Болдуин». Это что, настоящее имя Босса? Как же случилось, что его настоящее имя было и моим nom de guerre[47], который я использовала чаще других? Значит, он выбрал для меня этот псевдоним? Не помню, это было так давно…

– …теперь вы все – свободные агенты. Мы представляем собой элиту в наших профессиональных сферах, и мистер Болдуин предвидел тот факт, что любая свободная компания в Северной Америке будет заинтересована в каждом из наших служащих, как только его смерть предоставит вам расторжение контрактов и свободу выбора. В каждом малом конференц-зале и столовой сейчас находятся агенты по найму из самых разных фирм. Как только ваше имя будет названо, пожалуйста, подойдите сюда и распишитесь в получении персонального пакета. Потом проверьте содержимое ваших пакетов, но не стойте, я повторяю, не стойте у стола и не отвлекайте меня вопросами и обсуждениями. Те, у кого возникнут вопросы, должны подождать, пока все остальные получат свои пакеты. Пожалуйста, не забывайте, что за всю ночь я не сомкнула глаз ни на минуту, поэтому…

Вот так сразу завербоваться в какой-то отряд наемников? Я что, разорена и у меня нет другого выхода? Похоже на то! Правда, у меня оставались еще двести тысяч бруинов после выигрыша в ту дурацкую лотерею, но… Наверное, почти столько же я должна Жанет за ее карту «Виза». Надо подсчитать. Итак, я выиграла двести тридцать и четыре десятых грамма чистого золота, зачисленных на «Мастеркард» как двести тысяч бруинов, но обеспеченных золотым кредитом со дня помещения. Тридцать шесть граммов из них я взяла наличными, и… Да, я должна прибавить еще один счет – в Имперском банке Сент-Луиса. И еще наличные и карта «Виза», которые я должна Жанет. И Джордж должен взять у меня половину того, что мы…

Кто-то позвал меня по имени.

Это была Рода Уэйнрайт, вид у нее был раздраженный.

– Пожалуйста, побыстрее, мисс Фрайди. Вот ваш пакет, распишитесь в получении, а потом отойдите в сторону и проверьте содержимое.

Я взглянула на бланк для росписи и сказала:

– Я распишусь, когда проверю содержимое.

– Мисс Фрайди! Вы задерживаете процесс.

– Ничего, я встану в сторонке. Но я не подпишу ничего, пока не удостоверюсь, что содержимое пакета соответствует указанному на бланке.

– Все в порядке, Фрайди, – негромко произнесла Анна и успокоительно кивнула мне, – я проверяла.

– Спасибо, – вежливо ответила я, – но я поступлю так же, как поступала ты с секретной документацией. Сначала взгляну, потом подпишу.

Эта курица Уэйнрайт готова была сварить меня заживо, но я просто отошла в сторонку и стала просматривать содержимое пакета: три паспорта на три разных имени, пачка удостоверений личности, очень правдоподобные сопутствующие документы к каждому удостоверению, счет на имя Марджори Фрайди Болдуин, открытый в «Церера и Южная Африка аксептанс», Луна-Сити, в размере 297,3 грамма Au-0,999… Это поразило меня, но следующие бумаги поразили куда больше: свидетельство удочерения Хартли М. Болдуином и Эммой Болдуин ребенка женского пола, Фрайди Джонс, впоследствии названной Марджори Фрайди Болдуин, выписанное в Балтиморе, штат Мэриленд, Атлантический союз. И ни слова о Лендстейнерском приюте или о Джоне Хопкинсе, но дата – та самая, когда я оставила Лендстейнерский приют. И еще два свидетельства о рождении: одно выписано на Марджори Болдуин, родившуюся в Сиэтле, а второе – на Фрайди Болдуин, рожденную Эммой Болдуин в Бостоне, Атлантический союз.

Об этих двух документах можно было твердо сказать две вещи. Первое: оба этих документа фальшивые. Второе: на них можно полностью положиться – Босс всегда был очень аккуратен в таких вещах.

– Все в порядке, – кивнула я Анне и расписалась на бланке.

Анна взяла у меня бланк и негромко сказала:

– Встретимся позже.

– Идет. Где?

– Найди Голди.

– Мисс Фрайди! – проскрипела Уэйнрайт. – Вашу кредитную карточку, пожалуйста!

– Да? – Ну да, конечно, после смерти Босса и роспуска компании я уже не могу пользоваться сент-луисским кредитом. – Вот она.

Рода потянулась за карточкой, но я придержала ее.

– Где ваш дырокол? Или вы пользуетесь ножницами?

– Да прекратите же вы! Я сожгу ее вместе с остальными, когда сверю все номера.

– Миссис Уэйнрайт, если вы изымаете у меня кредитную карту, записанную на мое имя, – тут у меня нет возражений, – она должна быть уничтожена или испорчена и приведена в нерабочее состояние на моих глазах.

– Вы очень утомительны. Вы что, никому не доверяете?

– Нет.

– Тогда вам придется подождать здесь, пока я не закончу со всеми остальными.

– О, я так не думаю! – возразила я.

Думаю, что кредитки «Мастеркард» в Калифорнии делаются из фенолглассового многослойного пластика; даже если нет, в любом случае их карты очень прочные, как и положено быть кредиткам. Я всегда старалась не демонстрировать свои улучшенные способности здесь, в «Паджеро», – не потому, что я кого-то опасалась, а потому, что это было бы просто невежливо. Однако сейчас обстоятельства были не совсем обычные, поэтому я разорвала карточку пополам, а потом еще раз пополам и протянула Роде кусочки со словами:

– Надеюсь, вы сумеете сверить серийный номер.

– Отлично! – Она была раздражена не меньше меня. Я отвернулась и пошла прочь, но она рявкнула мне вслед: – Мисс Фрайди! Другую вашу карточку, пожалуйста!

– Какую другую? – резко обернулась я.

Интересно, кто еще из моих дорогих друзей сегодня внезапно лишился такой крайне необходимой в современной жизни вещи, как действующая кредитная карточка, и остался с чеком на руках и мелочью в кармане? Идиотизм. Ни на что не похоже. Уверена, что Босс такое не планировал.

– «Мастеркард» Калифорнии, выданную… мм… в Сан-Хосе. Сдайте ее, пожалуйста.

– Компания не имеет никакого отношения к этой карточке. Я сама обеспечила там себе кредит.

– Мне трудно в это поверить, поскольку ваш кредит по этой карте обеспечивается вашим кредитом в «Церере и Южной Африке», то есть компанией. Компанией, чьи дела ликвидированы. Потрудитесь сдать карточку сейчас же!

– Вы ошибаетесь, адвокат. Платежи производились «Церерой и Южной Африкой», но кредит там – мой собственный. К вам это не имеет никакого отношения.

– Вы очень скоро узнаете, что имеет, а что не имеет к нам отношения! Ваш счет будет арестован.

– На ваш страх и риск, советник. Я предъявлю вам иск, и из суда вам придется уйти босиком. Советую вам получше ознакомиться с фактами. – С этими словами я отвернулась и быстро отошла от стола, чтобы не сказать ей еще пару ласковых слов. Она так разозлила меня, что я даже забыла на минуту о Боссе.

Оглядевшись по сторонам, я увидела Голди. Она уже прошла эту процедуру и теперь спокойно сидела в уголке зала. Я поймала ее взгляд, и она похлопала по соседнему пустому креслу. Я подошла к ней, присела рядом и сказала:

– Анна просила найти тебя.

– Знаю. Я заказала номер в «Кабана хъятт» в Сан-Хосе для себя и для Анны на эту ночь и предупредила, что, быть может, с нами будет третий. Ты не хочешь присоединиться к нам?

– Так скоро? Ты уже успела собрать вещи?..

Мне тоже надо собираться, хотя… собирать особенно нечего – мой новозеландский багаж так и торчит в камере хранения виннипегского аэропорта, потому что я боялась, что виннипегская полиция следит за ним. Стало быть, ему суждено торчать там, пока не объявятся Жан и Жанет.

– Вообще-то, я хотела остаться здесь до завтра, а вообще я не думала об этом.

– Кто хочет, может оставаться до завтра, но это не поощряется. Руководство – новое руководство – хочет закончить все дела сегодня. Ленч – последнее, что нам подадут, а тем, кто захочет ужинать здесь, придется удовлетвориться холодными сэндвичами. Завтрака вообще не будет.

– О господи! Это совсем не похоже на то, как Босс устраивал дела.

– Это не он. Эта женщина… Хозяин отдавал все распоряжения старшему партнеру, но тот умер шесть недель назад. Но все это теперь не имеет значения, мы просто уедем – и все. Поедешь с нами?

– Да, наверное… Но сначала я, пожалуй, повидаю этих агентов по найму, мне нужна работа.

– Не стоит.

– Почему нет, Голди?

– Я тоже ищу работу, но Анна предупредила меня, что сегодня у всех вербовщиков договоренность с этой Уэйнрайт. Если среди них есть сто́ящие, мы можем связаться с ними на бирже труда в Лас-Вегасе и оставим без комиссионных эту стервятницу. Я знаю, что мне нужно. Место старшей сестры в полевом госпитале у каких-нибудь крутых наемников. А в Лас-Вегасе представлены самые лучшие из них.

– Похоже, лучше Вегаса действительно ничего не придумаешь, но… Голди, я никогда раньше не занималась поисками работы и… Мне как-то не по себе.

– Не переживай. Все у тебя будет нормально.

Спустя три часа, наскоро перекусив, мы были в Сан-Хосе. Два гравилета курсировали между «Паджеро сандс» и площадью Нации – Рода Уэйнрайт стремилась избавиться от нас как можно быстрее… Когда мы уезжали, я заметила два доверху нагруженных грузовых экипажа. Каждый был запряжен шестеркой лошадей. На одном из них восседал взъерошенный папаша Перри. Интересно, куда денется теперь библиотека Босса? Мне вдруг стало грустно, оттого что никогда больше не представится шанса поиграть в любопытного слоненка и узнать, чем питается крокодил. Конечно, из меня вряд ли получился бы большой мыслитель, но я ужасно любопытна, а компьютер, соединенный с величайшими в мире библиотеками, мне явно не по карману. Когда я увидела, чем загружены эти два экипажа, я вдруг вспомнила об одной вещи и испытала нечто вроде паники.

– Анна, кто был секретарем Босса?

– У него не было секретаря. Я иногда помогала ему, когда он просил. Но очень редко.

– У него был один адрес для связи с моими друзьями – Жаном и Жанет Тормей. Что с ним могло стать?

– Если его нет здесь, – она вынула из сумочки конверт и протянула его мне, – то он пропал… потому что у меня был бессрочный приказ: как только будет объявлено о его смерти, зайти с его личного терминала и запустить одну программу. Я знала, что это программа чистки, хотя он этого и не говорил. Все личные сведения в банках памяти были стерты. Этот адрес, о котором ты говоришь, это было что-то личное?

– Очень личное.

– Тогда он пропал. Если только его нет в том конверте, который я тебе сейчас отдала.

Я взглянула на конверт – обычный запечатанный конверт с единственным словом, выведенным снаружи: «Фрайди».

– Это должно было находиться в твоем пакете, – пояснила Анна, – но я вытащила его оттуда. Эта крыса лезла всюду, куда только могла запустить свои коготки, а я знала, что мистер Два Костыля… Прости, теперь мне лучше называть его доктором Болдуином, – я знала, что он хотел передать это лично тебе, и поэтому я не показала ей… – Анна вздохнула и добавила: – Я работала с ней всю ночь. И не убила ее. Сама не знаю почему.

– Нам нужно было, чтобы она подписала все счета, – усмехнулась Голди.

С нами ехал один из штабных офицеров – Бертон Макни, тихий человек, который обычно держал свое мнение при себе. Но сейчас он вдруг заговорил.

– Жаль, что вы удержались, – сказал он, повернувшись к Анне. – Взять хотя бы меня: у меня нет ни цента наличными. Я всегда пользуюсь кредитной карточкой. Эта грязная вышибала не давала мне расчетный чек, пока я не вернул ей кредитку… а что делают с расчетным счетом в банках, если у вас нет кредитки? Выдают наличные или просто приобщают чеки к своим коллекциям? Если второе, то эту ночь мне, возможно, придется провести на площади.

– Мистер Макни…

– Да, мисс Фрайди?

– Я больше не «мисс», просто – Фрайди.

– В таком случае я – Берт.

– Хорошо, Берт. У меня есть немного наличных в бруинах и кредитка, которую Уэйнрайт не сумела сцапать, хотя и очень старалась. Сколько вам нужно?

Он улыбнулся и похлопал меня по коленке.

– Стало быть, все хорошее, что я о вас слышал, правда… Спасибо, дорогая, но я как-нибудь справлюсь. Для начала я отнесу это в «Бэнк оф Америка». Если они не обналичат чек полностью, то, может, выдадут частями. Если же нет, я отправлюсь в ее офис в здании «Калифорнийского коммерческого кредита», разлягусь у нее на письменном столе и скажу, чтобы она нашла для меня подходящий ночлег. Черт! Шеф наверняка бы все предусмотрел и выдал нам по паре сотен наличными, а она… Она это сделала нарочно. Может, для того, чтобы мы тут же полезли на крючок к ее агентам… Но ей это так не пройдет. Если она поднимет шум и будет упорствовать, мне придется вспомнить несколько боевых приемов, которым меня учили на базовом курсе тренировок.

– Слушай, Берт, никогда не сражайся с юристом руками, – посоветовала я. – Законника можно одолеть лишь с помощью другого, более умного юриста. Так или иначе, мы остановились в «Кабана хъятт». Если не сможешь получить по чеку, прими мое предложение. Меня это совсем не затруднит.

– Спасибо, Фрайди. Но лучше я возьму ее за глотку и буду трясти до тех пор, пока она не поднимет лапки кверху.

Голди заказала чудный маленький номер: в спальне большая кровать с водяным матрацем, в гостиной диван, который раскладывался в двуспальную кровать. Пока Анна и Голди принимали ванну, я уселась на диван и, ожидая своей очереди, задумчиво стала вертеть письмо Босса в руках. Когда они вышли, я пошла в ванную, а выйдя оттуда, увидела, что они мирно посапывают на большой кровати, – ничего удивительного, ведь всю ночь им пришлось быть на ногах и они здорово вымотались, тем более что работа была не из приятных. Я тихонько прошла в гостиную, улеглась на диван, распечатала конверт и прочла:

«Дорогая Фрайди!

Поскольку это моя последняя возможность пообщаться с тобой, я должен рассказать тебе то, что не мог сказать, пока был жив и оставался твоим работодателем.

Насчет твоего удочерения: ты этого не помнишь, потому что все происходило не совсем так. Тем не менее можешь быть уверена: все документы в полном порядке. Ты – действительно моя приемная дочь, а Эмма Болдуин столь же реальна, как твои родители из Сиэтла, то есть она вполне реальна для любых практических или юридических целей. Тебе нужно быть осторожной лишь в одном: чтобы эти две легенды нигде не пересекались. Но ты уже много раз проходила это, занимаясь своей работой.

Ты должна обязательно присутствовать или иметь своего представителя на оглашении моего завещания. Поскольку я – гражданин Луны, – (вот это новость!), – это произойдет в Луна-Сити сразу же после моей смерти. В Лунной республике нет таких бесконечных юридических проволочек, как в большинстве государств на Земле, поэтому позвони в „Фонг, Томосава, Ротшильд, Фонг и Финнеган“, Луна-Сити. Не ожидай слишком многого: мое завещание не избавит тебя от необходимости зарабатывать себе на жизнь.

Насчет твоего происхождения: ты всегда интересовалась этим по вполне понятным причинам. Поскольку твой генетический материал собирался из многих источников, а все записи были уничтожены, я могу рассказать лишь немногое. Позволь мне упомянуть два источника твоей генетической структуры, которыми ты можешь гордиться: это двое людей, известных в истории под именами мистера и миссис Джозеф Грин. Недалеко от Луна-Сити, в кратере, им сооружен памятник, но ехать туда вряд ли стоит, потому что смотреть там особенно нечего. Если ты обратишься в Торговую палату Луна-Сити по поводу этого памятника, то получишь кассету с достаточно подробным описанием того, что они совершили. Когда ты прослушаешь ее, поймешь, почему я просил тебя не делать поспешных суждений о профессии убийц. Убийства, как правило, дело грязное, но… Некоторые исполнители становятся героями, причем вполне заслуженно. Прослушай кассету и убедись в этом сама.

Много лет назад Грины были моими коллегами. Поскольку их работа была очень опасна, я убедил их сдать на хранение генетический материал, четыре ее яйцеклетки и запас его спермы. Когда они погибли, я попросил сделать анализ генов на возможность рождения посмертных детей, но выяснилось, что они не были совместимы – простое оплодотворение вызвало бы усиление некоторых плохих аллелей. Вместо этого, когда стало возможным создание искусственных людей, их гены были использованы выборочно. Ты оказалась единственным успешным проектом – все остальные варианты либо не были жизнеспособными, либо были забракованы. Хороший генный дизайнер, он как хороший фотограф: чтобы получить идеальный результат, нужно быть готовым отказаться от всех неидеальных. Других попыток использовать их гены больше не будет: яйцеклетки Гейл закончились, а сперму Джо использовать больше нельзя.

Невозможно, конечно, точно определить твою степень родства с ними, но, думаю, не ошибусь, если назову что-то среднее между внучкой и правнучкой. Остальной материал взят из множества источников, но ты можешь гордиться тем, что вся состоишь из очень тщательно отобранных генов, – твои создатели старались максимально усилить лучшие черты homo sapiens. Это твой потенциал, а реализуешь ты его или нет – зависит уже от тебя.

Прежде чем записи были уничтожены, я из любопытства записал источники, из которых черпали генный материал, чтобы создать тебя. Если память мне не изменяет, там были: финны, полинезийцы, американские индейцы, эскимосы, датчане, рыжие ирландцы, свази, корейцы, немцы, индийцы, англичане и… Еще множество „кусочков“ отовсюду, да и все перечисленные выше – не „чистые“. Ты не можешь себе позволить быть расисткой, иначе тебе придется кусать саму себя за хвост. Все вышесказанное означает, что для твоего создания был отобран наилучший материал из всех возможных источников и тебе просто здорово повезло, что ты оказалась при этом еще и красивой…»

(«Красивой»! Босс, у меня ведь всегда под рукой зеркало. Неужели он и вправду так думал? Ну конечно, сложена я хорошо, но это просто результат того, что я очень спортивна, что, в свою очередь, отражает тот факт, что я такой не сама уродилась, а меня такой спроектировали. Ладно, если он и вправду так думал, мне очень приятно, потому что… Потому что выбора у меня нет, я такая, какая есть, и другой не буду.)

«Еще по одному вопросу я задолжал тебе объяснение, если не извинение. Предполагалось, что ты будешь воспитываться приемными родителями как их родная дочь. Но когда ты еще весила меньше пяти килограммов, я очутился в тюрьме, и, хотя мне удалось бежать, я не мог вернуться на Землю до окончания Второго Атлантического восстания. „Шрамы“ от этой осечки ты до сих пор носишь в себе, я это знаю. Я надеюсь, когда-нибудь ты избавишься от своего страха и недоверия к „настоящим“ людям – эти чувства ничего тебе не дают и лишь мешают тебе. В один прекрасный день ты должна принять и поверить эмоционально в то, что давно уже понимаешь умозрительно: они все крутятся в одном колесе с тобой.

Ну что еще могу я сказать в этом последнем письме? Нелепая случайность – моя осечка сделала тебя легкоранимой и слишком сентиментальной. Дорогая моя, ты обязательно должна избавиться от всякого страха, от чувства вины и стыда. Надеюсь, что от жалости к себе ты уже избавилась. – (Черта с два!) – Но если нет, ты должна работать над этим. Думаю, ты обладаешь иммунитетом к религии. Если нет, я могу тебе тут помочь не больше, чем, скажем, в пристрастии к наркотику. Религия иногда бывает источником счастья, а я не могу лишать кого-либо счастья. Но это утешение для слабых, не для сильных, а ты сильна. Главная беда с религией – любой религией – состоит в том, что верующий принимает определенные положения на веру, а следовательно, не может судить о них беспристрастно, исходя из реальности. Можно греться возле теплого огонька веры, а можно сделать другой выбор и жить в зыбкой неуверенности реальности, но невозможно обладать и тем и другим.

И последнее, что я хочу сказать тебе, – чему я рад и чем горжусь. Я – один из твоих „предков“, не главный, конечно, но часть моих генов живет в тебе. Ты не только моя приемная дочь, но какой-то частью, пусть очень маленькой, и родная тоже. И я правда очень горжусь этим. Поэтому позволь мне закончить это письмо словом, которое я не мог произнести, пока был жив.

С любовью, Хартли М. Болдуин».

Я сунула письмо обратно в конверт, свернулась в клубок на диване и предалась наихудшему в мире пороку – принялась жалеть себя, делая это тщательно, с большим количеством слез. Не вижу ничего дурного в слезах, это своего рода смазка для психики.

Выплакавшись, поднялась, умылась и решила на этом закончить траур по Боссу. Я была очень тронута тем, что он удочерил меня, согревала и мысль о том, что во мне есть его частичка, но… Он по-прежнему оставался Боссом. И я подумала, что он позволил бы мне один очистительный приступ печали, но вздумай я продолжать – это вызвало бы у него лишь раздражение.

Мои умаявшиеся подружки продолжали мирно похрапывать, так что я прикрыла дверь в их комнату, с удовлетворением обнаружив, что дверь – звуконепроницаемая, уселась за терминал, сунула в прорезь свою кредитку и набрала код: «Фонг, Томосава и так далее», который выяснила в справочной, чтобы набрать его напрямую, а не связываться с гостиничной службой – напрямую было дешевле.

Я сразу узнала женщину, ответившую на мой звонок. Черт! Слабое притяжение и впрямь лучше любого бюстгальтера. Если бы я жила в Луна-Сити, я бы тоже носила одно монокини. Да, еще, может быть, туфли на платформе. И жемчужину в пупке.

– Прошу прощения, – сказала я, – я машинально набрала код «Цереры и Южной Африки» вместо «Фонг, Томосава, Ротшильд, Фонг и Финнеган». Должно быть, подсознание чудит. Простите, что побеспокоила вас, и еще раз спасибо – за то, что вы помогли мне пару месяцев назад.

– Не стоит, – ответила она, – тем более что вы набрали код правильно. Я – Глория Томосава, старший партнер в «Фонг, Томосава и т. д.» с тех пор, как дедушка Фонг ушел на пенсию. Но это не мешает мне оставаться вице-президентом «Церера и Южная Африка аксептанс», мы также представляем юридический отдел банка. Кроме того, я еще и старшее доверенное лицо, а это означает, что дело вам придется иметь именно со мной. Мы все скорбим здесь, с тех пор как пришло известие о смерти мистера Болдуина, и я прошу вас принять наши соболезнования, мисс Болдуин.

– Одну минуту, я как-то не совсем поняла… Можно повторить все сначала?

– Простите. Обычно все, кто звонит на Луну, хотят максимум информации в минимальное время, потому что звонок стоит недешево. Вы хотите, чтобы я повторила каждое предложение?

– Пожалуй, не стоит; думаю, я все усвоила. Доктор Болдуин оставил мне письмо, где просил присутствовать при чтении его завещания на Луне или направить своего представителя. Я не сумею там быть. Когда оно будет зачитано и не могли бы вы мне посоветовать, кого я могу найти на Луне в качестве моего представителя?

– Оно будет зачитано, как только мы получим официальное подтверждение смерти из Калифорнийской Конфедерации. Думаю, очень скоро, поскольку наш представитель в Сан-Хосе уже оплатил его. Вам нужен кто-то, кто мог бы вас представлять… Скажите, а я – подойду? Наверное, мне следует добавить, что дедушка Фонг был адвокатом вашего отца в Луна-Сити многие годы… Потом я унаследовала его дела, а теперь, когда ваш отец умер, вы унаследовали меня. Если, конечно, вы не возражаете.

– А вы согласны, мисс… миссис Томосава? Кстати, как правильно – «мисс» или «миссис»?

– Я согласна, я с удовольствием за это возьмусь, и я «миссис». Так будет лучше. У меня сын примерно вашего возраста.

– Это невозможно. – (Эта победительница на конкурсе красоток вдвое меня старше?)

– Это в порядке вещей. Здесь, в Луна-Сити, мы все очень старомодны. Здесь – не как в Калифорнии. Мы сначала выходим замуж, а потом рожаем детей – только в такой последовательности. Я бы не осмелилась быть «мисс» и при этом иметь сына вашего возраста – меня бы никто не взял на работу.

– Да нет, я хотела сказать: невозможно, чтобы у вас был сын – мой ровесник. Вы же не могли родить его в четыре года или максимум в пять.

– Мне очень приятно это слышать, – улыбнувшись, сказала она. – Почему бы вам не приехать и не выйти замуж за моего оболтуса? Он всегда мечтал о богатой наследнице.

– А я – богатая наследница?

– Видите ли, – она вдруг стала серьезной, – я не могу сломать печать на завещании вашего отца, пока он юридически еще жив, а для Луна-Сити он все еще жив, пока жив. Но поскольку подтверждение очень скоро придет, нет смысла заставлять вас звонить сюда еще раз. Я сама составляла черновик этого завещания. И сама проверила сделанные в нем изменения, когда он вернул его, потом я сама запечатала его и сама положила его в свой сейф. Поэтому я знаю, что в нем. То, что я вам собираюсь рассказать, вы и сами узнали бы сегодня вечером. Итак: да, вы богатая наследница, но охотники за приданым не станут виться возле вас. Наличными вы не получите ни грамма. Вместо этого банку – (то есть мне) – поручено субсидировать вашу миграцию с Земли. Если вы выберете Луну, мы оплатим вам стоимость проезда. Если выберете необжитую планету, мы купим вам скаутский нож и станем молиться за вас. Если вы решите переселиться в такие дорогостоящие места, как, скажем, Кауай или Альцион, фонд оплатит ваш проезд, все ваши расходы и обеспечит вас первоначальным капиталом. Если вы вообще не покинете Землю, после вашей смерти сумма, выделенная для помощи вам, будет потрачена на другие цели фонда. Таким образом, вы имеете приоритет в получении субсидий лишь в случае вашего переселения с Земли. Одно исключение: если вы отправляетесь на Олимпию, вы платите за себя сами – из фонда вы не получите ничего.

– Доктор Болдуин говорил мне что-то об этом. А что такого страшного на этой Олимпии? Я вообще не помню колонии с таким названием.

– Не помните? А-а, ну да, вы же были слишком молоды тогда. Это то место, куда отправились когда-то самозваные супермены… Вообще-то, не было нужды оговаривать этот пункт, поскольку корпорация даже не посылает туда свои корабли… Дорогая, вы наговорили со мной уже на очень приличную сумму.

– Да, наверное… Но звонить еще раз – обойдется дороже. Что меня раздражает, так это платить за «мертвое время» – пока идет сигнал. Скажите, а вы не можете сменить ненадолго шляпу и выступить как представитель «Цереры и Южной Африки»? Или… впрочем, нет, мне, возможно, понадобится юридическая консультация.

– Я ношу все шляпы сразу, поэтому смело спрашивайте обо всем. Сегодня я отвечаю бесплатно.

– Нет-нет, я заплачу, сколько полагается.

– Вы говорите точь-в-точь как ваш покойный отец! Он случайно не изобрел ЛДНБ?

– Вы знаете, что он не мой отец, и я никогда его таковым не считала.

– Я знаю все, дорогая, мне приходилось иметь дело с вашими бумагами. Он считал вас своей дочерью. И он гордился вами. Мне было жутко интересно на вас смотреть, когда вы позвонили сюда первый раз… Я, конечно, держала язык за зубами и просто разглядывала вас. Ну так о чем вы хотели спросить?

Я рассказала ей о своей сваре с Родой Уэйнрайт по поводу кредитной карточки:

– Конечно, «Мастеркард» Калифорнии предоставил мне кредит, намного превосходящий мои потребности или мои активы, но ей-то какое дело? Я не превышала свой вклад, а кроме того, собираюсь еще вложить туда все деньги, полученные мною при окончательном расчете: двести девяносто семь и три десятых грамма – чистоганом.

– Рода Уэйнрайт всегда была паршивым юристом. После смерти мистера Эспозито вашему отцу следовало заменить своего представителя. Разумеется, это не ее собачье дело, какой кредит решил предоставить вам «Мастеркард». И здесь, в банке, ее слово ничего не весит. Мисс Фрайди…

– Не надо «мисс». Для вас я просто Фрайди.

– Дорогая Фрайди, ваш усопший отец был директором этого банка, а также владельцем контрольного пакета. Хотя вы прямо и не наследуете его состояние, вам нужно наделать огромные долги, отказаться выплачивать их и отказаться даже отвечать на запросы по этому поводу, чтобы ваш счет был арестован. Словом, забудьте об этом досадном недоразумении. Теперь… Ваш адрес в «Паджеро сандс» уже недействителен, так что мне понадобится ваш новый.

– Да? Что ж… Пожалуй, единственный мой адрес сейчас – это ваш адрес.

– Понятно. Как только он у вас появится, поставьте меня в известность. У многих из вашей команды сейчас такие же проблемы, излишне осложненные Родой Уэйнрайт. И еще есть люди, которые должны присутствовать на оглашении завещания, но Рода не сообщила им об этом, и теперь они покинули «Паджеро сандс». Скажи, ты не знаешь, как мне связаться с Анной Йохансен? И с Сильвией Хэвенайл?

– Женщина по имени Анна была в «Паджеро сандс». Она работала с секретной документацией. Второе имя мне неизвестно.

– Вероятно, это та самая Анна. У меня в списке она значится как «сотрудник безопасности». Хэвенайл – дипломированная медсестра.

– О, тогда они обе находятся за дверью, на которую я смотрю. Спят. На ногах всю ночь из-за смерти доктора Болдуина.

– Сегодня мне везет. Пожалуйста, скажите им, когда проснутся, что они должны быть представлены при чтении завещания. Но будить их не стоит, я могу все уладить потом. Мы обойдемся без суеты.

– А вы можете представлять их?

– Если вы хотите, да. Но все-таки пусть свяжутся со мной. И мне нужны их новые адреса. Где вы сейчас остановились?

Я объяснила ей, мы попрощались, и я отключила связь. Потом я сидела очень тихо, а мой мозг усваивал информацию. Глория Томосава здорово помогла мне. Я думаю, есть два сорта юристов: те, кто старается облегчить по мере возможности жизнь клиентов, и… их противоположность – проще сказать, паразиты.

Терминал звякнул, и на нем зажегся красный огонек – это был Бертон Макни. Я велела ему подняться, но вести себя тихо, как мышка. Когда он вошел, я бросилась к нему на шею и расцеловала, даже не потрудившись сообразить, относится ли он к разряду тех моих друзей, которым я задолжала поцелуй. Помогал он вытаскивать меня из лап Майора? Не помню, надо спросить.

– Все в порядке, – сказал он. – «Бэнк оф Америка» принял чек и даже снабдил меня без всякой проверки парой сотен бруинов на мелкие расходы. Они сказали, что золотой чек можно реализовать через банк на Луна-Сити в двадцать четыре часа. Так что, учитывая финансовую репутацию нашего бывшего шефа, я могу спать спокойно, главное – ты избавлена от моего присутствия здесь этой ночью.

– По-твоему, меня это должно обрадовать? Ладно, Берт, раз ты опять кредитоспособен, можешь угостить меня ужином. Где-нибудь. Потому что мои соседки по комнате – зомби. Или вообще умерли – им, бедняжкам, пришлось всю ночь вкалывать.

– Слишком рано для ужина.

Не знаю, как для ужина, но для того, чем мы занялись на диване, было совсем не рано. Я этого не планировала, а Берт клялся, что он думал об этом еще в гравилете, но я ему не поверила. Я спросила его о той ночи на ферме, и, конечно же, он был частью ударной группы. Правда, он утверждал, что его держали в резерве и реально он ничего не сделал, но мне никто еще до сих пор не признавался в том, что подвергался той ночью хоть какой-то опасности. Однако я прекрасно помню слова Босса, когда он говорил, что задействованы были все, включая даже Теренса, мальчика с ангельским личиком, незнакомым с лезвием бритвы, ибо людей в ту ночь не хватало и все были наперечет.

Берт не сопротивлялся, когда я принялась стаскивать с него одежду.

Это-то мне и было нужно. Слишком много всего произошло за день, и я чувствовала себя эмоционально разбитой, а секс – лучший из всех транквилизаторов и, в отличие от медицинских препаратов, очень полезен для здоровья. Не понимаю, почему люди, настоящие люди, отягощают его какими-то сложностями: в нем нет ничегошеньки сложного, это просто самое лучше, самое приятное, что есть на свете, – даже приятнее, чем вкусно поесть.

Попасть в ванную в этом люксе можно было, не пробираясь через спальню, наверное, потому, что гостиная могла вполне служить второй спальней. Мы чуть-чуть привели себя в порядок, я влезла в костюм от «Суперскин», в котором когда-то заарканила Жана, сделала похотливые глазки и… поймала себя на сентиментальной грусти по Жану. Впрочем, я перестала волноваться за Жана и Жанет. И за Джорджа тоже. Теперь я была абсолютно уверена, что найду их. Даже если они больше не объявятся в своем доме. В худшем случае – разыщу их через Бетти и Фредди.

Берт издал соответствующие звуки, когда увидел меня в «Суперскине», а я позволила ему полюбоваться, немного покрутилась перед ним и сказала, что затем и купила такой костюмчик, потому что такая уж я развратная тварь, которой ничуточки не стыдно своего женского естества, и… Мне жутко хотелось отблагодарить его за то, что он так здорово меня успокоил. Нервы у меня были натянуты как струны, а теперь я так чудесно расслабилась, что сама решила угостить его ужином, чтобы выразить свою признательность.

Он предложил мне побороться за это право. Я не стала объяснять ему, что в минуты страсти мне приходится очень внимательно следить за собой, чтобы не сломать мужику ребра, а просто стала хихикать. Наверное, это выглядит ужасно глупо, когда женщина моего возраста хихикает, но я ничего не могу с собой поделать – всегда хихикаю от радости.

Я оставила записку своим подружкам, и мы пошли ужинать.

Когда вернулись, здорово припозднившись, их в номере не было, и мы с Бертом сразу легли спать, успев на сей раз разложить диван во всю ширь. Я проснулась, когда Анна и Голди проходили через гостиную на цыпочках, возвращаясь к себе в спальню. Но я притворилась, что сплю, поскольку скоро, по моим расчетам, уже должно было светать.

Утром я открыла глаза и увидела, что Анна стоит рядом с нашей кроватью и вид у нее какой-то нерадостный. Тут мне впервые пришло в голову, что ей, может быть, не очень-то приятно видеть меня в постели с мужчиной. Ее вкусы были известны мне уже давно – я прекрасно помнила, как она сделала на меня стойку. Но потом она сама же и спустила это на тормозах, и я перестала думать о ней как о каком-то невыплаченном долге, который когда-нибудь все-таки придется заплатить. И она, и Голди стали просто моими друзьями, которым я доверяла и которые могли на меня положиться.

Берт проснулся, увидел Анну и пробормотал:

– Не браните меня, леди. Я зашел сюда совершенно случайно, чтобы укрыться от дождя.

– Я вас и не браню, – возразила она слишком спокойным голосом, – я просто прикидывала, как подойти к терминалу, не разбудив вас обоих. Я хочу заказать завтрак.

– Для всех? – спросила я.

– Конечно. Тебе что заказать?

– Всего понемножку и жареной картошки в придачу. Анна, родная, ты же меня знаешь: когда я голодна, я готова сожрать все что угодно – живьем и прямо с костями.

– Я тоже, – радостно закивал Берт.

– Что за шумные соседи!.. – зевая, пробормотала Голди, появившись в дверях. – Болтушки, давайте еще поспим.

Я взглянула на нее и поняла сразу две вещи: первая – я никогда как следует на нее не смотрела, даже на пляже, и вторая – у Анны не было никаких оснований сердиться на меня за то, что я спала с Бертом. У Голди на лице блуждала сонная, но очень сытая улыбка.

– Это означает «остров в гавани»[48], – болтала Голди за завтраком, – и вообще-то там нужен дефис, потому что иначе ее никто не может выговорить или правильно написать. Оттого-то я всегда зовусь просто Голди – у нашего бывшего Босса это было легко, там ни у кого не было фамилий. Но все-таки у меня имя не такое трудное, как у миссис Томо… Томосо… Томосавы! Когда я в четвертый раз произнесла его неправильно, она попросила называть ее просто Глорией.

Перед завтраком обе мои подружки дозвонились Глории, выяснили, что завещание уже оглашено и что они обе, равно как и Берт, к моему и его удивлению, стали немного богаче. Теперь мы все собирались в Лас-Вегас. Троим из нас предстояло искать работу, а Анна просто решила составить нам компанию, пока мы будем там болтаться. Потом она собиралась в Алабаму.

– Может, я и взвою там от безделья, – сказала она, – но я давно обещала дочке, что скоро уволюсь, и, наверное, сейчас самое время. Может, мне удастся заново познакомиться и подружиться с моими внуками, до того как они окончательно повзрослеют и я стану им совсем до лампочки…

Анна – бабушка?! Так-то мы знаем друг друга!..

25

Лас-Вегас – это сплошная суета с похмельем в придачу. Сначала я там наслаждалась, но, пересмотрев все шоу, слегка одурела от света, музыки, шума и безумной активности. Четыре дня в Вегасе – уже многовато.

Приехали мы туда в десять – выехали поздно, потому что у всех нашлись дела. Троим моим спутникам нужно было распорядиться деньгами, оставленными Боссом по его завещанию, а мне – внести сумму, полученную при окончательном расчете, на свою «Мастеркард». То есть я начала это делать. И мгновенно прекратила, когда мистер Чамберс спросил:

– Желаете ли вы, чтобы мы сами внесли за вас подоходный налог?

…Подоходный налог? Что за чушь! Я, наверное, ослышалась…

– Что это значит, мистер Чамберс?

– Ваш подоходный налог в пользу Конфедерации. Если вы поручите это нам – вот форма, – наши эксперты его рассчитают, мы вычтем его с вашего счета, и вам больше не нужно будет беспокоиться об этом. Мы взимаем за это только минимальную плату. В противном случае вам придется рассчитывать все самой, заполнять все формы, а потом мыкаться в очередях, чтобы заплатить.

– Когда я открывала здесь счет, вы, по-моему, и словом не обмолвились о подоходном налоге.

– Так ведь это же был приз в национальной лотерее! Приз – ваш, безо всяких налогов! В этом суть Настоящей Демократии! Кроме того, правительство получает от лотереи свою долю.

– Понятно. И какую же долю берет себе правительство?

– Ей-богу, мисс Болдуин, этот вопрос нужно задавать правительству, а не мне. Если вы поставите свою подпись здесь, внизу, я заполню для вас все остальное.

– Одну минуту. А сколько составляет ваша «минимальная плата»? И каков сам подоходный налог?

Я ушла, так и не положив на счет свой расчетный чек, и, таким образом, опять огорчила беднягу Чамберса. Хотя инфляция и сильно сказалась на здешней валюте – чтобы купить бигмак, вам придется выложить большую стопку бруинов, – я не могу назвать тысячу бруинов «минимальной платой», поскольку это больше целого грамма золота, а в британо-канадских долларах составляет около тридцати семи. С их восьмипроцентным налогообложением «Мастеркард» получает неплохой навар, выступая еще и помощником налогового управления Конфедерации.

Я вообще не была уверена, что должна платить какой-то подоходный налог, даже по диким калифорнийским законам, – большая часть этих денег была заработана не в Калифорнии, и я совершенно не понимала, почему Калифорния имеет какое-то право на часть моего заработка. Для начала мне нужно переговорить с хорошим юристом.

Я вернулась в отель. Голди и Анны еще не было, но Берт сидел в номере. Я рассказала ему все, зная, что он занимался логистикой и бухгалтерией.

– Это спорный вопрос, – сказал он, – все личные контракты с нашим бывшим председателем были освобождены от налога, и в империи властям ежегодно платилась взятка. Здесь взятку должны были уплатить через мистера Эспозито, а проще говоря, через миссис Уэйнрайт. Можешь спросить ее.

– Черта с два!

– Естественно. По идее, она должна была заверить все контракты в налоговом управлении и заплатить весь налог сразу. Точнее, сумму, которую удастся согласовать, если ты понимаешь, что я имею в виду. Но возможно, она распорядилась этой суммой по-своему, я не в курсе. А впрочем… У тебя ведь есть еще один паспорт?

– Конечно! Всегда и везде.

– Ну так воспользуйся им – и все дела. Я, во всяком случае, так и сделаю. А потом переведу себе все деньги, когда буду знать, где остановлюсь. Пока же пусть полежат себе на Луне – так надежнее.

– Да, но, Берт… Я не сомневаюсь, что у Уэйнрайт есть список всех запасных паспортов. А ты, кажется, говорил, что они будут проверять нас при выезде.

– Ну и что с того, что у нее есть список? Она ни в коем случае не станет передавать этот список властям Конфедерации, не обезопасив при этом свою персону, а я сомневаюсь, что она успела это сделать. Так что заплати обычную пошлину, задери кверху нос и смело проходи через таможню.

Он был прав. Я так разозлилась из-за этих мерзких налоговых игр, что перестала думать как курьер.

Мы пересекли границу со свободным штатом Вегасом возле Сухого Озера. Капсула задержалась у границы ровно настолько, сколько требуется, чтобы проставить выездной штамп Конфедерации в паспорте. Вся наша компания воспользовалась вторыми паспортами с вложенной в них обычной пошлиной, и – обошлось. Въездных штампов в свободном штате не ставят – у них нет «Таможни. Карантина. Иммиграции», и они рады любому платежеспособному гостю.

Десять минут спустя мы зарегистрировались в отеле «Дюны» и сняли номер, с теми же удобствами, что у нас были в Сан-Хосе. Правда, здесь он проходил под названием «Номер для оргий». Почему? Понятия не имею. Зеркал на потолке и таблеток аспирина с «Алка-Зельцером» в ванной комнате, по-моему, недостаточно для такого многообещающего названия – мой инструктор на курсах «подружек» презрительно рассмеялся бы, увидев такое. Впрочем, я полагаю, мало кто из постояльцев проходил наш продвинутый курс – мне говорили, что у людей вообще не принято проходить какие-либо обучения и курсы тренировок в этом плане. Иногда я задумываюсь, кто же их обучает? Их родители? Но тогда их главное табу на кровосмешение распространяется лишь на разговоры об этом, а не на само действие?

Надеюсь, когда-нибудь я узнаю все эти вещи, до сих пор у меня не было никого, с кем можно было бы поговорить об этом. Может быть, Жанет расскажет мне? Когда-нибудь…

Мы договорились поужинать вместе и разделились: Берт с Анной спустились в холл, где было казино, а мы с Голди пошли в Индустриальный парк. Берт тоже собирался приступить к поискам работы, но до этого решил слегка развлечься. Анна ничего не говорила о своих намерениях, но, думаю, ей тоже хотелось чуть-чуть вкусить от веселой жизни, прежде чем окончательно удовлетвориться ролью бабушки-на-пенсии. И лишь Голди со всей серьезностью собиралась начать в первый же день охоту за работой. Я тоже решила поискать работу, но… Прежде мне нужно было кое-что обдумать.

Наверное, я покину эту планету… Да, почти наверняка. Босс считал, что мне следует так поступить, и одного этого уже вполне достаточно. Но кроме того, заставив меня изучать симптомы болезни цивилизаций, он сумел сконцентрировать мое внимание на вещах, которые давным-давно были мне известны, но о которых я никогда не давала себе труда задуматься всерьез. Я никогда не относилась критически к культурам тех стран, в которых жила и в которых бывала, – вы поймите, искусственный человек всегда чужак, где бы он (или она) ни находился, сколько бы он там ни прожил. Никогда никакая страна или штат не станут моими, так какого черта о них думать?

Но, начав изучать проблему, я поняла, что вся эта старенькая планета находится в плачевном состоянии. Новая Зеландия – неплохое местечко. Британская Канада – тоже, но даже в этих двух странах уже проявились главные признаки вырождения. А ведь эти две – лучшие из многих. Но не будем торопить события. Поменять планету – не такая вещь, которую можно позволить себе сделать дважды, разве что если быть уж очень богатой, чего никак не скажешь обо мне. Мне обещали оплатить одну эмиграцию, поэтому… Я должна была выбрать правильно с первого раза, ибо никто не станет платить за исправление моих ошибок: стоит мне выбрать и рвануть отсюда, как – все. Кроме того…

Где Жанет?

У Босса был контактный адрес или телефонный код – не у меня!

У Босса была «рука» в виннипегской полиции – не у меня!

У Босса была целая сеть «пинкертонов» по всей планете – не у меня!

Я могу пытаться время от времени звонить им домой. И буду. Я могу время от времени звонить в «АНЗАК» и Университет Манитобы. И буду. Я могу звонить по оклендскому номеру и на биологический факультет университета в Сиднее. Тоже буду. Но что еще я смогу сделать, если из всего этого ничего не выйдет? Могу поехать в Сидней и выжать из кого-нибудь домашний или загородный адрес профессора Фарнези или еще что-то. Но это обойдется недешево, и внезапно до меня дошло, что все путешествия, так легко и просто дававшиеся мне в прошлом, теперь станут очень трудны, а быть может, и вовсе невозможны. Поездка в Новый Южный Уэльс до возобновления полетов полубаллистиков обойдется очень дорого. Туда можно добраться на подземке, на корабле или пройдя пешком три четверти окружности экватора – но это будет непросто и, повторяю, недешево.

Может, мне поступить корабельной «подружкой» на какое-нибудь судно в порту Сан-Франциско, которое идет в Австралию? Тогда это будет и легко, и дешево, но… Придется потратить уйму времени, даже если я поплыву на танкере, оснащенном «шипстоунами», из Уотсонвила… А на парусном танкере? Ну нет.

Может, лучше нанять «пинкертона» в Сиднее? Сколько они берут? Смогу я себе это позволить?

Итак, меньше чем через тридцать шесть часов после смерти Босса я наткнулась лбом на простую истину: я никогда толком не знала истинной цены грамма золота. Еще учтите, что до сих пор я жила только в трех экономических режимах:

1. Находясь на задании, я тратила столько, сколько мне было нужно.

2. В Крайстчерче я тратила свои деньги, но немного – в основном на подарки семье.

3. На ферме, на следующей базе, а потом в «Паджеро сандс» я вообще не тратила никаких денег. Комната и еда входили в контракт. Я не пила и не играла в азартные игры. Вообще, если бы Анита не выпотрошила меня как следует, я могла бы накопить очень приличную сумму.

Итак, я вела вполне тепличный образ жизни и ни черта не знала о деньгах. Тем не менее я все-таки умею считать, не пользуясь терминалом. Свою долю за номер в «Кабана хъятт» я заплатила наличными. За переезд в свободный штат Вегас я заплатила кредиткой, но записала сумму расходов. Я вспомнила суточную стоимость номера в «Дюнах» и тщательно восстановила все траты в отеле – будь то наличные, кредитка или счета отеля.

Я сразу увидела, что номер и еда в первоклассных отелях очень скоро сожрут все мои сбережения, даже если я сведу все остальные траты – дорога, одежда, предметы роскоши, друзья, чрезвычайные ситуации – в зеро, в ничто, в пустоту, в ноль. Что и требовалось доказать. Мне нужно или найти работу, или улететь с группой поселенцев в тур без обратного билета.

Мне пришло в голову страшное подозрение: что, если Босс платил мне гораздо больше, чем я стою? Нет, я, конечно, очень хороший курьер, лучше просто не бывает, но… Сколько получают курьеры?

Конечно, я могу поступить на службу как рядовая, а потом очень скоро (в этом я не сомневалась) дослужиться до сержанта. Мне это не очень-то по душе, но, вполне возможно, я так и сделаю. Гордость и тщеславие – не мои пороки, я прекрасно понимаю, что для большинства нормальных гражданских профессий у меня нет никакой квалификации.

Не давало мне покоя и еще кое-что: я не хотела лететь на незнакомую планету одна. Это пугало меня. Я лишилась своей новозеландской семьи (если она вообще у меня была), Босс умер, и я чувствовала себя маленьким цыпленком, над которым разверзлись небеса. Мои друзья-коллеги разбежались на все четыре стороны, кроме троих, которые тоже скоро разбредутся… И еще я ухитрилась потерять Джорджа, Жанет и Жана.

Даже в жуткой толчее Лас-Вегаса я чувствовала себя одинокой, как Робинзон Крузо…

Мне бы очень хотелось, чтобы Жанет, Жан и Джордж эмигрировали вместе со мной. Тогда бы я не боялась. Тогда бы я всю дорогу преспокойненько улыбалась. Тогда…

И еще одно – «черная смерть». Надвигалась чума.

Да, разумеется, я говорила Боссу, что мое полуночное предсказание – просто бред. Но он в свою очередь сказал, что его аналитический отдел предсказал то же самое, только не через три, а через четыре года (слабое утешение!). Я просто вынуждена была принять свое собственное предсказание всерьез и предупредить Жана, Жанет и Джорджа!

Я не собиралась их пугать – не думаю, что этих троих вообще можно чем-нибудь напугать. Но я хотела сказать им: «Если не желаете эмигрировать, то по крайней мере отнеситесь серьезно к моему предупреждению и держитесь подальше от больших городов. Если сможете, сделайте себе прививки – и, пожалуйста, не отмахивайтесь от моих слов, даже если не верите мне».

Индустриальный парк расположен на дороге к Гувер-Даму; там же находится и биржа труда. В Вегасе запрещено пользоваться гравилетами в черте города, но там везде полно движущихся дорожек, и одна из них ведет прямо к Индустриальному парку. Выбраться оттуда к Дамбе или к Боулдер-Сити можно на рейсовом гравилете – я рассчитывала воспользоваться им, поскольку компания «Шипстоун, Долина Смерти» арендует кусок пустыни между Восточным Лас-Вегасом и Боулдер-Сити под станцию зарядки, и я хотела взглянуть на эту станцию, чтобы дополнить свое исследование.

Мог ли комплекс «Шипстоун» быть той самой корпорацией, что стоит за «Красным четвергом»? Никакого смысла в этом я не видела. Но где организация, богатая настолько, чтобы за одну ночь опутать весь земной шар и космическое пространство вплоть до Цереры? Таких компаний очень немного. А что, если это какой-то супермиллиардер или, скажем, несколько таких богачей? Нет, вряд ли… Вряд ли я вообще сумею это выяснить теперь, когда Босс умер. Хоть я и обзывала его про себя по-всякому, но он был единственным, к кому я приходила, когда чего-то не понимала. Я даже не представляла себе, насколько полагалась на него, пока не лишилась его поддержки.

Биржа труда – это большой крытый торговый центр, где есть все: от роскошных офисов «Уолл-стрит джорнал» до скаутов, которые носят свои офисы под шляпами, никогда не присаживаются и никогда не умолкают. Людская толчея, светящиеся вывески, огни рекламы: все это напомнило мне Нижний Виксберг, только запах посвежее.

Офисы военных и полувоенных отрядов наемников сгруппировались в восточной части торгового цетра. Голди переходила от одного к другому, а я послушно следовала за ней. Она везде оставляла свои данные и весь послужной список – по пути на биржу мы сделали в городе распечатку ее данных, она оформила себе почтовый адрес, а заодно и меня убедила заплатить за почтовый адрес и адрес для телефонограмм до востребования.

– Фрайди, – сказала она, – если мы задержимся здесь дольше чем на пару дней, я съеду из «Дюн». Ты ведь обратила внимание на их цены? Это чудное местечко, но каждые сутки они заново продают тебе койку, а я не могу себе этого позволить. Может, ты и можешь, но…

– Нет, я тоже не могу.

Таким образом, я тоже оформила себе абонентский ящик и мысленно пометила себе – сообщить его Глории Томосаве. Заплатила я за год вперед и обнаружила, что это принесло мне странное чувство защищенности. Это даже не было лачугой из соломы… но это был фундамент, адрес, который никуда не денется.

Голди в первый день так и не законтрактовалась, но это ее нисколько не огорчило.

– Просто сейчас нет войны, – сказала она, – вот и все. Но мир никогда не длится больше одного-двух месяцев. А потом они снова откроют набор, и мое имя будет в списках. Я пока зарегистрируюсь на бирже в городе и найду временную работу. Знаешь, Фрайди, у медсестер есть одно преимущество: они никогда не голодают. Нехватка медсестер длится уже больше ста лет и, наверное, нескоро кончится.

Уже во второй рекрутской конторе, куда мы зашли и где Голди оставила свой послужной список, – представитель «Чистильщиков Ройера», «Колонны Цезаря» и «Черных жнецов», все крутые команды с мировой репутацией, – обратился ко мне:

– А как насчет вас? Вы тоже квалифицированная медсестра?

– Нет, – сказала я, – я боевой курьер.

– На это сейчас спрос невелик. Сегодня большинство организаций пользуется экспресс-почтой, если не работает терминал.

Меня это немного задело, и, хотя Босс и учил меня никогда не реагировать на подобные вещи, я все же ответила:

– Я – элита. Отправляюсь куда угодно… а то, что я везу, попадает куда надо, даже если все почты позакрывались. Как, например, при последнем чрезвычайном положении.

– Это правда, – подтвердила Голди. – Она не преувеличивает.

– Тем не менее на ваш талант спрос невелик. Что вы еще умеете делать?

«Только не хвастаться!»

– Каким оружием вы владеете лучше всего? Можем устроить дуэль – по правилам или до первой крови. Позвони своей вдове и начнем.

– Ого! А ты, оказывается, задира! Когда-то у меня был фокстерьер – ты на него здорово похожа. Слушай, дорогая, я не могу играть с тобой в игрушки, у меня куча дел в этой конторе. Так что разговаривай нормально, и я занесу тебя в список.

– Извините, шеф, мне не стоило заводиться. Хорошо, я – элитный курьер. Если я что-то везу, это попадает точно в место назначения, и поэтому у меня высокие расценки. Или зарплата, если меня нанимают как штабного офицера. Что до остального, то, разумеется, я лучшая, с оружием или без, – потому что груз, который я везу, должен попасть куда надо. Можете записать меня инструктором: обучение рукопашному бою или обращению с любым оружием. Не заинтересована в боевых действиях, если плата невысока. Предпочитаю работу курьера.

Он черкнул что-то у себя в блокноте и кивнул:

– Ладно. Но на многое не рассчитывай. Те, на кого я работаю, используют курьеров преимущественно на полях сражений…

– Это я тоже могу. Все, что я везу, попадает по назначению.

– Или тебя убивают, – усмехнулся он. – Все охотнее используют на этом поприще суперсобак. Слушай, радость моя, у корпораций будет к тебе гораздо больший интерес, чем у военных. Почему бы тебе не оставить свои данные во всех транснациональных? Все самые крупные здесь представлены. И у них больше денег. Намного больше денег.

Я поблагодарила его, и мы ушли. По настоянию Голди я зашла в местное отделение почты, и мне там сделали распечатку моего собственного послужного списка. Я, вообще-то, хотела слегка снизить свои расценки – мне все больше казалось, что Босс завышал мою зарплату, но Голди не позволила.

– Да ты что? Наоборот, подними цену! Это как раз тот случай. Те, кто заинтересуется тобой, или заплатят не моргнув глазом, или как минимум свяжутся с тобой и попробуют поторговаться. Но снижать себе цену? Слушай, дорогая, никто не бросается на дешевые распродажи, если может позволить себе отовариваться в местах получше.

Я оставила свои анкеты в каждой транснациональной корпорации. Честно говоря, я не очень рассчитывала на какую-то реакцию, но, если кто-то вдруг захочет лучшего в мире курьера, он сможет изучить мою квалификацию.

Когда офисы и конторы стали закрываться, мы поспешили в отель, чтобы успеть к ужину. Анну и Берта мы нашли слегка поддатыми – не пьяными, нет, просто они были навеселе и чуть-чуть неловкими в движениях.

Берт при виде нас встал в позу и торжественно произнес:

– Дамы! Смотрите на меня и восхищайтесь! Я великий человек. Я…

– Ты надрался.

– И это тоже, Фрайди, любовь моя. Но прежде чем фыркать, лучше послушай! Перед тобой стоит человек, сорвавший банк в Монте-Карло! Я – гений! Да-да, такой маленький, розовенький, невин… невинненький, финан… нан… финансистик! Можешь меня даже потрогать.

Вообще-то, я и в самом деле намеревалась потрогать его попозже, ночью.

– Анна, он правда сорвал банк?

– Ну… Не совсем сорвал, но потрепал изрядно, – сказала она и икнула, прикрывшись рукой. – Из-звините. Мы поиграли чуть-чуть здесь, а потом поехали во «Фламинго», чтобы перебить фишку. Приехали как раз перед третьим заездом в «Святой Аните», и Берт поставил там на малышку, которую звали так же, как его мамочку. Длинный забег, и она – первая на финише. Рулетка там прямо рядом, и Берт ставит весь свой выигрыш на двойное зеро…

– Значит, он уже тогда был здорово пьян, – прокомментировала Голди.

– Я – гений! – подал голос Берт.

– И то и другое. Выпало двойное зеро, и Берт берет свой громадный куш и ставит все на «черное», и выпадает «черное», и он оставляет все на «черном», и выпадает опять «черное», и он передвигает все на «красное», и выпадает «красное», и… Крупье зовет своего шефа, Берт желает играть на все, но шеф объявил лимит в пять килобаков.

– Козлы! Гестаповцы! Подлые наймиты! Ни одного настоящего спортсмена во всем их дерьмовом казино… Забираю свои бабки и иду в другое!

– И теряешь все, – сказала Голди.

– Г-голди, д-дружище… Ты оч-ч-чень неу… неважит-т-тельно сом-мной раз-з-гриешь. Мм?

– Да, он мог все потерять, – согласилась Анна, – но я проследила за тем, чтобы он последовал совету шефа. В сопровождении шестерых охранников казино мы отправились в их банк – отделение «Лаки страйк» – и положили их там на счет. Иначе я не позволяла ему выйти оттуда. Представьте, как бы он тащил полмегабака от «Фламинго» до «Дюн» наличными. Да он бы до соседней улицы не дошел.

– Чу-у-ушь! В Вегасе преступность меньше, чем в лем дром гор-р-рроде в Серной Амеке… Анна, левь моя, ты властная, хиш-ш-ная особа. Зак-к-левала меня ок-к-кончательно. Я на тебе не женюсь, даже… даже если ты будешь ум-м-молять на коленях. Я отберу у тебя башмачки и буду стегать плет-т-кой и держать на сухарях.

– Конечно, дорогой. Но сейчас лучше надень свои башмачки, потому что тебе придется повести нас ужинать. Сухарями. С трюфелями и икрой.

– И с шампанским! Но не ради твоей хиш-ш-ной натуры… Дамы! Фрайди, Голди, р-родные мои… Вы мне поможете отметить мою фин… финансовую смекалку? С фазанами и пляшущими девками в таких шляпках… А?

– Да, – сказала я, – поможем.

– Поможем, – подтвердила Голди, – пока ты не передумал. Анна, ты сказала «полмегабака»?

– Берт, покажи им.

Берт достал новенькую банковскую книжку и дал ее нам в руки, любовно поглаживая себя при этом по животу. Пятьсот четыре тысячи – больше полумиллиона в единственной твердой валюте во всей Северной Америке. Мм-да, немногим более тридцати одного килограмма чистого золота. Нет, не хотела бы я тащить это по улице. В слитках. Особенно без тележки. Это почти половина моего веса – банковская книжка гораздо удобнее. Что ж, я с удовольствием позволю Берту угостить меня шампанским. И выпью много.

Именно это мы все и сделали – в кабаре «Стардаст». Берт знал, сколько нужно дать на лапу старшему официанту (а может, он дал ему, не глядя, слишком много), чтобы тот усадил нас рядом со сценой, и мы навалились на шампанское, а потом славно поужинали – запеченная курица, значившаяся в меню, правда, как цыпленок, и молоденькие, веселые танцовщицы, от которых пахло свежестью только что принятой хвойной ванны. Были у них и танцовщики – для нас, женщин, но я мало обращала на них внимания, во-первых, потому что от них не так приятно пахло, а во-вторых, у меня создалось впечатление, что они больше интересуются друг другом, чем нами. Это, конечно, их дело, но лично я предпочитала смотреть на девочек.

Еще у них был замечательный маг-чародей, который выхватывал прямо из воздуха голубей, как обычно фокусники выхватывают монетки. Мне очень нравятся фокусники – я никогда не могу понять, как они все это делают, и всегда смотрю на них открыв рот. А этот, по-моему, он подписал контракт с самим дьяволом, иначе как, скажите на милость… В какой-то момент его ассистентку заменила одна из танцовщиц. На ассистентке было не так уж много надето, но танцовщица носила лишь туфельки – снизу, шляпку – сверху, и улыбку – посередке. Фокусник принялся доставать голубей из… из нее. Я не поверила своим глазам. Там не могло быть столько места, а кроме того, ей было бы щекотно. Так просто не получится. Но когда-нибудь я приду сюда снова и посмотрю на это с другого угла. Потому что это просто невозможно!

Когда мы вернулись в «Дюны», Голди захотела посмотреть внизу в холле ночную развлекательную программу, а Анна сразу отправилась спать. Я решила посидеть с Голди, а Берт попросил занять ему место, сказав, что он только проводит Анну и сразу вернется.

Однако он не вернулся. Поднявшись в номер, я ничуть не удивилась, увидев, что дверь в спальню закрыта: еще до ужина я почуяла, что Берт вряд ли станет успокаивать мои нервы две ночи подряд. Что ж, это их дело, и я ничего не имела против. Берт сделал мне доброе дело, когда я по-настоящему в этом нуждалась. Я лишь подумала, что Голди может загрустить по этому поводу, но этого не произошло. Мы с ней забрались в постель, похихикали немножко, обсуждая, как фокусник ухитрялся доставать голубей, и заснули. Голди тихонько храпела, когда я отключилась.

Разбудила меня, как и в предыдущее утро, Анна – только на этот раз не с таким постным видом, а сияя от счастья.

– Доброе утро, дорогие, – сказала она. – Быстро пи-пи и чистить зубки, завтрак прибудет через две-три секунды. Берт как раз вылезает из ванны, так что поторапливайтесь.

За второй чашкой кофе Берт повернулся к Анне и сказал:

– Ну так как, дорогая?

– Мне сказать?

– Давай, милая.

– Ладно. Голди, Фрайди… Мы надеемся, что вы уделите нам немного времени сегодня утром, потому что мы любим вас обеих и хотим, чтобы вы были сегодня с нами. Сегодня утром мы собираемся пожениться.

Мы с Голди дружно выразили на лицах сначала изумление, потом – радость, а после этого вскочили и расцеловали их обоих. Что касается меня, то радость моя была искренней, а удивление – наигранным. У Голди, возможно, все было наоборот. Я оставила свои домыслы при себе.

Мы с Голди отправились покупать цветы, договорившись всем встретиться позже в свадебной часовне «Гретна Грин». С облегчением я заметила, что Голди осталась такой же радостной, когда молодоженов уже не было рядом.

– Они здорово подходят друг другу, – сказала она мне. – Я никогда не одобряла планов Анны стать профессиональной бабушкой. По-моему, это для нее равносильно самоубийству. – Она помолчала и добавила: – Надеюсь, ты не станешь вешать нос?

– Вешать нос? – изумилась я. – Чего ради?

– Позапрошлой ночью он спал с тобой, а прошлой – с ней. Сегодня он женится на ней. Некоторых женщин это бы очень расстроило.

– Господи, но почему? Я вовсе не влюблена в Берта! Нет, конечно, я люблю его, он один из тех, кто спас меня в ту хлопотливую ночку. Позапрошлой ночью я постаралась отблагодарить его, и он тоже был со мной очень мил. Когда мне это было нужно позарез. Но это вовсе не повод для ожиданий, что он станет посвящать мне каждую ночь или хотя бы еще одну.

– Ты права, Фрайди, но немногие женщины твоих лет сумели бы отнестись к ситуации столь здраво.

– Ну… Не знаю. По-моему, это очевидно. Ты же не чувствуешь себя задетой. Значит, ты смотришь так же.

– Я? Что ты хочешь этим сказать?

– Все то же. Позапрошлой ночью она спала с тобой, прошлой – с ним. Но тебя, кажется, это не трогает.

– А почему это должно меня трогать?

– Не должно. Но ситуации ведь схожи. – («Не держи меня за дурочку. Голди, я ведь не только видела тебя тем утром, но и кое-что учуяла – нюх у меня посильнее, чем у вас».) – Кстати, ты меня немного удивила. Я не подозревала, что тебя тянет в эту сторону. Про Анну, конечно, знала… И удивилась, что она стала спать с Бертом… Ну, вообще с мужчиной. Я и не подозревала, что она когда-то была замужем.

– А-а, ну да. Возможно, это выглядит так со стороны. Но тут примерно то же, что у тебя с Бертом: мы с Анной любим друг друга вот уже много лет, но… Мы совсем не «влюблены» друг в друга, и мы обе питаем самые нежные чувства к противоположному полу, как бы ты ни расценивала то, что видела прошлым утром. Когда Анна, по сути дела, увела Берта у тебя из-под носа, я обрадовалась… Хотя и переживала немного за тебя. Но не очень – у тебя на хвосте всегда гроздь мужиков, а для Анны это редкость. Потому я и обрадовалась. Не ожидала, конечно, что они поженятся, но это ведь здорово… Смотри, «Золотая орхидея». Что будем покупать?

– Постой минутку. – Я остановила ее у витрины цветочного магазина. – Голди… Я слышала, что кое-кто, рискуя жизнью, полез в спальню на ферме, таща раскладные носилки. Для меня.

– Кое-кто слишком много болтал, – нахмурилась Голди.

– Мне надо было сказать это раньше. Я люблю тебя. Люблю больше, чем Берта, потому что полюбила раньше. Мне не нужно выходить за него, и я не могу выйти за тебя. Я просто люблю тебя. Хорошо?

26

Наверное, я все-таки вышла замуж за Голди – или что-то в этом роде. Как только Анна и Берт официально поженились, мы вернулись в отель. Новобрачные переехали в номер «для молодоженов» (никаких зеркал на потолке, бело-розовая отделка вместо черного с красным, в остальном – то же самое, только намного дороже), а мы с Голди переехали из отеля в маленький домик – «конфетную коробку», – там, где Чарлстон переходит в Фремонт. Оттуда можно было пешком дойти до движущейся дорожки, соединявшей биржу труда с городом, Голди было удобно добираться до любого госпиталя, а мне – ездить за покупками. Сними мы домик в другом месте, и нам пришлось бы брать напрокат лошадь с тележкой или покупать велосипеды.

Возможно, расположение было единственным достоинством нашего домика, но для меня это был сказочный домик, созданный для медового месяца, с дверью, увитой розами. Никаких роз, конечно, не было и в помине, и дом был гадкий, и единственная современная вещь в нем – компьютерный терминал с очень ограниченными возможностями. Но у меня впервые в жизни появился свой собственный дом, а я стала «домохозяйкой». Дом в Крайстчерче никогда, в общем-то, не был моим, я никогда не была в нем хозяйкой, и мне постоянно теми или иными способами ненавязчиво давали понять, что я гостья, а не полноправный член семьи.

Знаете, как здорово покупать соусницу для своей собственной кухни?

Я стала домохозяйкой. В первый же день Голди позвонили, предложили место в госпитале, и она стала заступать на ночное дежурство с двадцати трех ноль-ноль до семи ноль-ноль. На следующий день, пока она отсыпалась, я стала готовить свой первый обед и… напрочь сожгла картошку. Я разревелась, что, как я понимаю, является привилегией невесты. Если так, то я использовала свою привилегию, даже не успев стать настоящей невестой (если мне вообще суждено когда-нибудь стать настоящей, а не такой, как в Крайстчерче).

Я стала хорошей домашней хозяйкой, я даже купила семена душистого горошка и посадила их у крыльца вместо несуществующих роз и… обнаружила, что садоводство включает в себя нечто большее, чем просто закапывание семян в землю, – эти семена так и не проросли. Тогда я пошла в библиотеку Лас-Вегаса, проконсультировалась и купила книгу по садоводству – да-да, настоящую книгу с бумажными страницами и фотографиями, наглядно показывающими, что и как должен делать хороший садовник. Я выучила ее наизусть.

Только одну вещь я так и не сделала, хотя мне ужасно хотелось, – не завела котенка. Голди могла слинять в любой день, она сама предупредила, что, если меня вдруг в это время не окажется дома, она может даже не попрощаться (как я сама когда-то предупреждала Джорджа, и так оно и вышло). Если я беру котенка, то даю пожизненное обязательство, а курьер не может таскать повсюду кошку в дорожной сумке – это плохой способ воспитывать малыша. Однажды и мне придется слинять… Поэтому я не взяла котенка. Не считая этого, я наслаждалась всеми сладкими прелестями жизни домохозяйки… Включая муравьев в сахарнице и прорвавшей посреди ночи канализации – без этих двух «прелестей» я постараюсь обойтись в следующий раз.

Чудное было время. Голди постепенно научила меня сносно готовить – раньше я лишь полагала, что умею, а теперь я действительно умею. И я научилась смешивать мартини именно так, как она любила: три и шесть десятых джина «Бифитер», одна часть сухого вермута «Нуали-Прат», смешать, без добавок. Себе я готовила «Бристоль крим» со льдом. Мартини для меня – это слишком круто, но теперь я поняла, как необходим стаканчик мартини медсестре, валящейся с ног после ночного дежурства, как только она переступает порог своего дома.

Ей-богу, если бы Голди была мужчиной, я покончила бы со всей временной стерильностью, с радостью нарожала бы ей кучу детей, завела кошек и увила бы дверь плющом.

Берт и Анна скоро уехали в Алабаму, но мы договорились не терять друг друга из виду. Они не собирались там жить постоянно, но Анна считала, что должна повидать дочь и внуков, а заодно, думаю, похвастаться своим новым мужем. Потом они собирались законтрактоваться в какую-нибудь военную или полувоенную организацию, чтобы вместе участвовать в боевых операциях. Вместе. В боевых операциях. Да-да, они оба устали от кабинетной работы и согласны были идти на понижение в должности, лишь бы не работать в штабе, а оказаться в боевой части. «Лучше прожить один час в бою, чем весь срок просидеть над бумажками». Что ж, может, так оно и есть. Это была их жизнь.

Я продолжала бывать на бирже труда, потому что близился день, когда мне не то что захочется слинять, а придется это сделать. Голди неплохо зарабатывала и поначалу пыталась настоять на том, чтобы одной оплачивать все наши расходы по дому. Я уперлась и настояла на том, что буду оплачивать ровно половину. Поскольку я отслеживала каждый доллар, я прекрасно знала, во сколько обходится жизнь в Лас-Вегасе. Когда Голди оторвется отсюда, я одна смогу прожить здесь пару месяцев, не больше.

Только вряд ли я стану здесь жить. Коттедж для медового месяца не лучшее место, чтобы жить в нем одной.

Я продолжала свои попытки связаться с Джорджем, Жаном и Жанет, а также с Бетти и Фредди, но ограничила их двумя в месяц: звонки были тоже недешевы.

Два раза в неделю я проводила по полдня на бирже труда, внимательно изучая все варианты. Я больше не рассчитывала найти работу курьера хотя бы с половинной оплатой по сравнению с той, что давал мне Босс, но все же продолжала наведываться в транснациональные корпорации, которые действительно использовали опытных курьеров. Я перебирала и все остальные варианты любой работы, которая подходила бы моим необычным талантам. Босс утверждал, что я – своего рода суперчеловек. Что ж, если так, то могу подтвердить, что спрос на суперлюдей, мягко говоря, невелик.

Я стала подумывать о том, чтобы закончить курсы и стать крупье или дилером в казино, но потом решила оставить это на самый крайний случай. Квалифицированный дилер или крупье может долгие годы спокойно работать за приличную зарплату, но для меня это обернется просто каторгой. Это способ выжить, но не жизнь. Лучше уж наняться рядовым и постараться побыстрее получить следующее звание.

Были и другие возможности, о которых я раньше никогда не помышляла. Хотя бы такие:

Суррогатные матери – неограниченная лицензия, заверенная «Транс-Америкой» и/или «Ллойдом».

Без доплаты за рождение близнецов, вплоть до 4-х.

Оплата по договоренности.

Стандартный сбор за собеседование и физический осмотр специалистом по вашему выбору. «Беби’с анлимитэд, инк.»

НВ 7962M 4/3.

Что ж, могу законтрактоваться через «Беби’с анлимитэд», а могу и поработать фрилансером. Моя условная стерильность сыграет здесь только на руку – ведь больше всего покупатели суррогатных матерей не любят тех «мамочек», которые вдруг беременеют где-нибудь на стороне перед самым «заказом». Стерильность тут ничему не мешает, так как выход собственной яйцеклетки не требуется; технолог просто манипулирует химией организма, чтобы подготовить его для имплантации. Овуляция тут просто помеха.

Рожать для других – в качестве временного занятия – дело неплохое. Платят за это прилично.

ТРЕБУЕТСЯ: жена на время отпуска, 90 дней вне Земли.

Оплачиваются все расходы, роскошь – 9+, бонусы по расценкам гильдии.

Физические данные: С/У, сангвинический темперамент – 8, сексуальность – 7 или выше.

Клиент имеет лицензию на продолжение рода от Чикагской империи, каковую вручит жене-на-отпуск в случае ее беременности или оплатит 120-дневную стерилизацию – по ее выбору.

Связаться с Амелией Трент, лицензированным секс-брокером.

№ 18/20 Нью-Кортес, Мезанин.

Неплохое предложение для тех, кто нуждается в трехмесячном отпуске и любит русскую рулетку. Мне лично беременность не грозит, а индекс похотливости у меня выше, чем семь, – намного! Но шкала оплаты «подружек» в свободном штате не так высока, чтобы терять из-за этого шанс устроиться на более постоянную работу… И клиент наверняка какой-нибудь зануда, иначе он не стал бы нанимать незнакомку для своей постели на время отпуска.

СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ: два инженера по пространству – времени любого пола, имеющие опыт в N-мерном дизайне. Должны быть согласны на риск необратимого темпорального сдвига.

Участие. Вежливость. Обязательность.

Условия оплаты – по договоренности.

«Бэбкок и Уилкокс лтд».

Обратиться в «Уолл-стрит джорнал», НВ Бир. тр.

Вот это как раз то, что мне нужно. Жаль только у меня нет ни малейшей квалификации по этой специальности.

Возле биржи перед Первой Плазматической церковью («Вначале была Плазма, без формы и пустот…») висела доска с расписанием служб. Меня заинтересовало маленькое объявление, выведенное корявыми буквами на этой доске: «Следующая девственница будет принесена в жертву в 02:51, 22 октября».

В слове «следующая» ощущалось некоторое постоянство и даже надежность, но, как и в случае с временно-пространственными инженерами, мне явно не хватало квалификации по этой «специальности». Вообще-то, честно говоря, этот текст меня заворожил. Пока я глазела на объявление, из церкви вышел человек, сменил расписание, и я обнаружила, что пропустила вчерашнее причастие, а следующая жертва будет принесена лишь через две недели. Это меня мало задело, но, как всегда, подвело любопытство, и я спросила:

– Вы правда приносите девственниц в жертву?

– Не я, – ответил он. – Я всего лишь служка, но… Да нет, конечно, им вовсе не обязательно быть девственницами. Им нужно выглядеть девственницами. – Он оглядел меня с ног до головы. – Я думаю, у тебя получится. Хочешь зайти и поговорить со священником?

– Я? Нет-нет… Но скажите, он действительно приносит их в жертву?

Он опять внимательно оглядел меня.

– Ты ведь не здешняя? Да? – (Я кивнула.) – Значит, так… Если бы ты объявила, что снимаешь фильм с реальными убийствами, ты бы за полдня набрала тут всю труппу, и никто бы из них не спросил, правда ли их прикончат на съемках. Такой вот у нас город.

Может, так оно и есть. Может, я просто неотесанная деревенщина. Или и то и другое вместе.

Было много объявлений о работе на других планетах, но я не собиралась наниматься на такую работу, поскольку я рассчитывала покинуть Землю в качестве колониста, которого щедро спонсируют, – так что я могла выбирать любую колонию: от Проксимы, что совсем неподалеку от нас, до Реальма, расположенного так далеко, что и груз, и пассажиров отправляли туда на Н-звездолетах… Правда, по последним сведениям, Первый Гражданин запретил миграцию на Реальм для всех, независимо от суммы взноса, за исключением некоторых артистов и ученых, по личной договоренности. Но я не очень-то рвалась на Реальм, какие бы сказки там про него ни рассказывали, – слишком далеко! Вот жители Проксимы – можно сказать, наши соседи; с Южного острова их солнце прекрасно видно: такая яркая, большая звезда. Дружелюбное место. И все же я читала эти объявления.

«Трансураник голден дивижн» на планете Золотая возле Проциона-Б нуждалась в опытных горных инженерах, руководить кобольдами – контракты на пять лет, возобновляемые, бонусы и льготы предусмотрены. В объявлении не упоминалось о том, что немодифицированный человек редко может протянуть больше пяти лет на Золотой.

«Гиперпространственные линии» нанимали людей для путешествия на Реальм через Проксиму, Аутпост, Фиддлерс-Грин, Форест, Ботани-Бей, Альцион и Мидуэй. Четырехмесячный тур с Геостационара, один месяц оплаченного отпуска на Земле или Луне, и снова в рейс. Я пропустила условия оплаты для ультраастронавигаторов, инженеров по гипердвигателям, суперкарго, связистов и медиков и принялась изучать список остальных: официант, стюард в номерах, плотник-ремонтник, электрик, сантехник, электронщик, программист, водопроводчик, повар, пекарь, повар по специям, буфетчик, специалист по соусам, шеф-повар, бармен, крупье/дилер, администратор, фотограф/голограф, ассистент дантиста, певец, инструктор танцев, куратор игрового зала, секретарь-компаньон, горничная/камердинер, помощник администратора рейса, инструктор по изобразительным искусствам, карточный инструктор, стюардесса, инструктор по плаванью, медсестра, няня, охранник порядка (вооруж.), охранник порядка (невооруж.), дирижер/капельмейстер оркестра, театральный режиссер, музыкант (перечислено двадцать три наименования инструментов, но желательно – играющий на нескольких сразу), косметолог, парикмахер, массажист, продавец в магазине, менеджер по розничным продажам, коммерческий директор, экскурсовод… и это только часть списка. В общем, все, что делают на земле, делают и на небесах, или что-то подобное. Правда, некоторые из специальностей были связаны исключительно с космосом – я просто не знала, что они означают (допустим, что, скажите на милость, значит – «овер киппсмэн 2/ц»?).

Лишь одна профессия не значилась в списке – «подружки». И это несмотря на гарантию предоставления равных возможностей на «Гиперпространственных линиях». Ну, я-то хорошо знаю эти «равные возможности». Если вы хотите получить какую-нибудь не шибко специализированную работу, вам очень помогут: смазливость, молодость, крепкое здоровье, сексуальность, а еще лучше бисексуальность, жажда заработать и готовность к любому более или менее разумному предложению. Сам главный диспетчер начинал карьеру неуклюжим стюардом на старом «Ньютоне». В бытность свою стюардом он внимательнейшим образом следил за тем, чтобы в полетах его пассажиры первого класса получали все, что им было угодно… И разумеется, за тем, чтобы они хорошо платили за это. Став главным диспетчером, он продолжал исповедовать ту же доктрину. Поговаривали, что он отдает предпочтение супружеским парам и вообще парам, если они умеют работать сообща, как в постели, так и за ее пределами. Мне рассказывали на бирже об одной паре – жиголо и шлюхе, – которая сколотила состояние всего за четыре полета. С утра – инструкторы танцев, днем – инструкторы по плаванью, до и после обеда – наемные танцоры, вечером – певичка и комик, а ночью – интимное обслуживание поодиночке или вместе. Итого: четыре полета – и можно спокойно уходить на пенсию… точнее, им пришлось выйти на пенсию, потому что их уволили, поскольку они потеряли свою привлекательность и жизненную энергию. Они поддерживали такой чудовищный темп, чередуя антидепрессанты и успокоительные.

Не думаю, что деньги могут заставить меня пойти на такое. Я, конечно, прокувыркаюсь всю ночь, когда бы меня об этом ни попросили, но на следующий день я все-таки хочу урвать возможность как следует отоспаться.

Меня немного удивило, что «Гиперпространственные», имея всего четыре пассажирских лайнера, по-видимому, на каждый рейс нанимают заново всю обслугу. Помощница агента по найму удивленно приподняла брови и спросила:

– Вы действительно не знаете? – (Я кивнула.) – В трех местах посадки нужно очень много золотых кружочков, чтобы выкупить право на въезд. Три других – тоже недешевы, хотя в некоторых специальностях там нуждаются. И лишь одна планета принимает без ограничений кого угодно. Поэтому главная наша проблема – дезертирство. Фиддлерс-Грин такой лакомый кусочек, что несколько лет тому назад туда сбежал первый пилот «Дирака». Компания может быть относительно спокойна по поводу тех, кого нанимают здесь, в Вегасе, но… Представьте, что вы живете в Рангуне, или Бангкоке, или в Кантоне, устроились рабочей в рейс на Альцион, а ваш начальник засмотрелся в сторону… Ну, что вы сделаете? – Она передернула плечами и грустновато усмехнулась. – Я не выдаю вам никаких тайн. Каждый, кто хоть раз задумывался об этом, знает, что единственный способ для большинства людей убраться с Земли, хотя бы на Луну, – это завербоваться на космический рейс, а потом соскочить. Я бы и сама так сделала, если бы могла.

– Что же вам мешает? – спросила я.

– У меня шестилетний сын.

(Мне надо научиться не лезть в чужие дела!)

Кое-какие объявления пробудили во мне любопытство. Скажем, такое:

Только что открыта новая планета – типа Т-8.

Максимальная опасность гарантируется.

Только пары или группы.

Расширенный план выживания.

Черчилль и сыновья. Лас-Вегас, биржа труда, 96/98.

Я вспомнила, как Джордж говорил, что любая планета, которая по шкале Терры выше восьми баллов, подразумевает большие премиальные или высокие расценки. Но теперь я знала об этом больше: восьмерка соответствовала первоначальному состоянию Земли, а большую часть нашей старушки было не так-то легко приручить. Очень многое пришлось переделывать и обустраивать, скажем, вот эту самую землю, на которой я сейчас стою, населяли только ящерицы-ядозубы и другие пресмыкающиеся, пока в нее не вбухали тонну денег и много-много тонн воды. Интересно, что означает «максимальная опасность»? Потребуются ли там таланты женщины, которая умеет быстро вскакивать на ноги, если включила «овердрайв»? Вообще-то, я не хотела бы становиться вождем отряда амазонок, потому что несколько моих девчонок наверняка погибли бы, а мне это не по вкусу. Но я бы не прочь заняться саблезубым тигром или его эквивалентом. Уверена, что смогла бы подойти к нему, сбить с ног и отступить до того, как он сообразит, что с ним произошло. Так, может, дикая Т-8 больше подойдет Фрайди, чем наманикюренное местечко вроде Фиддлерс-Грин?

С другой стороны, «максимальная опасность» может означать и множество действующих вулканов, и повышенную радиацию. Кто хочет светиться в темноте? Нет, Фрайди, сначала разузнай все как следует – у тебя есть всего одна попытка.

В этот день я задержалась на бирже, потому что Голди снова была в ночной смене. Я подала ей обед, когда она вернулась домой, и уложила спать около десяти. Я надеялась, что она проспит часов до шести вечера, и поэтому бродила по бирже, пока конторы не стали закрываться.

Когда я вернулась, наш дом был погружен во тьму. Меня это обрадовало – значит, Голди до сих пор спит, а стало быть, если повезет, я успею приготовить ей завтрак, до того как она проснется. Стараясь не шуметь, я открыла дверь, вошла внутрь… и поняла, что дом пуст. Не могу сказать, как именно, но дом, в котором спит человек, ощущается, пахнет, звучит совершенно иначе, чем пустой дом. Я прошла прямо в спальню. Пустая кровать. Пустая ванная. Включила свет и сразу увидела большую распечатку возле терминала.

«Дорогая Фрайди!

Похоже, ты не придешь домой до того, как я уеду, – и это, наверное, к лучшему, потому что мы обе бы разревелись, а толку от этого никакого.

Моя работа здесь подошла к финишу, но не совсем так, как я предполагала. Контакт с моим бывшим начальником принес свои плоды. Доктор Красни позвонил мне сегодня, когда я еще не успела заснуть. Теперь он полковник медслужбы в совершенно новом полевом госпитале, развернутом для „Скаутов Сэма Хьюстона“. Усиленных „скаутов“, естественно, – каждый батальон стал основой для трехзвенного войскового соединения, мини-бригады. Мне не положено сообщать, где мы дислоцируемся, а тем более куда направимся, но (сожги эту распечатку, как только прочтешь!) если ты поедешь к западу от Плэйнвью, ты можешь наткнуться на нас в Лос-Лэнос-Эстакадосе еще до того, как доберешься до Портэйлса.

Куда мы направимся? Это действительно засекречено! Но если мы не доберемся до островов Вознесения, чьи-то жены скоро получат пенсии. Я позвонила Анне и Берту, они встретят меня в 18:10 в Эль-Пасо, – (В 18:10? Но тогда Голди уже в Техасе. О господи!..), – потому что доктор Красни обещал им работу – или военнослужащими, или помощниками в медицинских частях, если возникнет какая-то задержка военных операций. Для тебя, моя дорогая, тоже есть работенка, если захочешь. А можешь быть и медтехничкой 3-го класса – тогда я возьму тебя к себе и быстренько натренирую на старшего сержанта медслужбы. Думаю, проблем не будет, я ведь знаю, чего ты стоишь. Знает это и полковник Красни. Было бы здорово, если бы мы вчетвером… то есть я хочу сказать – впятером опять собрались вместе. Но я ни в коем случае не хочу давить на тебя. Я знаю, ты очень огорчена, что потеряла след своих канадских друзей, которые куда-то исчезли. Если считаешь, что должна оставаться свободной и продолжать их поиски, – сохрани тебя Господь и пошли тебе удачу. Но если хочешь принять участие в небольшой заварушке за очень приличную плату, не теряй времени, поезжай прямиком в Эль-Пасо. Адрес: „Ручные разработки, отдел Эль-Пасо, отдел полевых операций – изучение фактора окружающей среды, обращаться к Джону Красни – главному инженеру“. Пожалуйста, не смейся и сразу уничтожь письмо, как только прочтешь и запомнишь. Как только вести об этой операции просочатся в „Новости“, ты можешь связаться с нами открыто через хьюстонское бюро „Скаутов“. Но пока что я – „старший технический сотрудник“ в группе „Изучение фактора окружающей среды“.

Дай тебе Бог всего самого хорошего и сохрани от всех бед и напастей.

С любовью,

Голди».

27

Прочитав письмо, я тут же сожгла его. Потом легла спать – ужинать мне в этот вечер что-то расхотелось.

На следующее утро я отправилась на биржу труда, нашла мистера Фосетта – агента «Гиперпространственных линий» – и сказала ему, что хочу подписать контракт в качестве охранника порядка (безоружного). Этот высокомерный индюк расхохотался мне в лицо. Я взглянула на его помощницу в поисках моральной поддержки, но та отвела глаза. Я сдержала гнев и очень вежливо спросила Фосетта:

– Скажите, пожалуйста, что здесь смешного?

Он прекратил свое дурацкое хрюканье и сказал:

– Слушай, цыпочка, охранник, а тем более охранник порядка должен как минимум быть мужчиной. А тебя мы можем нанять, но – как дамочку. И совсем по другой специальности.

– Ваша фирма гарантирует равные возможности для всех. В списке, где значится «официант», рядом написано: «официантка». Точно так же «стюард» не исключает «стюардессу». И так далее. Это что, неправда?

Фосетт перестал ухмыляться, напустил на себя строго-торжественный вид и заявил:

– Совершеннейшая правда. Но там также сказано: «Физически способные выполнять работы соответственно занимаемым должностям». Охранник порядка – это полицейский офицер на борту корабля. Безоружный охранник порядка – это полицейский, который способен обеспечить порядок, не прибегая к оружию. Он может ввязываться в драку и арестовывать зачинщиков голыми руками. Ты этого делать не в состоянии, так что не морочь мне голову и не вздумай брать меня на испуг – грозить жалобой в профсоюз и все прочее.

– Не собираюсь. Но вы не прочли мой послужной список.

– Не вижу необходимости. Впрочем… – Он небрежно взглянул на лежащий перед ним лист бумаги. – Здесь сказано, что ты «боевой курьер», что бы это ни значило.

– Это означает, что, когда у меня есть задание, меня никто не остановит, а если кто-то слишком настойчиво пытается, он идет на корм собакам. Курьер действует без оружия. Иногда у меня бывает при себе лазерный нож или баллончик с газом, но в основном я полагаюсь на голые руки. Обратите внимание на мою подготовку.

Он опять взглянул на мое досье и пожал плечами:

– Ну хорошо, ты училась в школе боевых искусств! Но это вовсе не означает, что ты справишься с каким-нибудь мордоворотом на сто кило тяжелее и на голову выше тебя. Не отнимай у меня время, детка, тебе не справиться даже со мной.

Я обошла стол, за которым он сидел, сдернула его со стула, дошла с ним до двери и там отпустила – достаточно быстро, чтобы никто снаружи этого не увидел. Его помощница тоже этого не видела – она очень тщательно этого не видела.

– Вот так, – сказала я, – я могу это делать, не причиняя боли. Но мне бы хотелось пройти испытание с самым крупным вашим охранником. Я сломаю ему руку, если вы, конечно, не прикажете мне сломать ему шею.

– Ты схватила меня, когда я не ожидал!

– Конечно. Именно так следует управляться с пьяницей-дебоширом. Сейчас вы ожидаете, так что давайте повторим все еще разок. Вы готовы? Только на этот раз мне придется причинить вам боль. Немножко. Кости останутся целы.

– Стой где стоишь! Чушь это все… Мы не берем охранниками тех, кто научился каким-то восточным штучкам, – мы нанимаем здоровенных мужиков. Таких, которые вызывают уважение одним своим видом. Им вовсе не нужно драться.

– Ладно, – согласилась я, – возьмите меня «легавым в штатском». Наденьте на меня вечернее платье и назовите наемной танцоршей. Когда кто-то моего габарита сделает вид, что поскользнулся на льду, врежет вашему «здоровому мужику» по мошонке и тот выпадет в осадок, я перестану играть «леди-танцует», вмешаюсь и наведу порядок.

– Наших охранников ни от кого не нужно защищать.

– Возможно. По-настоящему здоровый мужик обычно ленив, неповоротлив и, как правило, мало смыслит в драках, потому что ему драться-то никогда не приходилось. Он хорош, когда надо следить за порядком при игре в карты. Или справиться с одним несчастным пьяницей. Но что, если капитану действительно понадобится помощь? Заговор, мятеж… Тогда будет нужен тот, кто умеет драться. Это я.

– Оставьте заявление у моей помощницы. И не звоните нам, мы сами с вами свяжемся.

Я вернулась домой и стала прикидывать, куда бы мне еще обратиться. Или… Может, мне стоит уехать в Техас? Я допустила ту самую – непростительную, глупейшую оплошность с мистером Фосеттом, что и с Брайаном… Боссу было бы стыдно за меня. Мне нужно было не бросаться на его вызов, а вежливо настоять на честном испытании… Ни в коем случае нельзя было даже пальцем касаться того, к кому я просилась на работу. Ты дура, Фрайди, круглая дура!

Меня расстроила не потеря именно этой работы, а потеря возможности устроиться на любую работу в космосе на «Гиперпространственных линиях». А ведь, так или иначе, мне очень скоро придется наняться на работу, чтобы выполнить свой священный долг – следить за тем, чтобы Фрайди правильно и регулярно питалась (посмотрим правде в глаза, я питаюсь, как свинья). Черт с ней, с этой – не обязательно быть «охранником порядка», – но мне нужна работа на «Гиперпространственных линиях», потому что за один рейс я смогу поглядеть своими глазами на половину колонизированных планет в освоенном космосе.

Хоть я и решила последовать совету Босса и эмигрировать с Земли, перспектива выбирать планету, черпая информацию из брошюрок, написанных рекламными агентами, да еще выбирать без права на повторную попытку – такая перспектива меня не устраивала. Я бы хотела сначала осмотреть весь товар. Возьмите, скажем, Эдем – о нем написано больше хвалебных песен, чем о любой другой колонии в космосе. Достоинства: климат, очень похожий на Южную Калифорнию, на большей части ее суши; никаких опасных хищников; никаких вредных насекомых; притяжение – на девять процентов меньше, чем земное, а содержание кислорода на одиннадцать выше; условия жизни очень похожи на земные, а почва так плодородна, что снять за год два-три урожая – сущий пустяк. Восхитительные пейзажи, в какую бы сторону вы ни глядели, а население на сегодняшний день не превышает десяти миллионов. В чем подвох?

Я выяснила это случайно, когда однажды любезно согласилась поужинать в Луна-Сити с одним пилотом. Компания вложила огромные деньги в Эдем – вкладывала с того момента, как он был открыт, и рекламировала его как идеальный дом для престарелых. Таким «домом» он является и теперь – после того, как партия пионеров подготовила его для обитания и убралась. Девять десятых переселенцев туда составляют люди пожилые и богатые. По своему государственному устройству Эдем – демократическая республика, но совсем не такая, как Калифорнийская Конфедерация. Чтобы получить право голоса на выборах, житель Эдема должен достичь возраста семидесяти земных лет и быть налогоплательщиком, т. е. землевладельцем. Лица от двадцати до тридцати лет заняты на общественных работах, и если вы понимаете это как исполнение всех желаний и прихотей старшего поколения, то вы, безусловно, правы, но это включает в себя и все остальные неприятные обязанности, которые нужно выполнять и за которые полагалась бы высокая оплата, если бы людей на эту работу не набирали принудительно. Написано об этом в рекламных брошюрах? Не смешите меня!

Мне придется выяснить очень много малоизвестных фактов о каждой колонизированной планете, прежде чем я куплю билет в одну сторону на одну из них. Но я лишилась лучшей возможности удовлетворить свое любопытство. Решив доказать мистеру Фосетту, что безоружная женщина может исполнить «а-ну-пройдем-ка» со здоровым мужиком, – я наверняка очутилась у него в черном списке.

Надеюсь, я сумею повзрослеть до того, как меня увезут на каталке.

Что толку плакать над убежавшим молоком? Босс презирал это не меньше, чем жалость к себе. Лишив себя шансов законтрактоваться на «Гиперпространственные линии», я все равно должна была убираться из Лас-Вегаса, пока у меня еще не кончились деньги. Раз уж я не могла слетать сама в большой тур, можно было услышать о колониях без прикрас другим способом – например, тем, с помощью которого я ознакомилась с прелестями Эдема: можно было познакомиться поближе с членами экипажей звездолетов.

Заняться этим можно было там, где я их встречу наверняка: на Геостационаре, вершине «Бобового стебля». Дальние грузовые звездолеты редко приближались к уровню земного притяжения ближе, чем Эль-4 или Эль-5, то есть ближе лунной орбиты. Избегали они и самой Луны. Но пассажирские суда обычно причаливали на Геостационар. И все четыре гигантских лайнера «Гиперпространственных линий» – «Дирак», «Ньютон», «Максвелл» и «Форвард» – стартовали оттуда, возвращались туда и там же проходили техническое обслуживание и грузили припасы. Там находилось отделение комплекса «Шипстоун» («Шипстоун – Геостационар») – в основном для продажи энергии звездолетам, особенно этим громадным лайнерам. Офицеры и обслуга, уходя в отпуск, там не задерживаются, а вот те, кто должен нести вахту на корабле, могут спать на корабле, но пить, есть и развлекаться они будут на Геостационаре. Мне совсем не нравится «Стебель» и не очень нравится двадцатичетырехчасовой спутник: кроме захватывающей и постоянно меняющейся панорамы Земли, там нет ничего примечательного, разве что дикие цены и толчея. Его искусственная гравитация действует на нервы – все время кажется, что она отключится в тот самый момент, когда вы поднесете ко рту ложку супа. Но если вы непривередливы, там нетрудно найти временную работу, а мне придется так или иначе зарабатывать на хлеб насущный, чтобы прожить там, пока я не услышу все откровенные мнения о каждой из колонизированных планет от одного или нескольких раздраженных покорителей космоса.

Могло случиться так, что я сумею обойти Фосетта и улететь прямо оттуда на «Гиперпространственных». Корабли часто закрывают имеющиеся вакансии за пять минут до вылета. Если мне повезет, я не повторю своей ошибки, не стану требовать должности охранника порядка: только официантка, стюардесса, горничная… Словом, ухвачусь за любую работу на корабле, лишь бы попасть на большой тур. А потом, когда выберу для себя новое пристанище, обязательно постараюсь попасть на тот же самый лайнер, но уже в качестве пассажирки первого класса, раз уж странной волей моего приемного отца мне представится такая возможность…

Я оставила записку хозяину той мышеловки, что мы снимали, и стала соображать, что еще должна сделать перед отлетом в Африку. Африка… Придется добираться через острова Вознесения? Или полубаллистики уже летают? Африка заставила меня вспомнить о Голди, Анне, Берте и добряке Красни. Может быть, я попаду в Африку раньше, чем они, но… Какая разница? Там, насколько мне известно, лишь в одном месте идет что-то вроде войны, и я постараюсь бежать от этого района, как от чумы… Чума! Я должна сейчас же дать знать о чуме Глории Томосаве и моим друзьям на Эль-5 – мистеру и миссис Мортенсон. Навряд ли, конечно, мои слова убедят их (или вообще кого бы то ни было) в том, что эпидемия чумы разразится через два с половиной года, – я сама в это не верила. Но если мне все же удастся заставить задуматься некоторых ответственных чиновников хотя бы настолько, чтобы санитарные меры против крыс стали жестче, а медицинские проверки на пунктах ТКИ перестали быть бессмысленным ритуалом, то это может… Может спасти колонии в космосе и на Луне. Вряд ли, конечно, но… Я должна попробовать.

Да, надо попробовать еще разок связаться с моими пропавшими друзьями, и если там пусто… отложить это до возвращения с Геостационара или (хочу надеяться!) из большого тура. Конечно, можно позвонить в Сидней или в Виннипег с Геостационара, но стоит это гораздо дороже, а я не так давно очень хорошо усвоила, что желание чего-то и возможность за это заплатить – не одно и то же.

Я набрала номер Тормеев в Виннипеге, ожидая услышать в ответ обычное: «Набранный вами номер временно не обслуживается по желанию абонента». Но услышала я совсем другое:

– Дворец пиратской пиццы!

– Прошу прощения, – пробормотала я, – я неверно набрала номер.

После этого я набрала второй раз – очень аккуратно.

– Дворец пиратской пиццы!

– Простите, что беспокою вас, – сказала я. – Я нахожусь в Лас-Вегасе и набираю код моих друзей в Виннипеге, но все время попадаю к вам. Я не понимаю, что я делаю неправильно.

– Какой код вы набираете? – осведомился дружелюбный женский голос.

Я назвала код Жана и Жанет.

– Все правильно, – подтвердила женщина, – это наш номер. Лучшая гигантская пицца во всей Британской Канаде. Но мы открылись всего десять дней назад. Вполне возможно, что раньше этот код принадлежал вашим друзьям.

Я согласилась с этим, поблагодарила приятный голос и отключила связь. Потом откинулась на спинку кресла и задумалась. Затем набрала код виннипегского «АНЗАК», сильно надеясь, что мой дешевенький терминал с ограниченными возможностями может принимать видеоизображение не только из Лас-Вегаса, но и из более отдаленных мест: в работе «пинкертона» очень важно видеть лица расспрашиваемых. Как только мне ответил компьютер «АНЗАК», я сразу же потребовала дежурного офицера – в общении с этим компьютером у меня уже был опыт. Появившейся на экране женщине я объяснила:

– Я – Фрайди Джонс, близкая знакомая капитана Тормея и его жены. Из Новой Зеландии. Стараюсь дозвониться им домой, но ничего не выходит. Вы не могли бы мне помочь?

– Боюсь, что нет.

– Вот как? И ничего не можете посоветовать?

– Простите, нет. Капитан Тормей подал в отставку. И даже обналичил свой пенсионный фонд. Как я слышала, он продал свой дом, а стало быть, отправился в лучшие края. Единственный адрес, по которому с ним, быть может, удалось бы связаться, – это адрес его зятя в Сиднейском университете. Но мы не имеем права сообщать этот адрес кому бы то ни было.

– Вы, вероятно, имеете в виду профессора Фредерико Фарнези с кафедры биологии университета?

– Совершенно верно. Я вижу, вы в курсе.

– Да, Бетти и Фредди – мои друзья. Я познакомилась с ними, когда они жили в Окленде. Ну что ж, я доберусь до дому, свяжусь с Фредди и через него найду Жана. Спасибо за помощь.

– Не стоит. Когда увидите капитана Тормея, пожалуйста, передайте ему привет от младшего пилота Памелы Херефорд.

– Непременно передам.

– Если вы собираетесь домой, у меня есть для вас хорошие новости. Все рейсы полубаллистиков на Окленд полностью восстановлены. В течение десяти дней мы занимались лишь транспортировкой грузов и теперь полностью уверены в безопасности всех наших рейсов. Сейчас всем пассажирам предоставляется сорокапроцентная скидка на все тарифы – мы хотим, чтобы все наши друзья вернулись к нам.

Я поблагодарила ее, сказала, что, поскольку я сейчас в Вегасе, то вылечу из Ванденберга, и быстро отключилась, пока не пришлось импровизировать новую ложь.

И снова я задумалась: лететь ли мне сначала в Сидней, раз полубаллистики опять на ходу? Там был – раньше, во всяком случае, – еженедельный рейс из Каира в Мельбурн и обратно. Если теперь его нет, можно воспользоваться морем или монорельсом – через Сингапур, Рангун, Дели, Тегеран, Каир, а потом Найроби, но… Это будет долго, дорого и ненадежно – возможны задержки на каждой пересадке и любые местные неурядицы. Может случиться, что я окажусь в Кении без гроша в кармане и мне не хватит денег, чтобы подняться по «Бобовому стеблю». Ладно, еще одна попытка – еще один звонок. Вряд ли, конечно, но – для очистки совести…

Я позвонила в Окленд и ничуть не удивилась, когда компьютер сообщил мне, что номер отключен. Я прикинула, сколько сейчас времени в Сиднее, и позвонила в университет, но не через обычный справочный код, а прямо на биологический факультет – по коду, который мне удалось заполучить месяц назад.

Мне ответил знакомый голос.

– Привет, Айрин, – сказала я, – это Марджори Болдуин. По-прежнему пытаюсь отыскать мою заблудшую овечку.

– Господи! Милая, я честно пыталась передать от тебя словечко Фредди! Но профессор так и не появился у себя в кабинете. И вообще в университете. Он уехал!

– Уехал? Куда?

– Ты не поверишь, если я скажу тебе, сколько людей хотело бы это знать. Мне, вообще-то, не положено говорить тебе об этом, но… Кто-то основательно очистил его кабинет от всех следов, и в квартире – ни единого волоска… Он просто исчез, и все! И никто не знает куда.

Я поблагодарила ее, отсоединилась и, поразмыслив, набрала код виннипегского бюро охраны «Виннипегские оборотни». С превеликими трудностями мне удалось добраться до человека, назвавшего себя помощником коменданта. Я честно сказала ему, кто я такая (Марджори Болдуин), где нахожусь (в Лас-Вегасе) и что мне нужно (найти своих друзей).

– Ваша компания, – сказала я, – охраняла их дом, пока он не был продан. Вы не можете сказать мне, кто купил дом или хотя бы – через какого агента он был продан?

Вот тут мне бы очень хотелось не только слышать звук его голоса, но и увидеть физиономию!

– Слушай, сестренка, – буркнул он, – я чую легавого даже через терминал. Пойди доложи своему начальству, что как они ничего не добились от нас в прошлый раз, так не получат ни черта и в этот.

Я удержалась от резкости и вежливо объяснила:

– Я не легавый, но понимаю, что у вас есть причины мне не верить. Я действительно сейчас в Вегасе, и вы легко можете это проверить, позвонив мне сюда. За мой счет, конечно. Продиктовать вам код?

– Незачем.

– Хорошо. Капитан Тормей владел парой черных лошадей морганской породы. Вы можете сказать мне, кто купил их?

– Мусор, сделай так, чтоб я тебя искал.

Что ж, Жан сделал правильный выбор: «Оборотни» действительно были верны своим клиентам.

Будь в моем распоряжении время и деньги, я могла бы раскопать что-нибудь, лично съездив в Виннипег и/или в Сидней. Если бы да кабы… Ладно, забудь об этом, Фрайди, теперь уже ясно: ты потеряла их и осталась совсем одна. Хочешь увидеться с Голди? Ввяжешься ради этого в войну в Восточной Африке? Но ведь Голди, ради того чтобы остаться с тобой, не пожелала не ввязываться в эту заваруху… Это тебе ни о чем не говорит? Да, это говорит мне о том, что я сама всегда знала, но ненавидела признавать: люди, другие люди всегда нужны мне больше, чем я нужна им. Это твой самый большой недостаток, Фрайди. И ты прекрасно знаешь, откуда он возник и как к этому относился Босс.

Ладно, завтра летим в Найроби. Сегодня дадим знать о чуме Глории Томосаве и Мортенсонам, ночью как следует выспимся, а утром… Разница во времени – одиннадцать часов, так что надо рано встать. И нечего волноваться и дергаться по поводу Жанет и всех остальных, пока не вернешься со «Стебля» с твердым решением – на какую планету-колонию отправляться. Когда вернешься, можешь потратить все, до последнего грамма, на их поиски, поскольку, как только ты определишься с колонией, Глория Томосава возьмет все твои дела в свои прелестные твердые ручки.

Ночью я хорошо выспалась, утром собрала вещички – старая сумка, наполовину пустая, – и бродила по кухне, собирая мелкие безделушки, когда раздался звонок на терминале.

Это была та симпатичная секретарша с шестилетним сыном из «Гиперпространственных линий».

– Хорошо, что застала тебя, – сказала она. – У босса для тебя есть работенка.

«Timeo Danaos et dona ferentes»[49].

Я молча ждала продолжения. На экране показалась глупая физиономия Фосетта.

– Ты утверждала, что ты курьер, – многозначительно произнес он.

– Мне нет равных.

– Хорошо, если так. Работа не на Земле. Идет?

– Конечно.

– Записывай: Франклин Мосби, «Поиск, инкорпорэйтед», номер шестьсот, Шипстоун-билдинг, Беверли-Хиллз. Поторапливайся, он ждет тебя для беседы до полудня.

Я не стала записывать адрес, а вместо этого сказала:

– Мистер Фосетт, это обойдется вам в один килобак, плюс оплата проезда подземкой в оба конца. Деньги вперед.

– Что-о-о? Чушь!

– Мистер Фосетт, я подозреваю, что вы могли затаить на меня обиду. Вам, наверное, кажется чертовски остроумным заставить меня прокатиться до Лос-Анджелеса и потерять целый день, да еще заплатить за это турне.

– Смешная ты девчонка! Послушай, можешь взять деньги за билет здесь, в конторе… После интервью. А насчет килобака – сказать тебе, куда его засунуть?

– Не утруждайте себя. В качестве охранника я претендовала бы только на оклад охранника. Но как курьер… Я лучшая, и, если этот человек действительно хочет нанять курьера такого класса, он заплатит мне за это интервью не раздумывая. Вы несерьезны, мистер Фосетт, до свидания, – добавила я и отсоединилась.

Он позвонил опять через семь минут и говорил так, словно каждое слово причиняло ему неимоверные страдания:

– Плата за проезд и килобак будут ждать тебя на станции. Но учти – они входят в твою зарплату, и ты вернешь их, если не устроишься на эту работу. В любом случае я получаю комиссионные.

– Я не верну их ни при каких обстоятельствах, и от меня вы не получите никаких комиссионных, потому что я не нанимала вас в свои агенты. Может быть, вам удастся получить что-то от Мосби, но это не вычтется ни из моей зарплаты, ни из платы за сегодняшний визит. И я не буду бегать в поисках вашего посыльного с деньгами по станции, как потерявшаяся собачонка. Если хотите сделать дело, присылайте деньги сюда.

– Ты невыносима! – Его физиономия сморщилась, как от зубной боли, и исчезла. Но он не отключил линию, и на экране тут же появилась его секретарша.

– Слушай, – миролюбиво сказала она, – работенка и впрямь сто́ящая. Давай сделаем так: ты встретишь меня на станции возле Нью-Кортеса. Я доберусь туда быстро, захвачу с собой твои бабки и куплю тебе билет. Идет?

– Конечно, дорогая. С удовольствием.

Я позвонила домовладельцу, сказала, что оставляю ключ в холодильнике, рядом с остатками еды, которые он может, если голоден, съесть за мое здоровье.

Фосетт кое-чего не знал, а именно: никакая сила на свете не заставила бы меня отказаться от этого интервью. Он продиктовал мне то самое имя и тот самый адрес, которые Босс велел мне запомнить прямо перед своей смертью. Я ничего не предпринимала по этому поводу, я ведь не знала, почему он хотел, чтобы я запомнила эти данные. Теперь я это выясню.

28

На двери была лишь табличка: «ПОИСК, ИНКОРПОРЭЙТЕД», – а ниже: «СПЕЦИАЛИСТЫ ПО ПРОБЛЕМАМ ВНЕШНИХ ПЛАНЕТ». Я вошла внутрь и тут же наткнулась на живую секретаршу.

– Мест нет, дорогуша, – небрежно бросила она, – последнее заняла я.

– Посмотрим, сколько ты на нем продержишься. У меня назначена встреча. С мистером Мосби.

Она неторопливо оглядела меня с ног до головы и осведомилась:

– Девочка по вызову?

– Благодарю за комплимент. Кстати, чем это ты так скверно вытравила волосы? Меня направили сюда из «Гиперпространственных линий», офис в Лас-Вегасе. Каждая моя секунда стоит твоему боссу несколько бруинов. Меня зовут Фрайди Джонс. Пойди доложи о моем прибытии.

– Ты шутишь? – Она ткнула пальцем в консоль и подняла трубку «тихого» телефона. Я навострила ушки.

– Фрэнки, тут какая-то шлюшка утверждает, что у нее с тобой назначена встреча. Говорит, будто она из «Гипера» в Лас-Вегасе.

– Черт, я же просил не называть меня так на работе! Пропусти ее.

– Я не верю, что она от Фосетта. Ты что, с ней спутался?

– Заткнись и отправь ее сюда.

Она отодвинула трубку и сказала мне:

– Посиди здесь. Мистер Мосби сейчас на совещании. Как только он освободится, я дам тебе знать.

– Он совсем не это тебе сказал.

– Что-о? Да откуда тебе знать, что он сказал?

– Он сказал, чтобы ты не смела называть его «Фрэнки» на работе, и велел пропустить меня к нему. Ты пыталась ему возразить, но он велел тебе заткнуться и пропустить меня. Так что я вхожу, можешь ему доложить.

Мосби на вид было около пятидесяти, но старался он выглядеть на тридцать пять. На нем были ровный загар, дорогой костюм, широкая зубастая улыбка и холодные глаза. Он жестом указал мне на стул для посетителей и спросил:

– Что вас так задержало? Я же сказал Фосетту, что хочу поговорить с вами до полудня.

Я взглянула на свои часы, а потом на часы, стоявшие у него на столе. Было ровно четыре минуты первого.

– С одиннадцати часов я одолела четыреста пятьдесят километров, да еще чуть-чуть на городском шаттле. Мне что, вернуться в Вегас и попробовать добраться сюда побыстрее? Или мы перейдем к делу?

– Я велел Фосетту позаботиться, чтобы вы успели на десятичасовой… Ну да ладно. Насколько я понимаю, вам нужна работа.

– Я не голодаю. Мне сказали, что вам нужен курьер для работы вне Земли. – Я вытащила копию своего послужного списка и протянула ему. – Здесь сказано почти все о моей квалификации. Просмотрите список и, если я вам подхожу, расскажите поподробней о работе, а я выслушаю и скажу, подходит она мне или нет.

– А вот у меня есть сведения, что вы голодаете, – сказал он, кинув беглый взгляд на протянутый мной листок.

– Если речь о том, что подошло время ланча, то в этом смысле вы правы. Мои расценки приведены в этой таблице. Мы можем обсудить их повышение.

– Вы самоуверенны, – заметил он, вновь поглядел на мой послужной список и неожиданно спросил: – Как поживает Котелок?

– Кто?

– Тут сказано, что вы работали на «Систем энтерпрайзес». Я спросил вас, как поживает Котелок. Котелок Болдуин.

«Это что, проверка? Своеобразный тест? Прямо с утра все тщательно рассчитано, чтобы вывести меня из себя? Если так, то самое правильное – не выходить из себя ни при каких обстоятельствах».

– Председателя «Систем энтерпрайзес» звали доктор Хартли Болдуин. Я никогда не слышала, чтобы его называли Котелком.

– Полагаю, у него была какая-то докторская степень, но все, кто имел с ним дело, звали его Котелок Болдуин. Я спросил вас, как он поживает.

«Осторожно, Фрайди!»

– Он умер.

– Знаю. Хотел проверить, знаете ли вы. В этом бизнесе полно самозванцев. Ну хорошо, давайте поглядим на ваш сумчатый кармашек.

– Простите?..

– Слушайте, я очень спешу. Покажите мне ваш пупок.

«Где же произошла утечка? Там? Нет, ту банду мы перебили. Всех… Во всяком случае, так полагал Босс. Значит, кто-то из них успел проболтаться, до того как был убит? Какая разница, главное – это все-таки раскрылось… Как Босс и предвидел».

– Фрэнки, милый, если ты хочешь сыграть со мной в «покажи-пупок», должна предупредить тебя, что крашеная блондинка в твоей приемной наверняка подслушивает и почти наверняка записывает нашу беседу.

– О нет, она не подслушивает, у нее на этот счет имеются предписания, и…

– И она выполняет их так же, как предписание не называть тебя «Фрэнки» в рабочее время. Послушайте, мистер Мосби, вы начали обсуждать секретную информацию в ненадлежащих условиях. Если вы хотите, чтобы она принимала участие в нашем разговоре, позовите ее сюда. Если же нет, отключите ее. И давайте больше не будем нарушать безопасность.

Он побарабанил пальцами по столу, потом резко встал и вышел в приемную. Дверь в приемную не была звуконепроницаемой, и до меня донеслись раздраженные голоса. Когда он вернулся, физиономия у него была раздосадованная.

– Она пошла обедать. Хватит играть в кошки-мышки. Если вы та, за кого себя выдаете, – Фрайди Джонс, известная также как Марджори Болдуин, работавшая ранее курьером на Котелка… на доктора Болдуина, исполнительного директора «Систем энтерпрайзес», – у вас за пупком имеется искусственный карман, сделанный путем хирургической операции. Покажите мне его и удостоверьте таким образом вашу личность.

Я обдумала это. Требование удостоверить таким способом мою личность было небеспочвенным: отпечатки пальцев – ерунда, во всяком случае для тех, кто знаком с нашей работой. Ясно, что мой курьерский «кармашек» теперь – никакая не тайна, никогда уже мне им не пользоваться, и пригодиться он может мне лишь сейчас как доказательство, что я – это я. Что я – это я? Как по-дурацки звучит…

– Мистер Мосби, вы заплатили килобак за интервью со мной, верно?

– Совершенно верно! И, кроме голословных утверждений, я пока от вас ничего не получил.

– Прошу прощения. Меня никогда раньше не просили показать свой секрет на пупке, потому что до сих пор это держалось в строжайшей тайне. Во всяком случае, я так полагала. Но поскольку вы об этом знаете, никакого секрета тут больше нет, следовательно, я не смогу использовать свой «кармашек» для секретной работы. Так что, если та работа, которую вы мне предлагаете, требует наличия у меня этого «тайника», то, быть может, вам лучше изменить ваши планы? Ведь «немного рассекреченный» секрет – это все равно что «немножко беременная» девушка.

– Ну… И да, и нет. Покажите.

Я показала ему. Обычно я держу там гладкий нейлоновый шарик диаметром в один сантиметр, чтобы «кармашек» не сжимался, пока я им не пользуюсь. Я вытащила шарик, показала ему, а потом положила шарик на место, продемонстрировав, что отличить мой живот от нормального – невозможно. Он внимательно изучил «кармашек» и, хмыкнув, произнес:

– Туда немного влезет.

– Может, вам лучше поискать кенгуру?

– Для нашего дела он подходит… Вполне. Вы повезете самый ценный груз в Галактике, но он не займет много места. Застегнитесь и приведите одежду в порядок, мы идем обедать, и нам нельзя… нельзя опаздывать!

– Но что все это значит?

– Расскажу по дороге. Поторапливайтесь.

Экипаж уже ждал нас. В пригороде Беверли-Хиллз, среди холмов, которые дали название этому городу, есть один очень старый и очень шикарный отель – там просто пахнет деньгами, а надо сказать, я отнюдь не презираю этот запах. В промежутках между пожарами и Большим землетрясением его отстраивали заново в том же виде, что и прежде, разве что в последний раз, как я слышала, сделали огнеупорным и сейсмостойким.

От Шипстоун-билдинг до отеля было двадцать минут езды хорошим аллюром, и за это время Мосби ввел меня в курс дела.

– Эта поездка, – начал он, – единственная возможность переговорить, не опасаясь «ушей»…

(Он что, действительно в это верит? Я могла бы с ходу назвать по крайней мере три очевидных места для «уха»: моя сумка, его карманы и сиденье экипажа. Могут быть и другие места, разумеется не столь очевидные, но это были его проблемы – у меня секретов нет. Особенно теперь, когда мой пупок стал достоянием гласности.)

– …поэтому я буду говорить быстро. Я принимаю ваши расценки. Помимо них, по завершении работы получите премиальные. Лететь нужно с Земли на Реальм. Это то, за что вам платят. Обратно полетите налегке, но, поскольку весь путь туда и обратно занимает четыре месяца, вам заплатят за четыре месяца. Премиальные получите там – в имперской столице. Зарплата – один месяц авансом, остальное по ходу дела. Идет?

– Идет. – Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучало излишнего энтузиазма. На Реальм и обратно? Дорогой ты мой, еще вчера я собиралась совершить это турне в качестве и за жалованье «прислуги-за-все». – Что насчет моих расходов?

– У вас не должно быть проблем с расходами. На этих роскошных лайнерах все расходы включены в стоимость билета.

– Чаевые, взятки, экскурсии, карманные расходы, игра в бинго и в казино на борту корабля – такие расходы обычно составляют как минимум четверть стоимости билета. Если мне нужно притворяться богатой туристкой, я должна и вести себя соответственно. Разве не такая у меня «легенда»?

– Э-э… Ну да. Ладно… Никто не будет в претензии, если ты потратишь пару тысяч, играя мисс Богатую Сучку. Представишь нам потом все счета, и мы оплатим их.

– Нет. Четверть стоимости билета – на руки, наличными. Я не буду вести учет и собирать чеки, это поломает «легенду». Мисс Богатая Сучка не занимается такими пустяками.

– Ну хорошо, хорошо! Заткнись и дай мне сказать – скоро мы будем на месте. Ты – искусственное существо.

Давно на меня не накатывала такая холодная ярость. Но я взяла себя в руки, решив, что позже он заплатит… Дорого заплатит за свою реплику.

– Вы намеренно хотели меня оскорбить?

– Да нет же. Не заводись. И ты, и я знаем, что искусственного человека невозможно отличить от настоящего. На своем теле ты повезешь модифицированную человеческую яйцеклетку, находящуюся в стазисе. Повезешь в «кармане», где естественная температура тела и мягкая среда оградит его от повреждения. Когда попадешь на Реальм, подхватишь грипп или что-то в этом роде и отправишься в больницу. В больнице твой груз вынут и отправят по назначению. Ты получишь премиальные и выйдешь из больницы… выйдешь, преисполненная гордости от того, что помогла молодой паре заиметь здоровое дитя, которое иначе родилось бы мертворожденным или инвалидом. Гемофилия.

Секунду я размышляла и пришла к выводу, что история эта похожа на правду.

– Принцесса? – спросила я.

– Что-с? Не будь дурой!

– И конечно, это не просто гемофилия – ее у особы королевской крови просто проигнорировали бы. Первый Гражданин лично в этом заинтересован, потому что на этот раз наследование престола идет через его дочь, а не через сына. Эта миссия гораздо важнее и гораздо опаснее, чем вы говорили… так что расценки повышаются.

Парочка прекрасных гнедых провезла нас вверх по Родео-драйв еще сотню метров, прежде чем Мосби произнес:

– Ладно. Упаси тебя боже открыть рот – ты проживешь недолго. Мы увеличим премиальные.

– Вы как миленькие удвоите премиальные и положите их на мой счет, прежде чем мы уйдем в гипер. В таких делах люди становятся крайне забывчивы, когда все заканчивается.

– Хорошо, сделаю все, что в моих силах. Сейчас мы пообедаем с мистером Скимаа, и ты должна делать вид, что не знаешь, что он личный представитель Первого Гражданина в звании чрезвычайного и полномочного посла, а также полномочный министр. Так что соберись и веди себя за столом прилично.

Через четыре дня я снова старалась вести себя прилично за столом, сидя по правую руку от капитана «Форварда». Теперь меня звали мисс Марджори Фрайди, и я была так оскорбительно богата, что прибыла на Геостационар на личной антигравитационной яхте мистера Скимаа и поднялась на борт «Форварда», не утруждая себя такими плебейскими процедурами, как паспортный контроль, медосмотр и прочее. Мой багаж – чемодан за чемоданом, набитые дорогими шмотками, ювелирными изделиями и прочей ерундой, – прибыл на борт одновременно со мной. Но и этим занимались другие. Мне не нужно было заботиться ни о чем.

Три дня из этих четырех я провела во Флориде, в учреждении, которое выглядело обычной больницей, но в действительности было (я-то знала!) великолепно оснащенной лабораторией генной инженерии. Я могла даже точно вычислить, какой именно лабораторией, но держала свои догадки при себе, поскольку подобные вещи тут не поощрялись. Я была подвергнута самому тщательному медицинскому обследованию, какое только могла себе представить. Не знаю, зачем они проверяли состояние моего здоровья так, будто имели дело с главой государства или президентом транснациональной корпорации, но, полагаю, они хотели доверить яйцеклетку, которая по прошествии нескольких лет превратится в Первого Гражданина чудовищно богатого Реальма, только человеку с абсолютным здоровьем. Впрочем, что бы я там ни полагала, рот мне следовало держать на замке.

В отличие от Фосетта и Мосби, мистер Скимаа со мной не торговался. Как только он решил, что я ему подхожу, он отослал Мосби домой и принялся опекать меня с такой щедростью, что я ни к чему не могла придраться.

– Четверть от стоимости билета на карманные расходы? Нет, этого мало, возьмите половину, вот, пожалуйста, в золотых сертификатах Луна-Сити, а если этого недостаточно, возьмите у чиновника еще под расписку, а чек пошлите мне. Нет, никакого контракта подписывать мы не станем, не такого сорта наше дело – просто скажите, что вам надо, и вы получите все и даже чуть больше. А вот небольшая брошюрка, где сказано, кто вы, и в какую школу ходили, и все остальное. За три дня вы успеете все выучить, а если забудете ее сжечь, не беспокойтесь: бумага обработана, так что через три дня она самоуничтожится, – не удивляйтесь, если на четвертый день странички начнут желтеть и рассыпаться.

Мистер Скимаа продумал все. Прежде чем мы покинули Беверли-Хиллз, он привел фотографа, и та сняла меня с нескольких ракурсов, одетую в одну улыбку, на высоких каблуках, на низких и босиком. Когда мой багаж прибыл на борт «Форварда», каждая шмотка подходила мне идеально, все цвета и фасоны мне шли, а на всех этикетках одежды стояли имена самых знаменитых дизайнеров Италии, Парижа, Пекина и др.

Я не привыкла к высокой моде и не знала, как со всем этим управиться, но мистер Скимаа предусмотрел и это. В воздушном шлюзе меня встретило маленькое восточное создание по имени Шизуко. Девушка объявила, что она – моя личная горничная. Я не испытывала нужды в горничной, поскольку умывалась и одевалась самостоятельно лет с пяти, но выбирать не приходилось.

Шизуко отвела меня в мою каюту «ББ» (чуть поменьше волейбольной площадки). Как только мы вошли туда, оказалось, что, по мнению Шизуко, у нас едва хватит времени, чтобы подготовить меня к обеду. Поскольку до обеда было часа три, мне это показалось некоторым преувеличением. Но она твердо стояла на своем, и мне оставалось только согласиться – не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ко мне ее приставил мистер Скимаа.

Она приготовила мне ванну и стала мыть меня. В этот момент в системе управления гравитацией случился скачок, когда лайнер ушел в гиперпространство. Шизуко удержала меня на месте и тем самым предотвратила мокрую катастрофу. Она проделала все настолько мастерски непринужденно, что не оставила у меня ни малейших сомнений: она уже имела дело с гиперзвездолетами. Странно, на вид она была слишком молода для этого.

Целый час она колдовала над моей прической и лицом. Раньше я умывала лицо, когда мне казалось, что его пора умыть, а волосы причесывала, когда они начинали лезть мне в глаза. Теперь я поняла, до чего же я была неотесанной. Пока Шизуко перевоплощала меня в богиню любви и красоты, маленький терминал в каюте прозвенел мелодию, на экране появилась надпись, и одновременно тот же текст пошел печататься на бумаге, которая нахальным языком свесилась из принтера:

Капитан гиперпространственного звездолета «Форвард»

счастлив пригласить мисс Марджори Фрайди

на бокал «шерри» и дружескую беседу

в капитанской гостиной в девятнадцать ноль-ноль.

С наилучшими пожеланиями…

Я была удивлена, Шизуко – ни капельки. Она уже достала и расправила платье для коктейлей. Оно закрыло меня всю, целиком и… Никогда еще я не одевалась в такое бесстыдство.

Шизуко не позволила мне прийти вовремя. Она так рассчитала мой выход, что я очутилась в капитанской гостиной ровно в семь минут восьмого. Хозяйке бала уже было известно мое имя, и капитан почтительно склонился над моей рукой. Теперь я точно знаю: летать на космических кораблях Очень Важной Персоной гораздо лучше, чем охранником порядка.

«Шерри» включало в себя «хайболлы», коктейли, «Исландскую черную смерть», «Весенний дождь с Реальма» (убойной силы – не прикасайтесь!), датское пиво, какую-то розовую субстанцию с Фиддлерс-Грин и, без сомнения, «Пот пантеры», если попросить. А также тридцать один сорт вкуснейших бутербродиков (я считала), которые надо было есть прямо руками. Мистер Скимаа мог мной гордиться: я выпила шерри (одну порцию) и изо всех сил сдерживала себя, когда мне снова, и снова, и снова, и снова предлагали все тридцать с лишним сортов бутербродиков. И правильно делала, что отказывалась: кормежка на лайнере полагалась восемь раз в день (это я тоже сосчитала): утренний кофе («кафе комплит», то есть с выпечкой); завтрак; предполуденная закуска; второй завтрак; послеполуденный чай с сэндвичами и выпечкой; час коктейлей (и тридцати одного сорта бутербродиков); ужин (семь блюд, если не соскочите с дистанции) и, наконец, полуночный ужин в баре. Кроме того, если захотите есть в неурочное время, всегда можете заказать сэндвичи и напитки из буфета.

На корабле было два бассейна, гимнастический зал, турецкая баня, шведская сауна и клиника «Сохраним фигуру». Два с четвертью круга по главной прогулочной зоне составляют километр, но я не думаю, что этого хватало: многие из моих попутчиков жрали так, словно прогрызали себе дорогу сквозь Галактику. Моей главной проблемой по прибытии в имперскую столицу будет отыскать свой пупок под складками жира.

Доктор Джерри Мэдсен, младший офицер медицинской службы, который выглядел слишком молодо для костоправа, выдернул меня из толпы на капитанском «шерри», а потом встречал меня после ужина. (Сам он ел не за капитанским столом и даже не в столовой первого класса, а в кают-компании с другими младшими офицерами.) Он повел меня в Галактическую гостиную, где мы сначала потанцевали, а потом посмотрели шоу-кабаре – песенки, танцы и жонглер, который в паузах показывал магические трюки. (Последний напомнил мне о том кудеснике с голубями, о Голди, и мне неожиданно взгрустнулось, но я постаралась запрятать тоску поглубже). Затем мы снова танцевали, появились еще двое младших офицеров – Том Аделл и Хайме Лопес, которые по очереди сменяли Джерри, – и в конце концов гостиная закрылась, а трое кавалеров повели меня в маленькое кабаре под названием «Черная дыра», где я твердо отказалась напиваться, но охотно шла танцевать, когда меня приглашали. Доктору Джерри удалось избавиться от соперников и отвести меня в мою каюту «ББ». Было довольно поздно по корабельному времени, но не слишком поздно по флоридскому, по которому я проснулась этим утром.

Шизуко дожидалась меня, одетая в красивое парадное кимоно, шелковые тапочки, лицо ее было сильно накрашено. Она поклонилась, показала, что мы должны сесть в той части каюты, которая считалась гостиной (часть, служившая спальней, была отгорожена ширмой), и подала нам чай с пирожными. Немного погодя Джерри поднялся, пожелал мне спокойной ночи и ушел, после чего Шизуко раздела меня и уложила в постель.

У меня не было определенных планов относительно Джерри, хотя, без сомнения, он легко мог бы меня уговорить, если бы стал настаивать. Я гораздо лучше умею уступать, чем спорить. Но на нас обоих здорово действовало, что неподалеку от нас со сложенными ручками сидит эта японская куколка и смотрит, смотрит – и… ждет. Джерри даже не поцеловал меня на ночь.

Уложив меня в постель, Шизуко легла сама по другую сторону ширмы, немного пошуршав постельным бельем, которое вынула из шкафа. Никогда раньше меня так тщательно не опекали, даже в Крайстчерче. Может быть, это входит в условия моего неписаного контракта?

29

Звездолет – я имею в виду гиперпространственный звездолет – жутко интересная штука. Конечно, чтобы понять, что движет звездолет, нужно очень здорово знать волновую механику и многомерную геометрию. Это требует образования, которого у меня нет и, вероятно, никогда не будет (очень хотелось бы вернуться и получить его, особенно сейчас). С ракетами – нет проблем: Ньютон нам все объяснил. Антиграв – оставался загадкой, пока не пришел доктор Форвард и все не объяснил. Теперь антиграв можно встретить повсюду. Но каким образом звездолет, весящий около ста тысяч тонн (так мне сказал капитан), может разгоняться почти до восемнадцати сотен световых, при этом не пролив суп в тарелках и никого не разбудив? Не знаю. У нашего звездолета были самые большие «шипстоуны», которые я когда-либо видела, но… Тим Флаэрти, второй помощник главного инженера, сказал мне, что энергия расходуется только в середине прыжка, а все остальное путешествие они питают лишь вспомогательные службы (отопление корабля, готовка пищи, освещение и проч.).

Для меня это звучит как нарушение закона сохранения энергии. Меня в детстве научили, что надо регулярно мыться и что ланчей даром не бывает. Так я ему и сказала, но он лишь досадливо тряхнул головой и уверил меня, что как раз закон сохранения энергии и позволяет добиться этого. Он сказал, что двигатель работает, как фуникулер: все, что вы кладете туда, возвращается вам обратно.

Не знаю. Там нет никаких канатов, и это не похоже на фуникулер, но… это работает.

Навигация корабля – еще более сложное дело. Правда, они сами называют это не «навигацией» и даже не «астронавигацией», а «космонавтикой». Но тут кто-то явно морочит голову бедной Фрайди, потому что офицеры инженерной службы говорили мне, что офицеры на мостике (это совсем не мостик), которые якобы занимаются космонавтикой, нужны не для космонавтики, а чисто для косметики, потому что всю работу делает компьютер. А мистер Лопес, второй офицер, сказал, что инженерная служба присутствует на корабле только потому, что этого требуют профсоюзы, а на самом деле за них все делает компьютер.

В общем, для них для всех не знать математику – это все равно что отправиться слушать лекцию на неизвестном языке.

Одно усекла: там, в Вегасе, я была уверена, что любой большой тур проходит по твердому маршруту – Земля, Проксима, Аутпост, Фиддлерс-Грин, Форест, Ботани-Бей, Альцион, Мидуэй, Реальм – и обратно на Землю, потому что так написано в рекламных плакатах. Так вот, ничего подобного. Каждый полет кроится по-своему. Обычно затрагиваются все девять планет, но неизменными остаются лишь два пункта: на одном конце – Земля, а на другом, почти сто световых лет (98,7 +), – Реальм. Семь промежуточных остановок в каждом полете имеют разную последовательность, некоторые могут даже вообще отсутствовать. Последовательность подбирается по одному принципу: при полете «туда» расстояние от Земли на каждой остановке должно становиться больше, а при полете «обратно» оно должно уменьшаться. Это не так сложно, как кажется, это просто означает, что корабль ни разу не возвращается назад по уже пройденному пути, примерно то же самое вы делаете, когда планируете поездку по магазинам с кучей остановок.

Но это оставляет определенный простор для вариаций. Девять звезд, солнца этих планет, выстроены довольно близко к прямой линии. Посмотрите на рисунок с Кентавром и Волком. Если смотреть с Земли, все эти звезды, как видите, находятся либо в передней части Кентавра, либо рядом с ним в Волке. (Я знаю, что Волк выглядит не слишком хорошо, но Кентавр дубасит его уже тысячу лет. Кроме того, я никогда не видела волков – четырехногих волков, я имею в виду, – так что этот рисунок – лучшее, на что я способна. Хмм. Если задуматься, кентавра я тоже никогда не видела.)

Вот так эти звезды толпятся на ночном небе Земли. Вообще-то, чтобы их увидеть, вам нужно быть где-то на юге, на широте Флориды или Гонконга, и даже там невооруженным глазом вы увидите только Альфу Центавра.

Но Альфа Центавра (Ригель Кентаурус) по-настоящему яркая, третья по яркости звезда на земном небе. На самом деле это три звезды, одна – яркая, брат-близнец Солнца, в паре с ней – менее яркая звездочка, и третья – их далекая, тусклая, маленькая компаньонка, которая вращается вокруг них на расстоянии примерно в одну пятнадцатую светового года[50]. Много лет назад Альфу Центавра называли Proxima. Затем кто-то потрудился измерить расстояние до их несущественной третьей кузины и обнаружил, что она чуточку ближе, поэтому название Proxima, или «Ближайшая», было перенесено в этот бесполезный кусок недвижимости. Потом, когда мы основали колонию на третьей планете Альфы Центавра А (близнец Солнца), колонисты назвали свою планету Проксима.

Рис. 1

Со временем астрономы, которые пытались присвоить титул «Ближайшей» тусклой звездочке, поумирали, и это развязало руки колонистам. И действительно, какой смысл в том, что эта тусклая звездочка сегодня к нам чуточку ближе, если скоро она будет дальше? Просто задержите дыхание на несколько тысячелетий. Будучи «баллистически связанной», она находится в среднем на таком же расстоянии от Земли, как и две другие в триплете.

Посмотрите на второй рисунок, здесь по горизонтали указано прямое восхождение, а по вертикали – световые годы.

Я, наверное, была единственным пассажиром на корабле, который не знал, что наша первая остановка в этом рейсе будет не на Проксиме. Мистер Лопес (который показывал мне мостик), узнав об этом, взглянул на меня, как на умственно отсталое дитя, которое в очередной раз упало в лужу. (Правда, это не имело никакого значения, поскольку мой мозг интересовал его меньше всего.) Я не рискнула объяснять ему, что меня втащили на борт в самый последний момент, – это не вязалось бы с моей легендой. Ладно, в любом случае мисс Богатая Сучка не обязана хватать звезд с небес.

Обычно звездолет делал остановку на Проксиме как по дороге «туда», так и по дороге «обратно». Но мистер Лопес объяснил, что на этот раз у них было очень мало груза для Проксимы и всего лишь несколько пассажиров – недостаточно, чтобы оплатить остановку. Поэтому груз и пассажиры остались дожидаться «Максвелла», стартующего через месяц, а «Форвард» на этот раз заглянет на Проксиму по дороге обратно – с грузом и, возможно, пассажирами, взятыми на борт в остальных семи портах. Мистер Лопес сказал (я этого, кстати, так и не поняла), что полет на десятки световых лет не стоит почти ничего – в основном, это жизнеобеспечение пассажиров, – а вот остановки на планетах обходятся баснословно дорого и потому каждая остановка должна окупаться.

Итак, вот куда мы отправляемся в этом полете (см. рис. 2).

Сначала на Аутпост, затем к Ботани-Бей, затем к Реальму, Мидуэю, Альциону, Форесту, Фиддлерс-Грину, Проксиме (наконец-то!) – и домой, к Земле.

Меня это огорчило? Совсем наоборот! Я избавлюсь от этого «самого ценного груза в Галактике» менее чем через месяц после старта с Геостационара? Тогда весь долгий путь домой станет настоящей туристической поездкой. Весело! Никаких обязанностей. Много времени, чтобы осмотреть эти колонии, в окружении пылких молодых офицеров, которые хорошо пахнут и всегда вежливы. Если Фрайди (или мисс Богатая Сучка) не сумеет порадоваться такому раскладу, настало время меня кремировать. Я труп, чего вы ждете?

Рис. 2

Теперь посмотрим третий рисунок, склонение по горизонтали, световые годы по вертикали. Так маршрут выглядит вполне разумно? Может показаться, что отрезок, соединяющий Ботани-Бей и Аутпост, проходит через фотосферу солнца Фореста, но если вы посмотрите на второй рисунок, вы увидите, что на самом деле он минует его стороной, на многие световые годы. Рисовать наш маршрут на самом деле нужно в трех измерениях. Вы можете взять данные из рисунков и из таблицы, приведенной ниже, вбить их в ваш терминал и построить трехмерную голограмму. Имеет смысл рассматривать именно ее. На мостике была такая голограмма, зафиксированная так, чтобы ее можно было подробно изучать. Мистер Лопес, который сделал эти рисунки (все, кроме Джо Кентавра и печального волка), предупредил меня, что плоский рисунок не в состоянии отобразить трехмерную космонавтику. Но может помочь, если вы представите себе, что на этих трех рисунках изображены три проекции: вид сверху, вид сбоку и вид спереди, как на строительной схеме дома. Это очень точная аналогия.

Рис. 3

Когда мистер Лопес дал мне распечатку этой таблицы, он предупредил, что точность цифр в ней – как в учебнике для начальных классов. Если навести телескоп по этим координатам, вы, конечно, найдете нужную звезду, но для науки, а также для космонавтики, нужно больше знаков после запятой, а еще нужно делать поправку на «эпоху» (это такой причудливый способ сказать, что надо обновлять цифры, потому что звезды движутся). Солнце Аутпоста движется медленнее всех, и его направление совпадает с направлением движения светил в нашем участке Галактики. А вот звезда, вокруг которой вращается Фиддлерс-Грин (Ню^2 Волка), имеет другой вектор и скорость в 138 000 км/сек, и это значит, что за пять месяцев – с прошлого визита «Форварда» и до нынешнего – сам Фиддлерс-Грин переместится на полтора миллиарда километров. Это крайне неудобно и, судя по словам мистера Лопеса, может стоить капитану должности, потому что прибыльность путешествия напрямую зависит от того, насколько близко от планеты назначения он выдернет корабль из гиперпространства, ни во что при этом не врезавшись (скажем, в звезду!). Все равно что управлять гравилетом с завязанными глазами!

Данные о восьми колонизованных планетах и их звездах

Однако вряд ли мне когда-нибудь придется пилотировать гиперзвездолет, а у капитана ван Коутена такой солидный и надежный вид… И все же в этот вечер за ужином я спросила его, как у них обстоит дело с точностью попадания в «цель».

– Та-та, мы найтем ее, – важно кивнул он. – Только отин рас пришлось послать пару репят внис на посаточном поте, штопы они купили пирошных и поискали укасатель или фыфеска.

Не знаю, чего он от меня ожидал, – что я посмеюсь или что я притворюсь, что поверила ему? Поэтому я спросила, какие пирожные купили «репята». Но он повернулся к даме, сидящей по левую руку, и притворился, что не услышал вопроса. (Корабельная кондитерская делает лучшие пирожные, какие мне только приходилось пробовать в жизни, поэтому… Ее нужно запереть до конца полета.)

Капитан ван Коутен – мужчина с очень мягкими, отеческими манерами. Тем не менее мне ничего не стоит представить себе его с пистолетом в одной руке и кинжалом в другой – сдерживающим целую толпу взбунтовавшихся головорезов.

За звездолет с капитаном ван Коутеном не страшно ничуточки.

Шизуко – не единственная, кто приставлен следить за мной. Думаю, я вычислила еще четверых, но не уверена, что это все. Почти наверняка – нет, потому что иногда я осматриваюсь по сторонам и не замечаю поблизости никого из этой четверки, а, кажется, по «сценарию» меня не положено упускать из виду ни на минуту.

Думаете, я параноик? Выглядит похоже, но это не так. Я – профессионал, который остается в живых, потому что умеет вовремя заметить что-то необычное. На этом корабле шестьсот тридцать два пассажира первого класса, шестьдесят с лишним офицеров в форме, экипаж, тоже в униформе, и еще обслуга круиза, метрдотели, консьержи, партнеры по танцам, артисты и т. п. Последние одеваются точь-в-точь как пассажиры, но их можно безошибочно отличить по их молодости, дежурным улыбкам и заботе о том, чтобы пассажирам было весело. Пассажиры первого класса моложе семидесяти (например – я!) – здесь редкость. Еще первым классом летят три подростка, две девочки и мальчик, две молодые женщины и богатая пара, проводящая здесь медовый месяц. Все остальные – кандидаты в дом престарелых: очень старые, очень богатые и чрезвычайно эгоцентричные. Тех, что дожили до почтенного возраста и не превратились в зануд, можно пересчитать по пальцам.

Конечно, никто из этих старперов за мной не следит, как, впрочем, и никто из молодых. Обслугу я тоже отбросила в первые же сорок восемь часов – всех, включая музыкантов, танцоров и прочих. Можно было бы заподозрить, что кое-кто из младших офицеров приставлен следить за мной, если бы каждому из них не надо было дежурить по крайней мере по восемь часов из двадцати четырех: у них просто не могло хватить времени на такое совместительство. Да, многие из них постоянно висят у меня на хвосте, но здесь была совсем другая причина; мое чутье меня никогда не обманывало. Я знаю, почему они за мной таскаются. На Земле я не привлекаю столько внимания, но на этом корабле ощущается острая нехватка молодых женщин, которых можно затащить в постель. На тридцать молоденьких офицеров приходится всего четыре молодые одинокие женщины в первом классе, не считая Фрайди. При таком раскладе у женщины должно уж очень неприятно пахнуть изо рта, чтобы за ней не тянулся шлейф кавалеров, как хвост за кометой.

Но, перебрав все эти категории, я обнаружила несколько неучтенных мужчин. Из первого класса? Да, они ели в Комнате амброзии. Бизнесмены в деловой поездке? Однако, судя по рассказам старшего помощника, все бизнесмены путешествуют вторым классом: не так шикарно, но почти так же комфортабельно и вдвое дешевле.

Итак: когда Джерри Мэдсен со своими друзьями повел меня в «Черную дыру», в самом углу за столиком сидел одинокий парень и потягивал вино. На следующее утро Джимми Лопес пригласил меня в бассейн, и – когда мы пришли, этот парень уже был там. После ланча мы с Томом решили сыграть в карты на пару – моя «тень» раскладывает пасьянс в дальнем углу.

Один-два раза могли быть случайными совпадениями, но… по прошествии трех дней я уже точно знала, что стоит мне оказаться вне моей каюты «ББ» – кто-то из четверых мужчин немедленно появляется где-то поблизости. Обычно он старается держаться подальше, насколько это позволяют размеры помещения, но ни на секунду не выпускает меня из поля зрения.

Мистер Скимаа очень доходчиво объяснил, что груз, который я везу на себе, – «самый ценный пакет, какой когда-либо перевозил курьер». Но я не ожидала, что он сочтет нужным посадить охрану на этот звездолет. Неужели он опасается, что кто-то попытается выкрасть его из моего пупка? А может, меня «пасет» вовсе не мистер Скимаа? Может, до моего отлета с Земли была утечка информации? Мистер Скимаа, конечно, профессионал, но… Как насчет мистера Мосби и его ревнивой секретарши? Трудно сказать. Я слишком мало знаю о политической ситуации на Реальме, чтобы строить какие-то предположения.

Позже: обе молодые женщины из первого класса тоже наблюдают за мной, но лишь в тех случаях, когда у мужчин просто нет такой возможности, – в салоне красоты, в ателье, женском отделении сауны и т. п. Они мне не мешают, но мне все это уже надоело, и я с нетерпением жду момента, когда наконец избавлюсь от своего «груза» и смогу со спокойной душой вкушать все прелести нашего чудесного путешествия. К счастью, лучшая его часть предстоит после Реальма.

Аутпост – это такой морозильник (в буквальном смысле!), что никаких экскурсионных поездок к нему не планируется.

Ботани-Бей считается приятным местечком, поэтому нужно обязательно там побывать, – вполне возможно, позже я переселюсь именно туда.

О Реальме говорят как о богатом и красивом месте, и я бы хотела там побывать – в качестве туриста, но переезжать туда не собираюсь. Хотя считается, что он хорошо управляется, это диктатура в чистом виде, точь-в-точь как в Чикагской империи, а я этим сыта по горло. Есть и более веская причина, по которой я не стану обращаться за иммиграционной визой, – я слишком много знаю. Официально я, разумеется, не знаю ровным счетом ничего, поскольку мистер Скимаа не распространялся на этот счет, а я его не расспрашивала. Но рисковать все же не стоит.

Мидуэй – еще одно место, где мне хочется побывать, но совсем не хочется оставаться. Двух солнц в небе достаточно, чтобы сделать это место особенным… но именно Папа-В-Изгнании делает это место уникальным. Для визита, а не для миграции, разумеется. Он действительно служит мессу на публике! Сам капитан ван Коутен рассказал мне об этом, а Джерри утверждал, что видел это своими собственными глазами, и говорил, что я тоже могу увидеть это совершенно бесплатно, но хорошие манеры требуют сделать вклад в благотворительность. Мне очень хочется это сделать, тем более что опасности – никакой, а другого случая в жизни у меня может и не быть.

Конечно, нужно тщательно осмотреть Альцион и Фиддлерс-Грин. Каждый из них представляет собой нечто особенное, иначе иммиграционные визы не были бы так чудовищно дороги, но… Я постараюсь отыскать их «скелет в шкафу» – наверняка есть там свои «поправки», как на Эдеме. Мне было бы крайне досадно сделать выбор, получить организованную Глорией Томосавой субсидию, а потом неожиданно выяснить, что терпеть не могу это место.

На Форесте, кажется, нет ничего для туристов, никакого сервиса обслуживания, но я хочу хорошенько облазить и его. Это новейшая из внеземных колоний, которая все еще находится на стадии примитивного обустройства и целиком зависит от поставок техники и оборудования с Земли и с Реальма, но разве это не самый подходящий период, чтобы присоединиться к колонии и каждую минуту испытывать радостный подъем? Джерри очень скептически настроен по этому поводу, он предлагает мне взглянуть на это и… самой убедиться, что прелесть жизни в первозданном лесу сильно переоценена. Не знаю… Может, мне удастся договориться, чтобы наш звездолет, или какой-нибудь другой, забрал меня оттуда через несколько месяцев во время следующего рейса? Нужно выяснить у капитана.

Вчера в «Стардаст-театре» показывали голо, которое я хотела посмотреть, музыкальную комедию «Янки из Коннектикута и королева Гиневра». Это обещало быть довольно забавным: старинная романтическая музыка, красивые лошади, красивое зрелище. Я избавилась от своих ухажеров и отправилась туда одна. Точнее, почти одна – от ненавязчивых соглядатаев избавиться не сумела. Этот парень – я про себя называла его «номер третий», хотя в списке пассажиров он значился как «Говард Дж. Булфинч, Сан-Диего», – увязался за мной и уселся прямо позади, что было не совсем обычно: как правило, они старались держаться от меня подальше, насколько это позволяло помещение. Может, он боялся потерять меня из виду, когда погасят свет? Не знаю. Его присутствие у меня за спиной отвлекало, а когда королева запустила свои коготки в янки и потащила его в свой будуар, я, вместо того чтобы наслаждаться происходящим на голосцене, стала тщательно принюхиваться ко всем доносящимся до меня запахам. Не так-то просто – в переполненном зале.

Когда спектакль закончился и зажегся свет, я подошла к боковому проходу одновременно с моей «тенью», и он уступил мне дорогу. Я улыбнулась, поблагодарила его и вышла в дверь; он последовал за мной. За дверью начиналась короткая лестница – всего четыре ступеньки. Я споткнулась, откинулась назад, и он подхватил меня.

– О, благодарю вас! – воскликнула я, не торопясь высвобождаться из его объятий. – Теперь я просто обязана пригласить вас в бар «Кентавр» и поставить выпивку!

– Вовсе нет, что вы…

– Это не обсуждается. Вам придется объяснить мне, почему вы следите за мной, кто вас нанял и еще кое-что.

Поколебавшись, он пробормотал:

– Вы явно ошиблись…

– Ошиблась не я, Мак. Вы пойдете добровольно или… предпочитаете объясняться с капитаном?

– Ваша речь звучит очень убедительно, – пожал он плечами и смущенно (а может, цинично?) ухмыльнулся, – хотя вы и путаете меня с кем-то. Так или иначе, я настаиваю на одном: я плачу за выпивку.

– Отлично. Ты задолжал мне это и еще кое-что.

Я выбрала столик в углу, где нас не могли услышать другие посетители… зато прекрасно могло подслушать «ухо». Но как, скажите на милость, на корабле можно застраховаться от «уха»? Никак.

Нас обслужили, и я почти беззвучно спросила его:

– Можете читать по губам?

– Не очень хорошо, – признался он тоже очень тихо.

– Ладно, давайте говорить как можно тише, и будем надеяться, что общий фон собьет «ухо» с толку. Скажи, Мак, ты недавно насиловал еще каких-нибудь беспомощных дамочек?

Он вздрогнул. Кто угодно вздрогнет, если ему врезать как следует. Но своим ответом он, во-первых, признал, что не считает меня дурой, а во-вторых, продемонстрировал, что и сам не дурак.

– Мисс Фрайди, – сказал он, – как вы узнали меня?

– Запах, – пояснила я. – Сначала, по запаху, ты ведь сидел рядом. Потом, когда мы выходили из зала, я заставила тебя подать голос. А потом поскользнулась на лестнице и вынудила тебя подхватить меня на руки. Этого было достаточно. Как ты думаешь, «ухо» пасет нас здесь?

– Возможно. Но вряд ли идет запись, и вряд ли кто-то сидит сейчас за наушниками.

– Слишком рискованно. – Я задумалась. Может, нам прогуляться бок о бок по прогулочной зоне? Если «ухо» не настроено на постоянную слежку, это может сбить его с толку, но оно может следить автоматически, если на Маке есть маячок. Или если он есть на мне. Бассейн «Аквариус»? Акустика в бассейне плохая, и в данном случае это мне на руку, но… Нет, черт возьми, мне нужно более укромное место! – Допивай и иди за мной.

Я привела его в свою каюту «ББ». Впустила нас Шизуко. Она, по-моему, несла при мне двадцатичетырехчасовую вахту, исключая те часы, когда я спала, – ей ведь тоже нужно было поспать. А может, и не нужно.

– Что у нас на сегодня, Шизуко? – спросила я.

– Вечеринка у штурмана, мисси. В девятнадцать ноль-ноль.

– Понятно. Сходи погуляй или займись чем-нибудь. Возвращайся через час.

– Слишком поздно. Через тридцать минут.

– Через час, я сказала!

– Да, мисси, – покорно ответила она, но только после того, как я поймала ее быстрый взгляд на Мака и его почти незаметный – миллиметров в пять – кивок.

Выпроводив Шизуко и заперев дверь, я небрежно спросила:

– Ты ее шеф или она твой?

– И то и другое не совсем точно. Скорее – «помогающие друг другу независимые агенты».

– Понимаю. Она – неплохая профессионалка. Мак, ты знаешь, где здесь «уши», или нам придется что-то придумывать? Ты же не хочешь, чтобы разговор о твоем постыдном прошлом где-то записывался. Меня-то вряд ли что-нибудь может смутить; в конце концов, я только невинная жертва. Но мне нужно, чтобы ты разговаривал свободно.

Вместо ответа он указал пальцем несколько точек: над диваном в гостиной, над изголовьем моей кровати, в ванной… Потом дотронулся пальцем до своего глаза и показал на стык потолка с переборкой напротив дивана.

Я кивнула и оттащила два стула в дальний угол, подальше от «ушей» и вне поля зрения «глаза», на который он указал. Потом я включила терминал, настроила его на воспроизведение музыки и выбрала пленку, на которой был записан «Хор Солт-Лейк-Сити». Может, «ухо» и могло уловить наши голоса за таким шумом, но я лично в этом сомневалась. Мы уселись на стулья, и я спросила:

– Мак, ты можешь придумать вескую причину, по которой мне не стоит убивать тебя прямо сейчас?

– Прямо сейчас? – переспросил он. – Даже не выслушав?

– А зачем мне тебя слушать? Ты меня изнасиловал – я это знаю, и ты это знаешь. Я хочу выслушать лишь ответ на этот вопрос: есть ли причина, по которой тебя не стоит немедленно наказывать за твое преступление?

– Ну, если ты так ставишь вопрос… Наверное, нет.

Мужики загонят меня в могилу.

– Мак, ты сильно утомляешь меня. Разве ты не видишь, что я не хочу тебя убивать и ищу этому разумное оправдание? Но без твоей помощи у меня ничего не выйдет. Как ты оказался замешан в таком грязном деле, как групповое изнасилование беспомощной, связанной женщины?

Я села и дала ему подумать. И он действительно это сделал. Он долго молчал, а потом сказал:

– Я мог бы поклясться, что слишком глубоко увяз и если бы не стал участвовать в изнасиловании, то был бы убит там, прямо на месте.

– Это правда? – спросила я, стараясь подавить растущее презрение к нему.

– Достаточно близко к правде, но не вся правда. Мисс Фрайди, я сделал это, потому что хотел. Потому что вы так сексуальны, что совратили бы святого Иосифа и заставили бы саму Венеру стать лесбиянкой. Я пытался убедить себя в том, что не мог избежать этого. Но на самом деле я-то знал правду. Ладно, тебе нужна моя помощь? Хочешь, чтобы это выглядело как самоубийство?

– Не обязательно. – (Совратила бы святого Иосифа? Что это еще за Иосиф? Надо выяснить при случае. Похоже, он имел в виду превосходную степень?)

– Но на корабле тебе некуда бежать. А труп рано или поздно найдут.

– Не думаю. Тебя же наняли, чтобы ты следил за мной: думаешь, мне что-то за это будет? Ладно, ты уже понял, что я позволю, чтобы это сошло тебе с рук. Тем не менее я требую кое-каких объяснений, прежде чем отпущу тебя. Каким образом ты выбрался из огня? Я была поражена, когда учуяла твой запах, я была уверена, что ты мертв.

– Я не был в огне, я унес ноги до начала пожара.

– Вот как? Почему?

– По двум причинам. Я собирался исчезнуть, как только узнаю то, за чем пришел. Но в основном – из-за тебя.

– Мак, не держи меня за дурочку и не заставляй верить небылицам. Что ты хотел узнать? Зачем ты вообще туда полез?

– Но я так и не узнал этого. Мне нужно было то же самое, что и им: узнать, зачем ты летала на Эль-пять. Я слышал, как они допрашивали тебя, и понял, что ты ничего не знаешь. Поэтому и слинял. Очень быстро.

– Это правда. Я была простым почтовым голубем… А что может знать почтовый голубь о военных тайнах? Они зря потратили время, пытая меня.

Ей-богу, он выглядел шокированным.

– Они пытали тебя?

– Пытаешься изобразить невинность? – резко спросила я.

– Я?.. Нет-нет, я виновен, как смертный грех, и я это знаю. В изнасиловании, но я понятия не имел, что они будут тебя пытать. Это же тупость, пещерный век. Я слышал как тебя допрашивали, а потом накачали «болтливым соком» и ты выдала ту же историю. Поэтому я понял, что ты говоришь правду, и поспешил убраться оттуда.

– Чем больше ты рассказываешь, тем больше у меня возникает вопросов. На кого ты работал, зачем ты это делал, почему ушел, почему они позволили тебе уйти, чей голос отдавал вам приказы? Кто такой Майор? Почему всем так было важно узнать, что я везла? Настолько важно, что они пошли на военную акцию, потеряли много людей убитыми, а потом зверски пытали меня и отпилили правый сосок? Зачем?

– Они сделали с тобой такое?!

(Ей-богу, лицо Мака оставалось абсолютно бесстрастным до тех пор, пока я не упомянула о повреждении молочной железы по правому борту. Кто-нибудь объяснит мне, что за существа такие – мужчины? С диаграммами и краткими примечаниями?)

– Да ладно, мне сделали полную регенерацию, косметическую и функциональную. Я покажу тебе – позже. Если ответишь на все мои вопросы. И ты сможешь сравнить с тем, как она выглядела раньше. А теперь – к делу. Говори.

Мак признался, что был двойным агентом. Он сказал, что в то время служил офицером разведки в полувоенной организации, нанятой «Лабораторией Мюриэль Шипстоун», он внедрился в организацию Майора…

– Минуточку! – прервала его я. – А он сам погиб при пожаре? Я имею в виду – тот, кого называли Майором?

– Я почти уверен в этом, но знает наверняка, пожалуй, один Мосби.

– Мосби? Фрэнклин Мосби? «Поиск, инкорпорэйтед»?

– Надеюсь, у него нет братьев, хватит и одного такого. Да, Фрэнклин Мосби. Но «Поиск, инкорпорэйтед» – лишь прикрытие. За ними стоит «Шипстоун анлимитэд».

– Но ты же говорил, что тоже работал на «Шипстоун» – на «Лабораторию».

– Ну да, – удивленно нахмурился Мак. – Но ведь весь этот бардак с «Красным четвергом» был внутренней разборкой между их шишками, все это знают.

– Кажется, я всю свою жизнь прожила в блаженном неведении, – вздохнула я. – Ну хорошо, ты работал на одну половину «Шипстоуна», а в качестве двойного агента работал на другую половину «Шипстоуна». Но почему они передрались из-за меня?

– Этого, мисс Фрайди, я не знаю. Именно это мне и надлежало выяснить. Полагали, что вы – агент Котелка Бол…

– Стоп! Если ты собираешься говорить о покойном докторе Болдуине, пожалуйста, не называй его этой кошмарной кличкой!

– Прости. Полагали, что ты – агент «Систем энтерпрайзес», то есть доктора Болдуина, и ты подтвердила это, возвратившись в его штаб-квартиру…

– Постой! Ты был в той команде, что меня вязала?

– Рад признаться, что нет. Двоих ты убила на месте, еще один умер чуть позже, остальные отделались травмами, но их не избежал никто. Мисс Фрайди, вы деретесь как дикая кошка.

– Давай дальше.

– Кот… Доктор Болдуин не был частью системы, он был из независимых, работал на себя. Когда разгорелся «Красный четверг»…

– Какое отношение имел к нам «Красный четверг»?

– Как это какое? Самое прямое! Не знаю, что ты там везла с Эль-пять, но именно это уж как минимум ускорило события. Я думаю, «Совет за выживание» – та сторона, на которую работали парни Мосби, – почуяли неладное и начали заваруху, не успев как следует подготовиться. Может, поэтому у них ничего и не вышло. Им пришлось улаживать свои разногласия в залах заседаний. Но я не видел аналитических обзоров на эту тему.

(Я тоже не видела и теперь вряд ли когда-нибудь увижу. Будь у меня сейчас несколько часов свободного времени и терминал безлимитного обслуживания, наподобие того, что был в «Паджеро сандс»… Какие директора компании «Шипстоун» были убиты в «Красный четверг» и его продолжения? Что происходило на биржевом рынке? Подозреваю, что все по-настоящему важные факты никогда не попадут в учебники истории. Босс заставлял меня изучать разные вещи, которые в конечном итоге могли бы натолкнуть меня на истину, – но он умер, и мое обучение резко прекратилось. До следующей попытки, хочется думать. Возможно, когда-нибудь мне удастся еще поиграть в любопытного слоненка и узнать, чем питается крокодил? Когда-нибудь…)

– Мак, это Мосби нанял тебя на нынешнюю работу? Я имею в виду – пасти меня на звездолете.

– Что? Нет, я контактировал с Мосби всего один раз, да и то как двойной агент. А сюда я нанялся через контору, обслуживающую атташе по культуре посольства Реальма в Женеве. Эта работа не из тех, чего приходится стыдиться, правда. Мы здесь, чтобы о тебе заботиться. Самым лучшим образом.

– Без изнасилований, наверное, скучновато.

– Ниже пояса.

– Какие у тебя инструкции насчет меня? И сколько вас здесь? Кто командует, ты или кто-то другой?

Он заколебался, а потом неуверенно проговорил:

– Мисс Фрайди, вы просите меня раскрыть секреты моего работодателя. В нашей профессии так не принято… мне кажется, вы и сами это знаете.

– Чушь. Когда ты вошел в эту дверь, ты прекрасно понимал, что твоя жизнь зависит от ответов на мои вопросы. Вспомни ту шайку, что напала на меня на ферме доктора Болдуина, – вспомни, чем это для них кончилось. Давай выкладывай.

– Я все время вспоминаю эту чертову ферму и то, как ты… Ладно, я действительно отвечаю здесь за всех, кроме… Кроме Тилли…

– Кто такая Тилли?

– Извини, я имел в виду Шизуко – это профессиональная кличка. В Калифорнийском университете ее звали Матильдой Джексон. Мы все дожидались в отеле «Скай хай» почти два месяца, пока…

– «Мы» – это множественное число. Назови их. Имена, под которыми они зарегистрированы в списке пассажиров. И не морочь мне голову кодексом наемников, Шизуко вернется через несколько минут.

Он назвал, и ни одно имя не вызвало у меня удивления – я засекла их всех. Грубая работа. Босс не стал бы платить им ни гроша.

– Ладно, продолжай.

– Да, два месяца мы ждали, и «Дирак» улетел без нас, а за двадцать четыре часа до вылета «Форварда» нам неожиданно отдали приказ – лететь на нем. Затем мне выдали твои голографические карточки, чтобы мы запомнили лицо, и… Мисс Фрайди, когда я увидел вашу карточку, я чуть в обморок не упал!

– Что, снимки были плохие? Давай дальше.

– А? Нет, они были хороши, но… Вы понимаете, где я вас видел в последний раз? Я думал, что вы погибли при пожаре, и… Ну, в общем, мне было очень жаль вас. Ну, как-то так.

– Спасибо. Ладно, итак: семеро, считая начальника – то есть тебя. Эта поездка не из дешевых, Мак, зачем мне семь компаньонов?

– Я думал, вы мне это объясните. Но это, конечно, не мое дело – зачем вы летите на Реальм. Я могу только повторить свои инструкции. Вы должны быть доставлены на Реальм в целости и сохранности, беречь от синяков и простуды. Когда мы прибудем туда, за вами явится офицер дворцовой охраны, и дальше вы на его ответственности. Но премиальных мы не получим, пока вы не пройдете медосмотр. Тогда мы получаем деньги и отправляемся по домам.

Я задумалась. Все вроде бы отвечало волнениям мистера Скимаа по поводу «самого ценного груза в Галактике», но что-то тут было не так. Мне знаком принцип двойной и даже тройной страховки – это все понятно, но чтобы семеро человек круглые сутки следили за тем, как бы я не свалилась с лестницы и не сломала себе шею? Тут что-то не то.

– Мак, на сегодня у меня закончились вопросы, а Шизуко, вернее, Тилли – вот-вот вернется. Поговорим позже.

– Хорошо, мисс Фрайди. Скажите, почему вы называете меня «Мак»?

– Потому что это единственное имя, на которое ты отзывался. В неформальной обстановке, я имею в виду. Когда мы оба присутствовали на групповом изнасиловании. И я полностью уверена, что ты не «Говард Дж. Булфинч». Как же прикажешь тебя называть?

– А-а, ну да… На той миссии я был «Мак». Верно. Но обычно меня зовут Пит.

– Тебя зовут Питер?

– Ну… не совсем. На самом деле – Персиваль, но так меня никто не зовет.

Я удержалась от улыбки и пожала плечами.

– А почему бы и нет, Пит? Это имя носили смелые и достойные мужчины. Ладно, Тилли, наверное, уже торчит под дверью и ей не терпится искупать меня и переодеть. Еще один вопрос – последний: ты знаешь, почему ты еще дышишь? Почему ты до сих пор жив?

– Нет.

– Потому что ты разрешил мне пописать. Спасибо, что позволил мне пописать, прежде чем приковал меня наручниками к кровати.

Он неожиданно как-то криво усмехнулся и пробормотал:

– Как раз за это я получил нагоняй.

– Вот как? Почему?

– Майор хотел, чтобы ты напрудила в постель. Он решил, что так ты быстрее расколешься.

– Правда? Чертов дилетант! Знаешь, Пит, именно тогда я решила, что ты еще не совсем безнадежен.

30

Аутпост не представляет собой ничего примечательного. Его солнце – звезда типа G-8, а наше солнце по той же шкале относится к типу G-2, следовательно, солнце Аутпоста заметно холоднее. Но большого значения это не имеет, поскольку спектральный класс звезд («G») один и тот же. Когда-нибудь мы наверняка сможем колонизировать планеты и с другими классами солнц, но пока разумнее придерживаться тех звезд, чей спектр не раздражает человеческого глаза и которые испускают не слишком много смертельных излучений. Это я цитирую Джерри. Впрочем, возле Земли, в пределах расстояния до Реальма, есть более четырехсот звезд класса «G», которые, как утверждает Хайме Лопес, не дадут нам сидеть сложа руки в ближайшие годы.

Итак, положим, мы нашли звезду класса «G». Затем требуется планета на нужном расстоянии от звезды – таком, чтобы было тепло, но не слишком. Далее, притяжение планеты должно быть достаточным для удержания атмосферы. Атмосфере нужно дать время созреть, пока она не будет в состоянии предложить воздух, пригодный для жизни «в-ее-доступном-вам-понимании». (Жизнь «в-ее-недоступном-нам-понимании» – жутко интересная штука, но не имеет никакого отношения к колонизации планет людьми с Земли. Пока не имеет. Мы также не будем сейчас обсуждать колонии искусственных существ и киборгов – оставим это колонистам из Далласа или Ташкента.)

Аутпост еле-еле соответствует названным мною параметрам. Суррогатный вариант. Содержание кислорода на уровне моря настолько скудно, что ходить по поверхности нужно медленно, как высоко в горах. Планета настолько удалена от своей звезды, что на ней лишь два вида погоды – холод и мороз. Орбита скорее круглая, чем эллипсообразная, а ось практически не наклонена, так что отправляться на юг в поисках лета не имеет смысла, зима найдет вас повсюду. Это «с очевидностью» следует из законов Кеплера о радиусах-векторах и описываемых ими равных площадях. (Я выписала это по большей части из ежедневной корабельной газеты «Дэйли форвард».) Словом, когда раздавались призы и награды, Аутпост стоял в прихожей.

И все же мне ужасно хотелось побывать там. Почему? Да потому, что я никогда раньше не летала дальше Луны, а Луна – это почти дом родной. Аутпост расположен на расстоянии в сорок с небольшим световых лет от Земли. Знаете, сколько это километров? (Я тоже.) Вот сколько:

300 000 × 40,7 × 31 557 600 = 385 318 296 000 000 км

Округлим: четыреста тысяч миллиардов километров.

График движения корабля требовал, чтобы мы вышли на стационарную орбиту (орбитальный период 22,1 часа – такова продолжительность суток на Аутпосте) в 2:47, а посадочный бот с правого борта стартует очень рано утром (рано – по корабельному времени) – ровно в 3:00. Немногие записались на эту поездку – а все потому, что пассажирам не разрешалось выходить на поверхность, да и время ночной вахты было не слишком популярно у большинства наших лежебок-пассажиров.

Но я не собиралась проспать Армагеддон. Я улизнула с веселой вечеринки и легла в постель в 22:00, чтобы урвать хоть несколько часов сна перед полетом. Я вскочила в два, нырнула в ванную, захлопнув за собой дверь. Если я забываю запереться, Шизуко следует за мной как тень – это я усвоила в свой первый день на корабле. Когда я проснулась, она уже была на ногах и одевалась.

Едва я захлопнула за собой дверь, как меня тут же вырвало. Это меня удивило. Я не застрахована от морской болезни, но эту поездку она меня не беспокоила. В поездках по «Бобовому стеблю» мой желудок выворачивает наизнанку – и это тянется бесконечные часы, но на «Форварде» я ощутила всего один позыв, когда мы ушли в гиперпространство, и еще что-то подобное прошлым вечером, когда мы входили в обычное пространство, но с мостика нас заблаговременно предупредили об этом.

Что же, искусственная гравитация на корабле стала неустойчивой? Трудно сказать… У меня слегка кружилась голова, но вполне возможно, что это – после рвоты. Черт, меня вывернуло так, словно я и впрямь очутилась в капсуле «Стебля».

Я прополоскала рот, почистила зубы, снова прополоскала рот и сказала себе: «Это – твой завтрак. Фрайди, ты же не позволишь, чтобы из-за непредвиденного „бобового“ приступа в животе ты упустила шанс поглядеть на Аутпост? Ты и так уже набрала два лишних килограмма. Настало время сесть на диету». Прочитав эту лекцию собственному желудку и призвав его к порядку, я вышла, позволила Тилли-Шизуко помочь мне облачиться в толстый спортивный костюм и пошла к шлюзовой камере правого борта. Шизуко шла следом с двумя теплыми куртками для нас. С самого начала я решила обращаться с Шизуко по-дружески, но потом, догадавшись о ее роли при мне, а в конце концов и получив подтверждение от Мака-Пита, изменила свое решение. Это, безусловно, было мелочно с моей стороны, но невозможно относиться к шпику так же дружески, как к слуге. Нет, я не стала обращаться с ней грубо. Просто перестала ее замечать. Ну а в это утро я вообще не была настроена на светские беседы.

Мистер Ву, помощник главного стюарда, отвечавший за экскурсии, стоял у шлюза с папкой в руках.

– Мисс Фрайди, – сказал он, – вашей фамилии нет в моем списке.

– Разумеется, я записывалась. Так что или впишите меня в ваш список, или обратитесь к капитану.

– К сожалению, я не могу этого сделать.

– Вот как? Тогда я устрою сидячую забастовку прямо посреди шлюза. Мне это не нравится, мистер Вy. Если вы пытаетесь сказать, что меня не должно быть здесь из-за какой-то канцелярской ошибки, мне это нравится еще меньше.

– Мм… Полагаю, это действительно какая-то канцелярская ошибка. У нас мало времени, так что вам лучше пройти внутрь, вас проводят к вашему месту, а я улажу все формальности, когда закончу с остальными.

Он не возражал, когда Шизуко последовала за мной. Мы прошли по длинному коридору – даже посадочные боты на «Форварде» впечатляли размерами, – следуя указателям с надписями: «На мостик», и очутились в довольно большом помещении, немного похожем на внутренности пассажирского гравилета: впереди – сдвоенная приборная панель, места для пассажиров сзади, огромное ветровое стекло. Впервые с тех пор, как мы покинули Землю, я видела «солнечный» свет.

Это был свет солнца Аутпоста, освещавший белую, ослепительно-белую поверхность планеты под черным небом. Самого солнца не было видно. Мы с Шизуко уселись на свои места, пристегнули ремни – ремней было всего пять, как на полубаллистике, и я, зная, что мы воспользуемся лишь антигравом, пристегнула только поясной ремень. Но моя маленькая тень наклонилась надо мной и аккуратно застегнула все остальные.

Через некоторое время появился мистер By, обшарил глазами салон, увидел меня и, перегнувшись через сидящего возле прохода мужчину, сказал:

– Мисс Фрайди, прошу прощения, но вас по-прежнему нет в списке.

– Неужели? Что сказал капитан?

– Я не мог с ним связаться.

– Тогда вот мой ответ: я остаюсь.

– Мне очень жаль, но это невозможно.

– Вот как? Ну и с какого конца вы возьметесь за меня? И кто поможет вам меня тащить? Учтите, вам придется тащить меня силой, и, уверяю вас, я буду визжать и царапаться…

– Мисс Фрайди, мы не можем этого позволить…

Тут вмешался мой сосед.

– Молодой человек, – резко сказал он, – перестаньте валять дурака. Эта молодая леди – пассажирка первого класса, я видел ее в гостиной. За столом капитана. А теперь уберите от моего лица вашу дурацкую папку и займитесь каким-нибудь полезным делом.

С удрученным видом – у младших стюардов всегда удрученный вид – мистер By отошел. Через несколько минут зажегся красный свет на табло, завыла сирена и громкий голос из динамика сообщил:

– Снимаемся с орбиты! Приготовьтесь к перегрузке!

Это был явно не мой день.

Три часа лета до поверхности, два часа на грунте и три часа – обратно, на стационарную орбиту. По дороге туда мы слышали музыку, перемежающуюся удивительно скучной лекцией об Аутпосте, по дороге обратно – только музыку, что было лучше. Два часа на поверхности, возможно, прошли бы веселее, если бы нам разрешили покинуть бот. Но мы должны были оставаться на борту. Нам разрешили только расстегнуть ремни и пройти на корму, в так называемую гостиную, а на самом деле небольшую комнатку по левому борту с баром, где подали кофе и сэндвичи. Оттуда через иллюминатор мы могли смотреть, как высаживаются переселенцы с нижней палубы и идет разгрузка багажа.

Низкие холмы, покрытые снегом. Чуть ближе какой-то низкорослый кустарник. И совсем рядом невысокие строения, соединенные крытыми переходами. Переселенцы все были тепло укутаны, но, не теряя времени, они спешили укрыться в зданиях. Груз размещался на цепочке платформ, их тянула какая-то машина, извергавшая клубы черного дыма… Точь-в-точь как на картинках в детских учебниках истории! Только здесь это было не на картинке.

Я слышала, как одна женщина сказала своему спутнику:

– Как может кому-то прийти в голову переселиться сюда?

Ее спутник промямлил какую-то чушь вроде: «На все Божья воля», а я отошла от них и подивилась: как можно дожить до семидесяти (а ей было никак не меньше) и не знать, что никому не «приходит в голову» осесть на Аутпосте, за исключением тех случаев, когда людям «приходит в голову» выбирать между жизнью здесь или пожизненным заключением, а то и смертью, на Земле.

Дурнота у меня не проходила, поэтому я решила не притрагиваться к сэндвичам, но подумала, что чашка кофе не повредит. Пока не ощутила его запах. Я тут же ушла в комнату отдыха, располагавшуюся перед «гостиной», и там завоевала титул «Фрайди Стальные Челюсти». Я заслужила его честно и по праву, но об этом не узнал никто, кроме меня. Потому что, войдя в туалет, я обнаружила, что все кабинки были заняты, и пришлось ждать, стиснув зубы, ждать, ждать, ждать, пока не прошла тысяча лет и не освободилась наконец одна кабинка, и я вбежала в нее, и меня вывернуло наизнанку. Практически без результата. Нет, не стоило мне нюхать этот кофе.

Полет обратно длился целую вечность.

Очутившись на «Форварде», я звякнула своему приятелю, Джерри Мэдсену, младшему хирургу на звездолете, и попросила принять меня. Сказала, что он нужен мне как врач. Согласно распорядку, прием в медицинском отделении ведется с девяти ноль-ноль утра, а в остальное время врачи откликаются только на чрезвычайные ситуации, но я знала, что Джерри будет рад меня видеть в любое время. Я объяснила, что со мной ничего серьезного, просто мне нужны таблетки от дурноты, какие обычно употребляют старые девы от несварения желудка. Он попросил меня зайти к нему в кабинет.

Когда я пришла, вместо того чтобы дать мне таблетки, он пригласил меня в смотровую и закрыл за нами дверь.

– Мисс Фрайди, – обратился он ко мне, – хотите, чтобы я позвал медсестру? Или вы предпочитаете, чтобы вас осмотрела женщина-врач? Я могу позвать доктора Гарсиа, но мне бы не хотелось ее будить – она не спала почти всю ночь.

– Джерри… – удивилась я. – Что это значит? С каких пор я для тебя «мисс Фрайди», а не просто «Мардж»? Что за формальности? Мне всего-то нужна пригоршня таблеток от морской болезни. Маленьких, розовеньких.

– Сядьте, пожалуйста, мисс Фрайди… Ну хорошо, Мардж… Мы не выписываем этот препарат или его производные молодым женщинам, точнее, женщинам детородного возраста, пока не удостоверимся, что они не беременны. Лекарства могут плохо повлиять на зародыш.

– А-а, понятно. Но ты можешь спать спокойно, сладкий мальчик, – я не залетела.

– Это мы и должны выяснить, Мардж. И если ты все же беременна – или забеременеешь, – мы найдем другой препарат, который избавит тебя от дискомфорта.

Вот оно что! Он просто прелесть – так заботится обо мне!

– Слушайте, начальник, а что, если я дам вам честное скаутское слово, что я ничегошеньки не делала за последние два цикла? Хотя многие домогались, и ты – среди прочих.

– Тогда я скажу: «Возьми эту посудину и принеси мне образец мочи», а потом я возьму у тебя кровь и образец слюны. Знаешь, мне уже приходилось иметь дело с женщинами, которые «ничего такого не делали».

– Ты циник, Джерри.

– Я просто о тебе же забочусь, дорогая.

– Я знаю. Ты прелесть. Ладно, я согласна на эту ерунду. А если мышка завизжит?

– Это не мышка, а песчанка.

– Если песчанка скажет: «Да», – ты можешь известить Папу-В-Изгнании, что это наконец-то случилось. А я куплю тебе бутылку шампанского. Потому что предыдущие два месяца были самыми аскетическими в моей жизни.

Джерри взял у меня анализы, проделал еще девятнадцать различных манипуляций и дал мне голубую таблетку – принять перед ужином, а желтую – чтобы я быстро заснула, и еще одну голубую – принять перед завтраком.

– Они не такие сильные, – пояснил он, – как те, что ты просила, но сгодятся, а главное – из-за них ребенок не родится с коленками назад и тому подобное. Я позвоню тебе завтра с утра, как только закончу прием.

– А я-то думала, что тест на беременность сейчас делают за пять минут.

– Не болтай глупостей. Твоя прапрабабка определяла, что беременна, когда ее платье становилось ей тесно, а ты хочешь сразу. Скажи спасибо, если мне не придется делать повторных анализов.

Я сказала «спасибо» и даже поцеловала его. Он сделал вид, что хочет уклониться, но не очень правдоподобно. Джерри – просто ягненочек.

С помощью голубых таблеток мне удалось нормально поужинать и позавтракать. После завтрака я осталась сидеть в своей каюте. Вскоре позвонил Джерри.

– Держись, Мардж, – сказал он. – Ты должна мне бутылку шампанского.

– Что-о-о? – воскликнула я, но тут же прикусила язычок, вспомнив о Тилли. – Джерри, ты сошел с ума. Ты спятил!

– Возможно, – согласился он, – но моей работе это не мешает. Зайди ко мне, и мы обсудим твой дальнейший режим. Давай часа в два, идет?

– Давай прямо сейчас. Я хочу поболтать с этой песчанкой. Если она сумеет меня убедить…

Сумел меня убедить Джерри. Он подробно описал все детали исследования и показал, как проводится каждый тест. Чудеса случаются, и я действительно была беременна… вот почему у меня в последнее время стала набухать грудь. У него была небольшая брошюра, в которой говорилось, как себя вести, что есть, как купаться, чего избегать, чего ожидать и прочие скучные вещи. Я поблагодарила его, взяла брошюрку и пошла к себе – никто из нас не заговорил о возможности аборта, и он не отпустил ни одной остроты про женщин, которые «ничего такого не делали».

Но я-то действительно ничего не делала. Последний раз – с Бертом, и это было два цикла назад. И вообще, как бы там ни было, мне с помощью хирургии сделали в приюте предохранение от беременности, и я никогда не пользовалась никакими противозачаточными средствами – ни разу в своей достаточно насыщенной светской жизни. И вот теперь он говорит, что я беременна!..

Нет, я все же не полная дура. Когда Джерри убедил меня в своей правоте, старое правило Шерлока Холмса подсказало, где, когда и как это произошло. Вернувшись к себе в каюту, я зашла в ванную, закрыла за собой дверь на задвижку, разделась, легла на пол, положила руки на живот, напрягла мышцы и надавила возле пупка.

Маленький пластиковый шарик выскочил наружу, и я его поймала. Я тщательно осмотрела его – никаких сомнений, это тот самый шарик, который я всегда носила в «кармашке», если там не было посылки. Никакого контейнера с яйцеклеткой в «стазисе», ничего похожего на контейнер. Просто маленький, ничем не примечательный полупрозрачный шарик. Я еще раз посмотрела на него и вставила обратно.

Итак, они обманули меня. Порой я сомневалась: как «стазис» может сохраняться при температуре тела? Единственный «стазис», о котором я слышала применительно к содержанию живых клеток, требует криогенных температур, температуры жидкого азота или ниже.

Но это была проблема мистера Скимаа, а я – не биофизик, и если он доверял своим специалистам-ученым, то зачем мне было в это влезать. Я – курьер, и моя единственная обязанность – доставить груз по месту назначения. Какой «груз»? Фрайди, не валяй дурочку, ты прекрасно знаешь какой. Не тот, что у тебя в пупке, а тот, что десятью сантиметрами ниже и глубже. Тот, который всунули в тебя однажды ночью во Флориде, когда ты спала гораздо крепче, чем думала. Тот, на «разгрузку» которого требуется девять месяцев. Это откладывает твои планы завершить большой тур, не так ли? Если этот зародыш то, что ты думаешь, никто не позволит тебе покинуть Реальм, пока ты не «разгрузишься». Но если им нужна была суррогатная мать, почему, черт возьми, они прямо об этом не сказали? Я наверняка подошла бы к этому разумно… Минуточку! Родить этого ребенка должна принцесса. Вот из-за чего эта подстава: речь идет о наследнике престола… Совершенно здоровом наследнике, без всяких врожденных дефектов, рожденном принцессой, и только принцессой, – в присутствии четырех придворных врачей, трех нянек и дюжины придворных. Ею, а не тобой – безродной ИЧ с фальшивой метрикой! Следовательно, сценарий будет слегка изменен: мисс Марджори Фрайди, богатая туристка, сойдет на Реальме, чтобы насладиться красотой имперской столицы, и… подхватит простуду и сляжет в больницу, а принцессу привезут туда же, и… Нет, постой! Разве может принцесса унизиться до обычной больницы для туристов?

Ладно, попробуем иначе: ты попадаешь в больницу с сильной простудой, как было велено, а в три часа ночи покидаешь ее через черный ход, на каталке под простыней. И попадаешь во дворец. Как скоро? Сколько уйдет времени у придворных врачей на то, чтобы побороть химию королевского тела для пересадки плода? Ох, забудь об этом, Фрайди, – все равно ты не знаешь и не должна знать. Когда она будет готова, они положат вас обеих на операционные столы, раздвинут ноги, вытащат это из тебя и вставят в нее… Пока оно маленькое и не доставит проблем. А потом… Тебе заплатят приличную сумму, и ты уберешься оттуда. Первый Гражданин скажет тебе «спасибо»? Вряд ли он сделает это лично, скорее всего – инкогнито, если… Прекрати, Фрайди! Хватит мечтать, ты ведь все прекрасно понимаешь. Вспомни лекции на базовом курсе подготовки – одну из первых лекций по ориентации, которую прочитал сам Босс. Как там было?

«Главная проблема такого рода миссий заключается в том, что после ее успешного завершения с агентом всегда происходит что-то такое, что навсегда лишает его возможности говорить. Поэтому, как бы ни был высок гонорар, разумно избегать миссий подобного рода».

31

Во время перелета к Ботани-Бей я не переставала думать об этом, прикидывая и так и эдак, ища хоть малейший изъян в собственном логическом выводе. Я вспомнила классический случай Дж. Ф. Кеннеди: его предполагаемый убийца был убит (ликвидирован) так быстро, что не было даже предварительных слушаний. А этот дантист, застреливший Хью Лонга, покончил с собой несколькими секундами позже… А взять любого из бесчисленных агентов времен «холодной войны» – все они прожили ровно столько, сколько требовалось для выполнения их задания, а потом «случайно» оказывались перед мчащимися с огромной скоростью автомобилями.

Но картина, которая снова и снова возвращалась ко мне, была из столь давних времен, что ее можно, пожалуй, отнести к мифологии: пустынный берег океана, атаман пиратов следит за тем, как его люди закапывают сокровища. И вот яма выкопана, сундуки с добычей уложены на дно – и все те, кто копал яму, застрелены, а их тела помогают заполнить яму.

Да, возможно, я мелодраматична. Но ведь речь идет о моей матке, а не о вашей. Каждому во Вселенной известно, что отец нынешнего Первого Гражданина когда-то вскарабкался на трон по бессчетному количеству трупов, а его сын, сидящий на троне, еще более безжалостен, чем его отец. Станет ли он благодарить меня за то, что помогла улучшить его линию? Или велит закопать мои кости в своем глубочайшем подземелье?

Не морочь себе голову, Фрайди! Слишком много знать – это серьезное преступление. В политике так было всегда. Если бы они собирались обойтись с тобой по-честному, ты не была бы беременна. А раз ты беременна, тебе придется признать, что они не станут обходиться с тобой по-честному, после того как извлекут из тебя королевский плод.

Что делать – мне было ясно как день.

Неясно было, как мне это сделать.

Отсутствие моей фамилии в списке экскурсантов к поверхности Аутпоста больше не казалось мне простой канцелярской ошибкой.

На следующий вечер, на коктейль-парти я увидела Джерри и пригласила его потанцевать со мной. Играли классический вальс, и мне было нетрудно придвинуться к нему вплотную и поговорить с ним в приватной обстановке.

– Как животик? – спросил он.

– Голубенькие таблетки – то что надо, – ответила я. – Слушай, Джерри, кто еще знает об этом, кроме меня и тебя?

– Странная штука: я был так занят, что не успел занести это в твою медицинскую карту. Все записи так и лежат у меня в сейфе.

– Да? А как насчет лаборанта?

– Он был так загружен, что мне пришлось самому проводить эти тесты.

– Что ж, ладно… А как ты думаешь, могут эти записи пропасть? Ну, скажем, сгореть.

– Мы ничего не сжигаем на корабле – это действует на нервы начальнику пожарной охраны. Поэтому мы пропускаем все через шредер и отправляем на переработку. Не бойся, девочка, твоя постыдная тайна умрет вместе со мной.

– Джерри, ты настоящий друг. Знаешь, милый, если бы не моя горничная, я могла бы обвинить в отцовстве тебя – помнишь первый вечер на звездолете?

– Вряд ли я его забуду. У меня был приступ острого разочарования.

– Держать горничную – не моя идея. Ее приставила ко мне моя семья, и она прилипла ко мне, как пиявка. Можно даже подумать, что моя семья не доверяет мне только потому, что знает, что не может мне доверять. Впрочем, ты-то знаешь, что нельзя. Ты не можешь придумать, как бы нам от нее избавиться? Я чувствую себя такой податливой с тобой, с мужчиной, которому я могу доверить свои постыдные тайны.

– Мм… Надо подумать. Моя каюта не подходит, – чтобы попасть туда, тебе придется миновать двадцать кают других офицеров и пройти через кают-компанию… Осторожно, сюда идет Джимми!

Да, конечно, я пыталась подкупить его, чтобы он молчал, но, помимо этого, испытывала к нему благодарность и чувствовала, что задолжала кое-что. Если он хочет отведать моей нецеломудренной плоти (а он хочет!), я готова – причем по собственному желанию. В последнее время меня держали на голодном пайке, а Джерри был привлекательным мужчиной. Меня не смущала моя беременность (хотя сама идея была для меня определенно нова), но я хотела сохранить свое состояние в тайне (если это, конечно, возможно; если об этом не знает уже вся корабельная команда). Да, в тайне, пока я не придумаю, как мне выпутаться.

Возможно, вам не совсем ясно, насколько затруднительным было мое положение. Возможно, мне лучше все разложить по полочкам: если я отправлюсь на Реальм, меня, скорее всего, убьют в операционной – тихо, легально и со знанием дела. Если вы не верите, что такое возможно, значит вы живете совсем в другом измерении и вам совершенно незачем читать эти мемуары. На протяжении всей истории человечества самым надежным способом избавиться от неудобного свидетеля было – устроить так, чтобы он перестал дышать.

Быть может, этого удастся избежать. Но это произойдет, вне всякого сомнения, если я отправлюсь на Реальм.

Остаться на борту звездолета? Я думала об этом, но… В ушах у меня звучали слова Пита-Мака: «Когда мы прибудем туда, за вами явится офицер дворцовой охраны, и дальше вы на его ответственности». Скорее всего, они даже не будут дожидаться, пока я сама спущусь на землю и притворюсь, что заболела.

Следовательно, я должна сойти с корабля до того, как мы прилетим на Реальм, то есть на Ботани-Бей, – другого выбора нет.

Как просто! Сойти с корабля.

Ну конечно! Спуститься по трапу и помахать с земли ручкой.

Только я ведь не на морском корабле. «Форвард» не приближается к планете ближе стационарной орбиты, что на Ботани-Бей составляет тридцать пять тысяч километров, а это не так близко, особенно если учесть, что километры эти – безвоздушное пространство. Единственное средство добраться до Ботани-Бей с орбиты – корабельный посадочный бот вроде того, на котором я летала на Аутпост.

Фрайди, они не дадут тебе войти в посадочный бот. На Аутпост тебе удалось слетать – нахрапом. Это наверняка их насторожило, и во второй раз у тебя ничего не выйдет. Что же произойдет? Мистер By или еще кто-нибудь в шлюзе сверится со списком, и твоей фамилии опять там не окажется. Но на этот раз с ним будет вооруженный охранник порядка. Что ты сделаешь? Ну что же, придется отнять у него оружие, стукнуть их головами друг о друга, перешагнуть через их тела и, войдя в бот, усесться в кресло. Да, ты можешь это сделать, Фрайди, – ты хорошо натренирована и генетически создана именно для таких вот грубых трюков. Но что произойдет дальше?

Посадочный бот не улетит в назначенное время. Он задержится, пока не придут человек восемь и с помощью грубой силы и дротиков с транквилизаторами не вытащат тебя оттуда и не запрут в каюте «ББ». Где ты останешься до тех пор, пока не придет офицер дворцовой охраны и не возьмет на себя заботу о твоем теле.

Нет, грубой силой эту проблему не решить, значит остаются сладкие речи, сексуальная привлекательность и взятки.

Стоп! А как насчет откровенности?

Что?

Почему бы и нет? Пойти прямо к капитану. Рассказать о том, что обещал тебе мистер Скимаа, рассказать, как тебя потом обманули… Попросить Джерри показать ему свидетельство твоей беременности, сказать, что ты напугана и что решила подождать на Ботани-Бей корабля, который отвезет тебя не на Реальм, а обратно на Землю. Капитан – милый, заботливый старикан. Ты видела фото его дочерей? Он о тебе позаботится!

Что сказал бы на это Босс?

А Босс обратил бы внимание на то, что ты сидишь по правую руку от капитана. Почему?

Тебе была предоставлена чуть ли не самая роскошная каюта на «Форварде», и это в самый последний момент. Почему?

Было найдено место еще для семи человек, которые только и делают, что следят за тобой, – ты думаешь, капитан об этом не знает?

Кто-то вычеркнул твое имя из списка экскурсантов на Аутпост – кто?

Кому принадлежат «Гиперпространственные линии»? Тридцать процентов находится в собственности «Межпланетных перевозок», которые, в свою очередь, принадлежат различным компаниям группы «Шипстоун» или контролируются ими. А ты обратила внимание, что одиннадцать процентов принадлежат трем банкам на Реальме? Да, ты обратила внимание, потому что остальные «ветки» комплекса «Шипстоун» управляются с Реальма.

Так что… Вряд ли тебе стоит рассчитывать на милого старика ван Коутена. В ответ ты услышишь: «Та нет, я так не тумаю. Мистер Скимаа мой хороший трук, я снафал ефо мноко лет. Та-та, я опещал ему, что фы путете ф полной песопасности, и потому я не моку посфолит фам отправляться на тикий чушой планет. Но кокта мы полетим опратно, я путу покасыфать фам настоящую красота – на Альсион. Опещаю. А теперь путь умнисей и не тостафляй мне хлопот – итет?»

Возможно, он даже сам будет верить в это.

Он наверняка в курсе, что никакая ты не Богатая Сучка. Возможно, ему сказали, что ты заключила контракт на суррогатное материнство (не посвящая в то, что это касается королевской семьи, хотя… он мог и сам догадаться), и он просто подумает, что ты пытаешься увильнуть от исполнения вполне законного и справедливого контракта. Фрайди, ведь у тебя нет ни единого письменного доказательства, что тебя подставили.

Не рассчитывай на капитана и вообще на кого бы то ни было здесь, Фрайди. Надеяться можешь лишь на себя.

Всего за три дня до нашего запланированного прибытия в Ботани-Бей произошли кое-какие изменения. Я много размышляла, но большая часть моих размышлений заканчивалась бесполезными и бессмысленными фантазиями о том, что я буду делать, если мне не удастся соскочить на Ботани-Бей. Скажем, так: «Эй, капитан, слышите меня? Я запираюсь в своей каюте и не выйду из нее, пока мы не улетим с Реальма! Если будете ломать дверь и вытаскивать меня силой, что ж, помешать вам не смогу, но офицер дворцовой охраны получит лишь мой труп!»

(Смешно. Все, что понадобится, – это через кондиционер накачать в каюту усыпляющий газ.)

Ладно, тогда так: «Капитан! Вы когда-нибудь видели, как делают аборт вязальными спицами? Нет? Ну так приходите посмотреть. Если любите кровавые зрелища, получите массу удовольствия!»

(Вдвойне чушь! Я могу сколько угодно болтать об аборте, но не смогу это сделать… Хотя эта шишечка внутри меня мне не родня, но это все же мой гость, который ни в чем не виноват.)

Я старалась не тратить времени на такие бесполезные мысли и сосредоточиться на побеге, при этом стараясь ничем себя не выдать. Когда объявили, что настало время записываться на экскурсию на Ботани-Бей, я выскочила одной из первых: обсуждала громко разные варианты, задавала кучу вопросов, таскала брошюры к себе в каюту, в конце концов записалась на все самые дорогие поездки и заплатила наличными.

За ужином я болтала с капитаном о тех маршрутах, которые выбрала, спрашивала его мнения по каждому из них и жаловалась без конца на то, что мое имя было потеряно в списке экскурсантов на Аутпост… Я попросила его самого проверить список на этот раз, чтобы не было никаких «накладок»… Как будто у капитана огромного звездолета нет других дел, кроме как следить, чтобы никто не забыл о Богатой Сучке. Внешне он ничем себя не выдал: выслушал, ни разу ни дрогнув, всю мою болтовню, благосклонно кивая на каждую просьбу и словом не обмолвясь о том, что мне запрещено спускаться на поверхность планеты. Но возможно, он не менее искушен в искусстве лжи, чем я сама, а я научилась лгать с невозмутимым видом задолго до того, как вышла из приюта.

Этим вечером (по корабельным часам) я оказалась в «Черной дыре» в компании моих трех постоянных ухажеров, доктора Джерри Мэдсена, Хайме-Джимми Лопеса и Тома Аделла. Том был первым помощником суперкарго, но я так толком и не выяснила, что это означает. Я лишь заметила, что он носил на одну нашивку больше, чем двое его соперников. В мой первый вечер на корабле Джимми торжественно объявил мне, что Том – главный привратник. Том не стал с этим спорить, а лишь добавил:

– Ты забыл сказать, что я еще и главный грузчик.

В этот вечер, всего за семьдесят пять часов лета до Ботани-Бей, я частично выяснила, чем занимается Том. Посадочный бот с правого борта был полон груза для Ботани-Бей…

– Оба бота мы загрузили еще на «Бобовом стебле». Но один пришлось освободить, потому что он нужен был нам для Аутпоста. А для полета на Ботани-Бей нам понадобятся оба бота, так что опять придется загружать его… – Он усмехнулся. – Да, попотеем как следует.

– Тебе это полезно, Томми, ты здорово толстеешь.

– Хайме, ты бы на себя посмотрел…

Я спросила, как они загружают боты:

– Эти шлюзы с виду такие маленькие.

– Мы не таскаем грузы через шлюз. Хочешь посмотреть, как это делается?

Я кивнула, и мы договорились встретиться здесь завтра утром.

И я кое-что узнала. Трюмы «Форварда» настолько огромны, что вызывают агорафобию, а не клаустрофобию. Но и грузовые отсеки посадочных ботов тоже не маленькие. Некоторые грузы тоже велики, особенно машины. На Ботани-Бей нужно было переправить турбогенератор «Вестингауз» – величиной с дом. Я спросила Тома, как они собираются сдвинуть с места такую махину.

– Черная магия, – усмехнулся он.

Четверо его помощников накинули на турбогенератор металлическую сеть и пододвинули к нему какой-то металлический ящик размером с чемодан. Том внимательно осмотрел все и сказал:

– Ладно. Включай.

Бригадир четверки чем-то щелкнул… и этот металлический бегемот дрогнул и слегка приподнялся в воздух. Портативный антиграв, наподобие тех, что в гравилетах, только подвесной, а не встроенный в оболочку. С осторожностью, манипулируя тросами и шестами, они провели эту штуковину через огромный люк в грузовой отсек бота. Том объяснил, что, хотя этот железный монстр и свободен сейчас от искусственного внутрикорабельного притяжения, он не утратил ни грамма своей массы и может раздавить человека так же легко, как человек – муравья.

– Рабочим приходится постоянно помнить, что жизнь всех зависит от каждого. Я, конечно, отвечаю за всю команду, но мертвому будет все равно, кто виноват. Так что они должны друг друга подстраховывать.

За что он действительно отвечал, по его словам, так это за то, чтобы каждый предмет был размещен в соответствии с планом и прочно закреплен, а большие люки грузового отсека с обеих сторон после каждой погрузки были герметично заперты.

Том провел меня по отсекам, предназначенным для пассажиров-мигрантов.

– У нас в этот раз больше мигрантов на Ботани-Бей, чем куда бы то ни было, – заметил он. – Когда мы их высадим, третий класс практически опустеет.

– Они все австралийцы? – спросила я.

– Нет, около двух третей. Но у всех одно общее – все они свободно владеют английским языком. Это единственная колония с языковыми требованиями. Они там пытаются сделать так, чтобы на всей планете был единый язык.

– А-а, я что-то слышала об этом. Зачем?

– Некоторые считают, что так уменьшается вероятность войн. Может, и так, но самыми кровавыми войнами в истории были братоубийственные. Без всяких языковых проблем.

У меня не было на этот счет никаких соображений, и я промолчала. Мы вышли из бота через пассажирский шлюз, и, когда Том запер его, я вспомнила, что забыла внутри шарф.

– Ты не видел его, Том? Я хорошо помню, что в отсеке для мигрантов он был на мне.

– Не заметил… Но сейчас мы его найдем. – Он вернулся и открыл дверь шлюза.

Шарф был там, где я его оставила, – между двух кресел в отсеке для мигрантов. Я набросила его Тому на шею, притянула его к себе, поблагодарила и позволила благодарности зайти так далеко, как ему хотелось (достаточно далеко, но не до конца, потому что он был на дежурстве). Он заслужил мою лучшую благодарность – на двери был кодовый замок. Теперь я могу открыть его в любой момент.

Когда я вернулась с экскурсии по грузовым трюмам и посадочному боту, подошло время ланча. Шизуко, как всегда, над чем-то хлопотала (не может у одной женщины уходить все время на ухаживание за другой).

– У меня нет настроения идти в столовую, – сказала я ей. – Я быстро приму душ, накину халат и поем здесь.

– Что желает мисси? Я сейчас закажу.

– Закажи для нас обеих.

– Как? И для меня?

– И для тебя. Я не люблю есть одна, я просто не хочу одеваться и тащиться в столовую. Не надо спорить. Просто выбери что-то в меню. – С этими словами я отправилась в ванную.

Оттуда я слышала, как она заказывает ланч, а когда выключила душ, она была уже наготове: маленькое полотенце обернуто вокруг бедер, а большое – в руках, чтобы обернуть им меня, прекрасная маленькая банщица. Вытерев меня насухо, она помогла мне облачиться в халат. Пока она открывала пищевой лифт и вытаскивала еду, я оттащила маленький столик в тот угол каюты, где мы раньше беседовали с Питом-Маком. Шизуко, наблюдая за моими действиями, удивленно приподняла брови, но не стала спорить, а начала накрывать на стол. Я настроила терминал на музыкальное воспроизведение и выбрала кассету с записью погромче – классический рок на сей раз.

Шизуко поставила на столик только один прибор. Я повернулась к ней так, чтобы она услышала меня, несмотря на музыку, и сказала:

– Тилли, поставь тарелку для себя тоже.

– Что-что, мисси?

– Ну хватит, Матильда. Игры кончились. Я поставила эту пленку, чтобы мы могли спокойно поговорить.

Она колебалась секунду-другую, а потом согласно наклонила голову.

– Хорошо, мисс Фрайди.

– Зови меня лучше Мардж, чтобы мне не приходилось называть тебя мисс Джексон. Или зови меня моим настоящим именем – Фрайди. Нам нужно поговорить откровенно, без лицедейства. Кстати, в роли горничной тебе нет равных, но отныне, когда мы наедине, тебе не стоит утруждать себя. Я прекрасно могу вытереться сама после душа.

Она едва приметно улыбнулась и негромко сказала:

– Мне самой нравится обхаживать вас, мисс Фрайди… Мардж… Фрайди.

– Да? Ну что ж, благодарю! Давай поедим. – Я любезно положила ей на тарелку полную ложку сукияки.

Пожевав минуты две – разговаривать за едой всегда как-то легче, – я сказала:

– Сколько ты получаешь за это?

– Получаю за что, Мардж?

– За то, что состоишь при мне и передашь меня на Реальме в руки дворцовой охраны?

– Обычный контракт. Платят моему боссу. В условия контракта входят и мои премиальные, но я верю в премии, только когда они у меня в руках.

– Ясно. Матильда, я линяю на Ботани-Бей. Ты мне поможешь.

– Зови меня Тилли. Помогу?

– Поможешь. Потому что я заплачу тебе кусок намного больше, чем ты получишь в противном случае.

– Ты действительно думаешь, что меня можно так легко перекупить?

– Да. Потому что у тебя есть только два варианта. – Между нами на столике лежала стальная разливная ложка. Я взяла ее в руки и пальцами сплющила толстую стальную «чашечку». – Ты можешь помочь мне. А можешь умереть. Довольно быстро. Что тебе больше по вкусу?

Она взяла у меня из рук ложку и, повертев ее, сказала:

– Мардж, не стоит все так драматизировать. Что-нибудь мы придумаем. – С этими словами она большими пальцами разогнула сплющенный металл. – Что у тебя стряслось?

Я уставилась на ложку.

– «Мать моя пробирка…»

– «…а скальпель мой отец». Равно как и твой, – кивнула она. – Потому-то меня и наняли на эту работу. Давай поговорим. Почему ты решила соскочить с корабля? Если ты это сделаешь, с меня шкуру сдерут.

– А если не сделаю, проживу очень недолго. – Не скрывая ничего, я подробно рассказала ей о своем «контракте», о том, как оказалась беременной, и почему так уверена, что у меня нет ни единого шанса пережить визит на Реальм.

– Итак, – закончив рассказ, сказала я, – что заставит тебя переметнуться на мою сторону? Я полагаю, меня устроит твоя цена.

– Я не единственная, кто следит за тобой.

– Пит? С Питом я разберусь. Остальных – трое мужчин и две женщины, – думаю, можно вообще не брать в расчет, если ты мне активно поможешь. Из всех лишь ты и Пит – профессионалы, а остальные… Кто их нанимал? Дилетанты.

– Не знаю. Я даже не знаю, кто нанял меня, если на то пошло. Этим занимался мой босс. Может, ты и права… Может, остальных и не стоит брать в расчет – все зависит от твоих планов.

– Давай договоримся о деньгах.

– Нет уж, давай сначала поговорим о планах.

– Что ж… Как по-твоему, ты можешь имитировать мой голос?

– Что ж… – ответила она. – Как по-твоему, ты можешь имитировать мой голос?

– А ну-ка еще раз!

– А ну-ка еще раз!

– Ладно, – вздохнула я. – Ладно, Тилли, ты можешь. В «Дейли форвард» сказано, что мы выскочим из гиперпространства возле Ботани-Бей завтра утром. Если расчеты так же точны, как были на Аутпосте, мы выйдем на стационарную орбиту и пошлем туда посадочные боты послезавтра, где-то около полудня, то есть меньше чем через сорок восемь часов. Значит, завтра я заболею – печально, правда? Я ведь так рассчитывала спуститься на поверхность и побывать на всех этих расчудесных экскурсиях. Точное время для осуществления моего плана зависит от того, когда отчалят наши боты. А насколько я понимаю, это станет известно, лишь когда мы вынырнем в нормальное пространство и они смогут вычислить время выхода на стационарную орбиту. Когда бы это ни произошло, в ночь перед спуском, около часа, когда коридоры опустеют, я слиняю из каюты. И с того момента ты будешь «работать» за нас обеих. Входить в каюту ты никому не позволишь – скажешь, что я слишком плохо себя чувствую. Если кто-то будет дозваниваться через терминал, будь осторожна, не включай видео – я никогда не включаю! Когда это возможно, ты говоришь за нас обеих, а когда нет – скажешь, что я сплю. Если кто-то все же уловит разницу в голосе, скажешь, что у меня высокая температура, я напичкана лекарствами и поэтому у меня заплетается язык… Закажешь завтрак для нас обеих: себе – свой обычный, а для «больной» – чай с молоком, пару тостов и сок.

– Фрайди, насколько я понимаю, ты собираешься соскочить на одном из посадочных ботов. Но двери у них всегда на замке, поверь мне. Я это точно знаю.

– Все верно. Но тебе не стоит об этом волноваться, Тиль.

– Хорошо. Я не волнуюсь. Ладно, я могу прикрыть твой уход, но что я скажу капитану, когда все выяснится?

– Итак, капитан в этом замешан. Я так и думала.

– Он знает об этом. Но приказы мы получаем от казначея.

– Разумно. Предположим, я устрою так, что ты будешь лежать связанная с заклеенным ртом. Тогда ты скажешь, что я напала на тебя. Сама я, конечно, не смогу это сделать, потому что ты еще должна изображать нас обеих с раннего утра до отправки ботов, но, думаю, смогу договориться, чтобы тебя связали и заклеили рот. Наверное.

– Это сильно укрепит мое алиби! Но кто эта добрая душа?

– Помнишь нашу первую ночь на корабле? Я вернулась поздно и – не одна. Ты еще подала нам чай с миндальными пирожными.

– Доктор Мэдсен? Ты на него рассчитываешь?

– Думаю, да. С твоей, конечно, помощью. Той ночью он, кажется, был очень не прочь.

Она усмехнулась.

– Той ночью у него здорово слюни текли, а язык аж волочился по полу.

– Правильно. И волочится до сих пор. Завтра я заболею. Он придет навестить меня – как врач. Ты, как обычно, будешь здесь. Мы погасим свет в спальне и… Если доктор Джерри еще не остыл ко мне (а я уверена, что нет), он примет мое предложение, а после того, как примет, сделает все, что нужно. – Я посмотрела на нее. – Ну как? Он придет ко мне на следующее утро и свяжет тебя.

Тилли надолго задумалась, а потом покачала головой.

– Нет, – сказала она.

– Нет?

– Давай сделаем все действительно простенько. Никого больше посвящать не надо. Вообще никого – и связывать меня тоже не надо, это лишь вызовет подозрения. Вот мой план: незадолго до того, как боты отчалят, ты решаешь, что уже выздоровела. Встаешь, одеваешься и выходишь из каюты, не говоря мне, куда идешь, – я всего лишь жалкая служанка, и ты никогда ничего мне не докладываешь. Может, ты решила все же отправиться на экскурсию… Я не в курсе, и, как бы там ни было, это не имеет значения – я не обязана бегать за тобой по всему звездолету, мое дело – не спускать с тебя глаз в каюте. По-моему, Пит тоже не обязан таскаться за тобой по кораблю. Если тебе удастся соскочить с корабля, единственный, кого сожгут, будет капитан. Лично я по этому поводу плакать не стану.

– Тилли, кажется, ты права. Я полагала, что тебе понадобится алиби… Но пожалуй, ты прекрасно обойдешься и без него.

Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

– Но это не должно помешать тебе затащить доктора Мэдсена в свою кровать. Развлекайся. Одной из моих обязанностей было не подпускать мужчин к твоей постели… Ты, наверное, и сама это знаешь…

– Догадалась, – сухо бросила я.

– Но теперь, раз уж я перешла на другую сторону, это вовсе не обязательно… – Неожиданно она засмеялась. – А может, мне предложить доктору Мэдсену себя в качестве бонуса? Когда на следующее утро он захочет навестить свою пациентку, я скажу ему, что тебе лучше и что ты пошла в сауну или что-то в этом роде…

– Предлагай ему только то, что рассчитываешь дать, – посоветовала я. – Он не тот парень, которого можно динамить.

– Если уж я обещаю, то всегда даю, – кивнула она и встала. – Итак, вроде бы все?

– Все, кроме одного, – поднимаясь с кресла, сказала я. – Сколько я должна тебе?

– Я подумала об этом. Мардж, ты знаешь свои возможности лучше меня, поэтому я оставляю это на твое усмотрение.

– Но ты не сказала мне, сколько тебе платят.

– Потому что я сама не знаю. Мой хозяин мне не докладывал.

– Ты – чья-то? – Внезапно я почувствовала боль. Как и любой ИЧ на моем месте.

– Уже нет, или почти нет. Я была продана на срок в двадцать лет. Осталось еще тринадцать, а потом – я свободна.

– Но… О господи, Тилли, давай тогда соскочим с корабля вместе!

Она положила мне руку на плечо и, заглянув в глаза, сказала:

– Не переживай. Ты заставила меня подумать об этом как следует. И это главная причина, по которой я не хочу оставаться связанной. Мардж, меня-то ведь никто не станет держать взаперти на корабле. И разумеется, я могу отправиться на любую экскурсию, когда пожелаю, если смогу заплатить за это. А я смогу. Так что, может быть, мы увидимся внизу?

– Да! – воскликнула я и поцеловала ее.

Резким движением она привлекла меня к себе, и наш поцелуй затянулся. Она застонала, и я почувствовала ее руку у себя под халатом…

Оторвавшись от ее губ, я посмотрела ей прямо в глаза и спросила:

– Значит, вот в чем дело, Тиль?

– Да! Да-а-а! С того первого дня, когда… А, черт, когда я впервые выкупала тебя…

Этим вечером мигранты, покидающие звездолет на Ботани-Бей, устраивали представление для пассажиров первого класса в большой гостиной. Капитан объяснил мне, что это своего рода традиция и что пассажиры первого класса обычно делают благотворительные взносы в помощь колонистам, но это не обязательно. По традиции, он сам тоже присутствовал в зале, и я, сидя рядом с ним, не упустила случая пожаловаться на недомогание. Я добавила, что мне, возможно, придется отменить мои экскурсии, и слегка поворчала по этому поводу.

Он сказал, что, если я себя недостаточно хорошо чувствую, я, конечно, не должна подвергать себя риску оказаться на поверхности чужой планеты, но… Не стоит переживать, Ботани-Бей – не лучшее местечко во Вселенной, остальная часть путешествия намного интереснее. «Так что путь хорошей тефочкой, штопы мне не нушно пыло запирать тепя в каюте».

Я сказала, что, если мой животик не перестанет себя вести, как сейчас, запирать каюту не придется – полет на Аутпост был ужасен, меня мутило всю дорогу, и больше я не буду рисковать. Чтобы наглядно подтвердить свои слова, я почти не притронулась к еде за ужином.

Шоу было дилетантским, но очень веселым – немного танцев, но в основном хоровое пение: «Привяжи меня к кенгуру», «Вальс Матильды», «Ботани-Бей» и, во время выхода на бис, «Грохочущие ставни». Мне все понравилось, но я бы моментально забыла все, что слышала, если бы не мужчина во втором ряду хора, показавшийся мне знакомым.

Я смотрела на него и думала: Фрайди, неужели ты превратилась в глупую безалаберную потаскушку, которая даже не помнит, спала она с человеком или нет? Он напомнил мне профессора Фредерико Фарнези, но… Он носил густую бороду, а Фредди был чисто выбрит, что, конечно, ровным счетом ничего не значило, поскольку прошло достаточно времени с нашей встречи, чтобы отпустить бороду. Почти всех мужчин рано или поздно охватывает безумие – и они начинают отращивать бороды. Но из-за этой дурацкой бороды я никак не могла определить, он это или не он. Этот мужчина ни разу не спел соло, поэтому опознать по голосу я не могла.

Запах? Нет, на расстоянии в тридцать метров в толпе хористов невозможно выделить его среди десятка других.

Мне жутко хотелось плюнуть на все этикеты, встать, пройти прямо через танцпол, подойти к нему и спросить:

– Это ты, Фредди? Не ты ли затащил меня в постель в Окленде в мае прошлого года?

Но что, если он скажет: «Нет»?

Я обыкновенная трусиха, поэтому все, что я сделала, – это сказала капитану, мол, вроде бы, увидела среди мигрантов старых знакомых из Сиднея, и:

– Как бы мне это выяснить?

В результате я написала на программке: «Федерико Фарнези», капитан отдал ее казначею, казначей – своему помощнику, тот вышел и вскоре вернулся с докладом: среди мигрантов есть несколько итальянских имен, но ни одно имя (итальянское или не итальянское) в списке и близко не похоже на «Фарнези». Я поблагодарила его, поблагодарила казначея, поблагодарила капитана и… Хотела было уже попросить их проверить «Тормей» и «Перро», но поняла, что это просто глупо. Среди пассажиров я не видела ни Бетти, ни Жанет, а уж они-то никак не могли отрастить бороды. Могла ли я увидеть знакомое лицо в тех зарослях? Наверняка нет. Приклейте любому мужчине бороду на лицо – и от лица останутся сущие пустяки.

Видимо, все эти байки про психованных беременных баб – чистая правда.

32

По корабельному времени было два часа ночи. «Форвард» выскочил в нормальное пространство вовремя – в одиннадцать утра, – и расчеты оказались настолько верны, что мы должны были выйти на стационарную орбиту вокруг Ботани-Бей в семь сорок две – то есть на несколько часов раньше, чем предполагалось. Меня это не обрадовало, потому что из-за ранней отправки посадочного бота пассажиры, скорее всего, примутся бродить по коридорам среди ночи, но… Выбора не было – второго случая не будет.

В последнюю минуту я закончила все приготовления, чмокнула на прощание Тилли, погрозила ей пальцем, чтобы она не шумела, и вышла из каюты «ББ».

Мне нужно было пройти далеко на корму и спуститься вниз на три палубы. Дважды я замедляла шаг, чтобы не наткнуться на ночной патруль, а один раз пришлось нырнуть в поперечный проход, чтобы избежать встречи с одиноким пассажиром. Пришлось идти до следующего перекрестка, чтобы вернуться к правому борту. Наконец я добралась до короткого коридорчика, ведущего прямо к пассажирскому шлюзу правого борта.

И увидела, что там меня поджидает Мак-Пит-Персиваль.

Улыбнувшись и прижав палец к губам, я быстро подошла к нему и, ни слова не говоря, врезала пониже уха. Потом подхватила его обмякшее тело, осторожно опустила на палубу и занялась кодовым замком. Черт!.. В темноте было невозможно разглядеть ни одной цифры на диске даже с моим усиленным ночным зрением – в коридорах работало только дежурное освещение, а в этом коротком тупичке не было вообще никакого. Я дважды набрала код и оба раза промахнулась. Что же делать? Вернуться в каюту «ББ» за фонариком? У меня его, вообще-то, и там не было, но, может, есть у Тилли. Если нет, то что? Ждать утра, когда станет светло? Это было неразумно, в это время тут будут ходить толпы народа. Но есть ли у меня выбор?

Я проверила Пита – без сознания, но сердце бьется ровно… Тебе повезло, Пит: если бы я вышла в полный овердрайв, ты был бы мертв. Я обыскала его и нисколько не удивилась, когда нашла ручку-фонарик, – ничего странного: мисс Богатой Сучке, конечно, не нужна такая дребедень, а вот ему для работы (в смысле, для слежки за мной) фонарь мог пригодиться.

Через несколько секунд я открыла дверь. Я втащила Пита внутрь и заперла за ним дверь, покрутив штурвал сначала по часовой стрелке, а потом – против. Затем я обернулась, увидела, что у Пита дрогнули ресницы, и врезала ему еще раз. Потом пошла сплошная морока: Пит весил килограммов восемьдесят пять – не так уж много для мужчины. Но это на двадцать пять килограммов тяжелее моего собственного веса, и он намного крупнее меня. Том говорил, что на корабле поддерживается искусственная гравитация 0,97 g, что соответствовало силе тяжести на Ботани-Бей, но в эти минуты мне хотелось полной невесомости или иметь под рукой антиграв, потому что Пита нельзя было здесь оставлять – ни живого, ни мертвого. Я умудрилась взвалить его на плечо (говорят, что так вытаскивают людей из огня пожарные), но быстро поняла: если я хочу что-то видеть впереди и иметь свободную руку, чтобы открывать двери шлюзов, мне нужно зажать ручку-фонарик в зубах, как сигару. Если бы не бесчувственное тело на моей шее, я, конечно, сориентировалась бы и в полной темноте, но с Питом… Без фонарика мне не обойтись.

Лишь один раз свернув не туда, я наконец попала в огромный грузовой трюм, который казался еще больше, когда его кромешную тьму прорезал единственный лучик моего фонарика. Я не ожидала, что тут будет полная темнота, – я думала, что посадочный бот освещен дежурными огнями, как и весь корабль, с полуночи до шести ноль-ноль. Наконец я добралась до укрытия, которое облюбовала накануне, – турбогенератор «Вестингауз».

Думаю, эта громадина работала на газе или на паре – во всяком случае, не на «шипстоунах». В колониях часто пользуются такими устаревшими агрегатами, которых уже не найдешь в тех местах, где есть «шипстоуны». Я в подобных штуковинах плохо разбираюсь, и меня совершенно не интересовало, как он работает, – главное: одна половина его представляла собой что-то вроде гигантского усеченного конуса, лежавшего на боку, и потому посредине агрегата оставалось пространство под узкой частью конуса, примерно в метр высотой. Достаточно большое для тела. Моего. По счастью, даже двух, поскольку со мной был еще этот незваный гость, которого я не могла ни убить, ни бросить.

Местечко было довольно уютным, потому что грузчики, перед тем как закрепить монстра на палубе, укрыли его мягкой стеклотканью. Сначала мне пришлось самой протискиваться между крепежными канатами, а потом изрядно попотеть, втаскивая туда Пита. Но я все-таки сделала это. Только кожу немного ободрала. Я снова проверила его пульс и принялась раздевать. Если мне повезет, я смогу чуть-чуть поспать, но не могу же я спать, оставив на свободе одного из своих шпиков. На Пите были брюки, ремень, рубашка, трусы, носки, кроссовки и свитер. Я стащила с него все, рубашкой связала ему руки за спиной, лодыжки – штанинами, а потом пристегнула лодыжки к запястьям брючным ремнем – это чертовски неудобная поза, но, как меня учили на базовом курсе тренировок, это хороший способ избежать попыток побега.

Закончив с этим, я принялась затыкать ему рот трусами и свитером, но он тихо сказал:

– Не нужно этого делать, мисс Фрайди. Я пришел в себя довольно давно. Давайте поговорим.

– Я так и думала, – помедлив, сказала я. – Но меня устраивало твое притворство. Я решила, что ты понимаешь: стоит тебе только пикнуть – и я оторву твою мошонку и засуну ее тебе в глотку.

– Что-то в этом роде я предполагал. Но не ожидал, что вы окажетесь такой кровожадной.

– А почему бы и нет? Я уже имела дело с твоим прибором раньше. Не по своей воле. И имею полное право оторвать его, если захочу. Есть возражения?

– Мисс Фрайди, вы позволите мне сказать хоть слово?

– Конечно, почему бы и нет? Но если одно из них прозвучит чуть громче шепота, ты лишишься своей игрушки. – С этими словами я протянула руку и ясно дала ему понять, какую «игрушку» я имею в виду.

– Мм… Осторожнее, прошу вас! Сегодня вечером казначей велел удвоить дежурство. Я…

– Удвоить дежурство? Как это?

– Обычно Тилли… ну, в смысле, Шизуко… она караулит вас с того момента, как вы приходите к себе в каюту, и до тех пор, пока не встанете утром. Тогда она нажимает кнопку, и на вахту заступаю я. Но сегодня казначей – или сам капитан – очень беспокоится. Боится, что вы попытаетесь соскочить на Ботани-Бей…

Я сделала большие глаза.

– Боже милостивый! Откуда у людей такие гадкие мысли о маленькой невинной мне?

– Понятия не имею, – торжественно произнес он. – Но что, интересно, мы делаем здесь, в посадочном боте?

– Я собираюсь осмотреть достопримечательности. А ты?

– Надеюсь, и я тоже. Мисс Фрайди, я понимал, что если вы собирались соскочить на Ботани-Бей, то все случится сегодня вечером, в ночную вахту. Я не знал, как вы собираетесь попасть на посадочный бот, но я верил в ваши способности, и вижу, что не ошибся.

– Спасибо. И вот еще что. Кто следит за вторым ботом? Там есть кто-нибудь?

– Грэхэм. Такой маленький, рыжий. Может, вы замечали его?

– Даже слишком часто.

– Я выбрал этот бот, потому что вы ходили здесь вчера с мистером Аделлом. Или позавчера – смотря как считать.

– Не важно. Пит, что случится, когда тебя хватятся?

– А меня могут и не хватиться. Тупица Джо… Виноват, Джозеф Стюбен – это я про себя его так называю, – так вот, я велел ему сменить меня после завтрака. Насколько я знаю Джо, он не огорчится, не застав меня у дверей, а просто сядет на палубу, откинется на дверь и будет дремать, пока кто-нибудь не придет ее открывать. Потом проторчит у двери, пока бот не отчалит, а затем потащится к себе в каюту и будет дрыхнуть, пока я за ним не приду. Джо – исполнительный малый, но умом не блещет. На это я и рассчитываю.

– Пит, ты говоришь так, словно все это спланировал.

– В мой план не входило получать по шее так, что у меня до сих пор болит голова. Если бы вы дали мне сказать хоть слово, вам не пришлось бы тащить меня на себе.

– Пит, если ты пытаешься запудрить мне мозги, чтобы я тебя развязала, то напрасно тратишь слова.

– Ты хотела сказать: «Напрасно тратишь время»?

– Не важно, главное – напрасно. И ты не улучшаешь свои шансы, критикуя мои фигуры речи. У тебя большие проблемы, Пит. Назови мне хотя бы одну причину, по которой мне не стоит убивать тебя. Потому что капитан прав: я действительно бегу с корабля, и мне некогда с тобой возиться.

– Ну… Одна причина есть: утром, при разгрузке, найдут мое тело. И тогда они начнут искать тебя.

– К тому времени я уже буду далеко-далеко за горизонтом. И потом, почему они должны искать именно меня? Я не собираюсь оставлять на тебе отпечатки пальцев. Несколько лиловых полос на шее – и все.

– Мотив и возможность. Ботани-Бей – вполне законопослушная колония, мисс Фрайди. Может, вам и удастся убедить их, что вы сбежали с корабля из-за разных проблем, – такое уже случалось. Но если вас начнут разыскивать за убийство на борту корабля, местные им помогут.

– Скажу, что защищалась. Ведь ты известный насильник… О господи, Пит, что мне с тобой делать? Ты спутал мне все карты. Ты же знаешь, что я не убью тебя, – я не могу хладнокровно убить человека, меня надо заставить. А если оставить тебя связанным… Постой-ка, пять и три – восемь, да еще часа два как минимум, пока они не примутся за разгрузку; получается минимум десять часов. Придется вставить тебе кляп в рот… И потом, здесь станет холоднее…

– В этом даже не сомневайся! Послушай, ты не могла бы накинуть на меня свитер?

– Ладно. Но учти, потом мне придется использовать его как кляп.

– А кроме холода, у меня уже затекают руки и ноги. Мисс Фрайди, если вы оставите меня здесь связанного на десять часов, я получу гангрену рук и ног и их ампутируют. Регенерации здесь нет. Когда я попаду туда, где ее смогут сделать, от меня останется лишь… Лучше сразу убить меня.

– А, чтоб тебе провалиться! Не надо давить на жалость!

– Я не уверен, что она у тебя есть.

– Слушай, – сказала я, – если я развяжу тебя и позволю одеться, чтобы ты не замерз, ты дашь мне потом без всякого шума опять связать тебя и засунуть в рот кляп? Или мне придется врезать тебе посильнее и вырубить уже как следует? С риском сломать тебе шею. Ты знаешь, что я могу это сделать. Ты видел, как я дерусь, и…

– Как деретесь – нет. Я видел лишь последствия. Вернее, слышал о них.

– Не важно. Значит, ты знаешь. И ты должен понимать, почему я способна на такое. «Мать моя – пробирка…»

– «…скальпель – мой отец», – закончил он за меня. – Мисс Фрайди, я мог и не давать вам вырубить меня. Вы очень быстрая… Но я тоже, и мои руки длиннее. Кроме того, я знал, что вы улучшенная, а вы обо мне – нет. Так что у меня было преимущество.

Когда он делал это поразительное признание, я сидела перед ним в позе лотоса. У меня кружилась голова и казалось, что меня вот-вот опять стошнит.

– Пит, – почти умоляюще сказала я, – ты же не стал бы мне лгать?

– Мне приходилось лгать всю жизнь, – ответил он, – так же как и тебе. Впрочем… – Он шевельнул руками, и путы на них лопнули. Вы представляете себе прочность скрученных рукавов добротной рубахи? Они прочнее манильского каната такой же толщины… Не верите? Попробуйте сами.

– На рубашку мне наплевать, – будничным тоном сказал он, – у меня есть еще свитер. Но мне не хотелось бы портить брюки, я рассчитываю появиться в них на публике до того, как найду другие. Вам проще дотянуться до узлов. Вы не развяжете их, мисс Фрайди?

– Перестань называть меня «мисс Фрайди»! Мы же с тобой ИЧ. – Я занялась его узлами. – Почему ты не сказал мне раньше?

– Я хотел. Но все время что-то мешало.

– Ну, вот и все. Ох, Пит, у тебя ледяные ноги! Дай-ка я их разотру. Надо восстановить кровообращение.

Мы немного поспали. Во всяком случае, я заснула – и проснулась оттого, что Пит потряс меня за плечо и тихо сказал:

– Тебе лучше проснуться. Похоже, идем на посадку. Они включили освещение.

Тусклый свет лился сверху и снизу, просачиваясь сквозь полотно, которым был укутан турбогенератор. Я зевнула и сказала:

– Я замерзла.

– Протестую. Ты была внутри, а там теплее, чем снаружи. Это я замерз.

– Так тебе и надо, насильник. Ты слишком тощий, из тебя плохое одеяло. Пит, нам нужно как следует тебя откормить. Кстати, о завтраке… Нет. Кажется, меня сейчас стошнит.

– А, черт!.. Переползи через меня и постарайся попасть вон в тот угол, а то нам придется лежать во всем этом. И потише, – может быть, сюда уже кто-то пришел.

– Скотина. Бесчувственная скотина – вот ты кто. Буду терпеть тебе назло.

В общем, я не так уж плохо себя чувствовала. Перед выходом из каюты я приняла одну из голубеньких таблеток, и, кажется, она делала свое дело. У меня в животе трепетала крылышками бабочка, или две, но это были не очень мускулистые бабочки – не те, что вопят: «Выпустите меня отсюда!..» И у меня с собой был весь запас пилюль, которыми снабдил меня доктор Джерри.

– Пит, какие планы?

– Ты у меня спрашиваешь? Это ты планировала побег, а не я.

– Да, но ты же такой большой, сильный, мужчина, который храпит так, что стены трясутся. Я думала, ты возьмешь на себя всю ответственность и все спланируешь, пока я сплю. Я ошибалась?

– М-да… Фрайди, а какие планы у тебя? Как ты все это себе представляла, пока не появился я?

– Ну, я не строила четких планов. Когда мы приземлимся, им придется открыть люк, маленький, для пассажиров, или большой, грузовой. Какой – не важно; главное: как только они его откроют, я вылечу отсюда, как испуганная кошка, сшибая всех и вся на своем пути, и не буду останавливаться, пока не окажусь далеко от корабля. Я не хочу никому причинять вреда и надеюсь, что никто не будет стараться меня остановить… потому что я не остановлюсь.

– Это хороший план.

– Ты думаешь? Это вообще не план. Это просто установка: дверь открывается – я убегаю.

– Это хороший план, потому что в нем нет никаких выкрутасов, из-за которых все может пойти не так. И у тебя есть одно большое преимущество: они не осмелятся причинить тебе вред.

– Хотелось бы так думать.

– Если кто-то и заденет тебя, то лишь по случайности, и того, кто это сделает, потом подвесят за ребра. Как минимум. Теперь, когда ты рассказала мне всю твою историю, я понял, почему мне дали такие строгие инструкции. Фрайди, ты нужна им не «живая-или-мертвая», а только целая и невредимая. Они скорее дадут тебе сбежать, чем рискнут причинить вред.

– Тогда все упрощается.

– Не обольщайся. Хоть ты и дикая кошка, но, если бросить на тебя достаточно людей, тебя можно схватить – так уже было, мы оба это знаем. Если они поймут, что ты сбежала… А я думаю, они об этом уже знают – наш бот покинул орбиту на час позже расписания.

– Как? – воскликнула я и кинула быстрый взгляд на часы. – Да, мы уже должны были приземлиться. Пит, они ищут меня!

– Думаю, да. Но будить тебя, пока не включили свет, не имело смысла. В их распоряжении было четыре часа, чтобы убедиться, что тебя нет на верхней палубе среди пассажиров первого класса. Потом им нужно проверить мигрантов. Итак, если ты действительно здесь, а не прячешься где-то на корабле, ты должна быть в этом грузовом отсеке. Конечно, это упрощение, есть масса способов поиграть в прятки на таком большом боте. Но они наверняка будут следить за двумя узкими местами: грузовым люком на этой палубе и выходом для пассажиров палубой выше. Фрайди, если у них достаточно людей, а у них их предостаточно, и если у этих гавриков есть сети, ловушки, веревки-липучки, а они у них есть, – они схватят тебя целой и невредимой, как только ты выйдешь из этого бота.

– О! – Я обдумала это. – Пит… если так случится, у них будет много убитых и раненых. Я и сама могу погибнуть, но они дорого заплатят за мой труп. Спасибо, что предупредил.

– Они могут сделать все немного по-другому. Они могут явно показать, что выход под наблюдением, чтобы ты отступилась. Тогда они выведут мигрантов… Ты ведь в курсе, что мигранты проходят через грузовой выход?

– Первый раз слышу.

– Так вот, они сначала выведут их, проверят, а потом закроют большой люк и напустят сюда сонный газ. Или слезоточивый, чтобы заставить тебя выйти саму, всю в слезах и в соплях.

– Бррр! Пит, неужели у них на корабле есть такой газ?

– Есть и покруче. Пойми, шкиперу на корабле приходится действовать за много световых лет от закона и порядка, и у него лишь горстка людей, на которых он может рассчитывать в случае какой-нибудь заварухи. Почти в каждом рейсе в четвертом классе сидит банда отъявленных уголовников, и, конечно же, шкипер в любой момент может пустить газ выборочно, в любой отсек корабля, но… Фрайди, когда они пустят газ, тебя здесь уже не будет.

– Не будет? Что ты хочешь этим?..

– Мигранты пройдут через центральный коридор нашего отсека. В этот рейс их набралось около трех сотен, и их набьют в проходной отсек, как сельдей в бочку… Их так много, что – я уверен – они не все знают друг друга в лицо. За такой короткий срок они никак не успели перезнакомиться. Мы этим воспользуемся. И еще один старый, испытанный способ, который Уллис использовал против Полифема.

Мы с Питом спрятались в сравнительно темном углу, между высоким концом турбогенератора и каким-то большим ящиком. Скоро освещение изменилось, послышался гул голосов.

– Идут, – шепнул Пит. – Помни, что лучше выбирать кого-то с большим количеством клади. Таких будет множество. С одеждой у нас все в порядке: по ней никак не скажешь, что мы из первого класса. Но мы обязательно должны что-то тащить. Мигранты всегда тащат уйму багажа, это я точно знаю.

– Я попытаюсь помочь какой-нибудь женщине нести ребенка, – сказала я.

– Это было бы самое лучшее. Тсс, они идут.

Они действительно тащили на себе до черта – виною тому было крохоборское правило компании: каждый мигрант мог провезти по своему билету все, что сможет запихнуть в те крохотные кладовочки, которые они называют «каютами третьего класса», при условии, что он сможет унести это с корабля сам, без посторонней помощи. Таковы условия компании для обозначения «ручной клади». А если он что-то помещает в трюм, тогда он платит за фрахт. Я понимаю: компания должна иметь прибыль, но мне не нравится такая политика. Правда, сегодня мы попытаемся извлечь из нее пользу.

Проходя мимо нас, редко кто из переселенцев даже глянул в нашу сторону, никому мы не были интересны. Все они выглядели усталыми и измученными, и я думаю, что так оно и было. С ними было много детей, и почти все дети дружно ревели. Первые несколько дюжин прошли быстро, на них напирали идущие сзади, а потом очередь притормозила и стала двигаться куда медленнее – больше младенцев, больше багажа, – и люди оказывались сильно притиснутыми друг к другу. Подходило время прикинуться «овечками» из этого стада… Неожиданно среди бесчисленных людских запахов – пота и грязи, беспокойства и страха, мускуса и грязных пеленок – прорезался один, столь же кристально чистый, как тема Золотого Петушка в «Гимне Солнцу» Римского-Корсакова или лейтмотив Вагнера из «Кольца нибелунгов», – и я завопила:

– Жанет!

Толстая женщина, стоящая с другой стороны очереди, обернулась, взглянула на меня и… бросив два чемодана, с радостным криком: «Марджи!» – ринулась ко мне и заключила меня в объятия. И мужчина с бородой радостно сказал:

– Я же говорил, что она на корабле! Я говорил!

И Жан, укоризненно кивая, сказал:

– Но ведь ты умерла!..

А я оторвала губы от Жанет ровно настолько, чтобы сказать:

– Ничего подобного. Кстати, младший пилот Памела Херсфорд передает тебе привет и наилучшие пожелания.

И Жанет фыркнула:

– Эта шлюшка?

И Жан сконфуженно пробормотал:

– Да ладно тебе…

И Бетти, внимательно оглядев меня, сказала:

– Точно, она. Привет, крошка! Классно выглядишь.

И Джордж лопотал что-то по-французски, пытаясь осторожно вклиниться между мною и Жанет.

И конечно, мы затормозили всю очередь: люди наталкивались на нас, спотыкались, бормотали извинения, ворчали, ругались, протискивались между нами и вокруг нас.

– Давайте двигаться дальше, – сказала я. – Потом поговорим.

Я обернулась, посмотрела туда, где оставила Пита, и обнаружила, что он исчез. Впрочем, за Пита я не беспокоилась: Пит – умный, он не пропадет.

Жанет не растолстела, она просто была на последних месяцах. Я взялась было за один из ее чемоданов, но она не позволила:

– Мне лучше с двумя, они держат меня в равновесии.

Тогда я взяла клетку с кошкой – мамой-кошкой – и большой бумажный сверток, который раньше тащил под мышкой Жан.

– Жанет, а куда ты дела котят?

Вместо нее ответил Фредди:

– Я использовал свое служебное положение, – сказал он, – и они получили отличные места с прекрасными перспективами в плане роста… Да-да, они теперь служат, мм, инженерами по контролю за грызунами на большой овечьей станции в Куинсленде. А теперь, Элен, помолясь, расскажи нам, каким образом ты, которая вчера еще восседала одесную лорда-повелителя великого суперлайнера, сегодня очутилась вместе с бедными крестьянами на дне этого чертова корыта?

– Потом расскажу, Фредди. Когда выберемся отсюда.

Он взглянул на выход и кивнул.

– Ах, да! Позднее, с дружеским возлиянием и многими небылицами. Между тем нам еще предстоит пройти цербера.

Два «сторожевых пса» стояли у выхода – по одному с каждой стороны. Оба были вооружены. Повторяя про себя мантры, я сделала вид, что болтаю с Фредди о какой-то ерунде. Оба охранника внимательно оглядели меня и, кажется, не нашли во мне ничего из ряда вон выходящего. Должно быть, помогли грязное лицо и всклокоченные волосы – до сих пор я выходила из своей роскошной каюты «ББ» лишь после того, как Шизуко так тщательно обрабатывала меня, словно я была выставочной моделью на аукционе.

Мы вышли наружу, спустились по короткой рампе и выстроились в очередь к столу, установленному неподалеку. За ним сидели двое клерков с бумагами.

– Френсис Фредерик Джей! Выйти вперед! – выкликнул один из них.

– Здесь! – ответил Фредди и стал обходить меня, чтобы приблизиться к столу.

– Вот она! – услышала я за спиной, плюхнула на землю клетку с мамой-кошкой и ринулась в сторону горизонта.

Позади меня вспыхнула какая-то большая суета, но я не обратила на нее ни малейшего внимания. Я хотела как можно скорее выйти из радиуса действия электрошокового пистолета, веревок-липучек и гранат со слезоточивым газом. Конечно, от луча или даже обычной пули мне не уйти, но, если Пит был прав, их можно было не бояться. И я просто бежала вперед. Справа была деревня, а впереди какие-то деревья. В данный момент меня больше устраивали деревья, и я продолжала бежать вперед. Быстро оглянувшись, я убедилась, что большинство преследователей остались далеко позади, – ничего удивительного, я пробегаю тысячу метров меньше чем за две минуты. Но двое висели на хвосте и, похоже, сокращали разрыв, поэтому я замедлила бег, намереваясь столкнуть их головами или что-то вроде этого.

– Прибавь ходу! – рявкнул Пит. – Они думают, что мы гонимся за тобой!..

Я прибавила ходу. Вторым преследователем была Шизуко. Моя подружка Тилли.

Очутившись среди деревьев и потеряв из виду посадочный бот, я остановилась и меня вырвало. Они подбежали ко мне – Тилли поддержала меня, а потом вытерла мне рот и попыталась меня поцеловать. Я увернулась и воскликнула:

– Не надо! От меня должно жутко пахнуть… Ты что, прямо в этом ушла с корабля? – На ней было только трико, в котором она перестала выглядеть восточной куколкой и стала выше, стройнее и намного женственнее, чем знакомая мне «горничная».

– Нет, в парадном кимоно с оби. Оно где-то там, не могу в нем бегать.

– Хватит болтать! – раздраженно сказал Пит. – Надо выбираться отсюда. – Он схватил меня за волосы, притянул к себе и поцеловал в губы. – Кого волнует, как от тебя пахнет? Пошевеливайтесь!

Мы вняли его совету и устремились вглубь леса, уходя все дальше от посадочного бота. Но скоро стало ясно, что Тилли подвернула лодыжку. С каждым шагом она ковыляла все медленнее.

– Когда ты рванула, – пояснил Пит, – Тилли спускалась по трапу из первого класса… Ей пришлось прыгать, и она хреново приземлилась. Тиль, ты такая неуклюжая!

– Это все мои чертовы сабо, они не держат лодыжку. Пит, бери малышку и двигай с ней дальше. Мне эти сволочи ничего не сделают.

– Черта с два! – сердито возразил Пит. – Мы втроем будем вместе до конца! Так, мисс?.. Так, Фрайди?

– Да, черт побери! «Один за всех, все за одного!» Пит, бери ее справа, а я – слева.

На пяти ногах у нас неплохо получалось – не так уж быстро, но все же расстояние между нами и преследователями увеличивалось. Потом Пит решил взвалить ее себе на спину, но я велела всем остановиться.

– Тихо! Давайте послушаем.

Тишина. Ни малейшего шума погони. Лишь странные звуки странного леса. Птичьи голоса? Я не была в этом уверена. Здесь во всем странным образом сочеталось знакомое и пугающе чужое: трава, которая была не совсем травой, деревья, как будто оставшиеся из другой геологической эпохи, хлорофилл, окрасивший все в красный цвет… А может, тут уже осень?.. Интересно, ночью здесь будет холодно? Наверное, не стоит искать людей в течение следующих трех дней, учитывая график полета нашего корабля. Без воды и пищи мы, конечно, протянем, но что, если настанут заморозки?

– Ладно, – сказала я, – бери ее на плечи. Но тащить будем по очереди.

– Фрайди! Тебе меня не поднять!

– Прошлой ночью я поднимала Пита. Скажи ей, Пит. Так что же я, по-твоему, не справлюсь с такой маленькой японской куколкой, как ты?

– Японской куколкой? Да я ничуть не меньше американка, чем ты!

– Пожалуй, ты даже больше американка, потому что я – не очень-то. Потом расскажу. Влезай мне на спину.

Я протащила ее метров пятьдесят, а потом Пит – метров двести, и так мы чередовались в соответствии с представлениями Пита о справедливости. Примерно через час мы вышли на дорогу, вернее, на просеку в кустах, но там были следы колес и лошадиных копыт. Дорога налево вела прочь от города и от посадочного бота, поэтому мы и двинулись влево. Шизуко кое-как шла сама, но, конечно, не без помощи Пита.

Мы подошли к какой-то ферме. Может, нам и следовало обойти ее стороной, но к тому моменту меня уже больше интересовал глоток воды, чем собственная безопасность, а кроме того, я хотела перевязать лодыжку Тилли, пока она не раздулась больше ее головы. На веранде перед домом, в кресле-качалке, сидела пожилая женщина – очень опрятная, с аккуратно уложенными седыми волосами – и вязала. Она взглянула на нас и кивнула, приглашая подойти поближе.

– Я – миссис Дандэс, – сказала она, когда мы приблизились, – а вы – с корабля?

– Да, – призналась я, – с корабля. Я – Фрайди Джонс, это – Матильда Джексон, а это – наш друг Пит.

– Пит Робертс, с вашего разрешения, мэм.

– Проходите и садитесь. Простите, что я не встаю, – спина у меня уже не та, что прежде. Вы ведь беженцы, правда? Вы сбежали с корабля?

«Ну, Фрайди, держи ухо востро. И будь готова ко всему».

– Да, мэм. Мы сбежали.

– Ну конечно. Добрая половина беженцев всегда проходит мимо нашего дома. Что ж, судя по утренним сплетням, вам придется прятаться здесь как минимум дня три. Добро пожаловать, мы всегда очень рады гостям. По идее, вам положено отправиться прямехонько в бараки для перемещенных лиц: там корабельные власти вас не достанут. Но там вас могут замучить бесконечными юридическими процедурами… Впрочем, решать вам, это можно обсудить и после обеда. А сейчас – как насчет чашки крепкого чая?

– Да! – выпалила я.

– Хорошо. Малькольм! Эй, Малькольм!

– Что, мам?

– Поставь чайник!

– Что?

– Чайник, я сказала! – Миссис Дандэс повернулась к Тилли. – Детонька, что это ты наделала со своей ногой?

– Думаю, растянула лодыжку, мэм.

– Да еще как! Ты… Тебя зовут Фрайди, да? Пойди найди Малькольма и скажи ему, чтобы взял самый большой таз и наколол в него льда. Потом, если хочешь, можешь принести чай, пока Малькольм колет лед. А вы, сэр… Мистер Робертс? Вы поможете мне выбраться из этого кресла, потому что нужно принести еще кое-что для этой бедной ножки. Нужно перевязать ногу потуже, когда спадет опухоль. А ты, детка… Матильда, да? Ты хорошо переносишь аспирин?

– Да, мэм.

– Мам! Чайник кипит!

– Ты… Фрайди, да? Сходи, милая.

И я пошла за чаем, и сердце мое пело.

33

Прошло двадцать лет – я хочу сказать, двадцать по летосчислению на Ботани-Бей, но разница несущественная. То были хорошие годы. Мемуары эти основаны на записях, сделанных мною в «Паджеро сандс», еще до смерти Босса, а также на заметках, которые я сделала уже здесь, вскоре после нашего прибытия, когда я еще опасалась, что мне придется «отбиваться» от требований моей выдачи и пыталась «зафиксировать улики».

Впрочем, как только истекло время, когда они еще могли технически осуществить пересадку зародыша, я перестала представлять для этих уродов всякий интерес. Логично, потому что я для них была не чем иным, как ходячим инкубатором. А потом вопрос и вовсе стал чисто академическим, после того как Первый Гражданин и принцесса были разорваны бомбой, установленной в их карете.

По сути дела, мемуары следовало закончить на моем прибытии на Ботани-Бей, потому что с этого момента жизнь моя утратила всякие драматические моменты, – ну скажите, о чем писать провинциальной домохозяйке? Сколько яиц у нас было в прошлом сезоне? Вам это интересно? Мне – да, а вам вряд ли.

Счастливым людям, загруженным делами, некогда писать дневники, они слишком заняты жизнью.

Однако, просматривая пленки и записи (и сокращая их примерно вдвое, а то и больше), я обнаружила несколько моментов, которые следовало бы прояснить. Аннулированная карта «Виза» Жанет – я ведь «погибла» при взрыве на «Махнем к М’Лу». Джордж прочесал тогда весь виксбергский Нижний город и был в полной уверенности, что в том рейде не уцелел никто. Тогда он позвонил Жану и Жанет… Они, предупрежденные агентом Босса в Виннипеге, как раз собирались в Австралию и… Разумеется, Жанет аннулировала свою карту.

Самым странным было найти свою «семью». Но Джордж говорит, что странно было не их появление здесь, а мое. Всем им давно осточертела Земля, они были сыты ею по горло. Ботани-Бей, конечно, не единственный вариант, но для них он был самым очевидным. Это хорошая планета, очень похожая на Землю – какой она была несколько веков тому назад, – но с самыми современными знаниями и технологиями. Она не столь примитивна, как Форест, и не так чудовищно дорога, как Альцион или Фиддлерс-Грин. Быстро распродав свое имущество, они, конечно, много потеряли, но у них оставалось достаточно, чтобы прилететь третьим классом на Ботани-Бей, заплатить компании за перевозку самого необходимого, внести вступительный взнос колонии и кое-что приберечь на первое обустройство.

(Знаете, здесь, на Ботани-Бей, никто не запирает двери на замки – у многих вообще нет замков в дверях… Mirabile visu![51])

Джордж утверждает, что единственное по-настоящему случайное совпадение – то, что я оказалась на том же звездолете, что и они. Это и впрямь случай – они опоздали на «Дирак», а потом еле-еле уговорили Жанет лететь на «Форварде», потому что она предпочитала путешествовать с младенцем в животе, а не на руках. Но все равно, прилетели бы они раньше или позже, я так или иначе встретила бы их здесь – размером наша планета немногим уступает Земле, но колония все еще очень маленькая, все живут практически рядом, и все очень интересуются вновь прибывшими. Мы бы наверняка встретились.

Ну а что, если бы я не клюнула на этот чертов «контракт»? Что ж, всегда можно говорить: «А что было бы, если бы?..» – но, я думаю, в любом случае после поездки, которую я планировала, шансов, что я осела бы на Ботани-Бей, было бы, примерно, пятьдесят из ста.

«От судьбы не уйдешь» – и я не жалуюсь на свою судьбу. Мне нравится быть провинциальной домашней хозяйкой в «групповой восьмерке». Формально мы не состоим в с-браке, потому что здесь вообще маловато формальностей в плане секса и семьи. Мы ввосьмером и со всеми нашими малышами живем в просторном, но очень уютном доме, который Жанет спроектировала, а строили мы все вместе (я, конечно, не дизайнер, но… видели бы вы, какой из меня плотник!). Соседи никогда не задают нам вопросов о том, где чьи малыши, а если бы кто-то и начал спрашивать, Жанет заткнула бы ему рот одним взглядом. Никому здесь до этого нет никакого дела – детям рады все на Ботани-Бей, и пройдет еще много веков, прежде чем кто-то заговорит о перенаселенности или контроле за рождаемостью.

Мои воспоминания предназначены отнюдь не для наших соседей – единственное, что я бы хотела опубликовать здесь, это расширенное издание моей поваренной книги. (Книга – что надо, потому что я работала литнегром у двух замечательных поваров – Джорджа и Жанет, – а еще приберегла много полезных советов для молодых домохозяек, которыми я обязана Голди.) Таким образом, здесь я могу совершенно свободно обсуждать вопросы отцовства и материнства, равно как и все прочие… Джордж женился на Матильде в тот день, когда Персиваль женился на мне, – по-моему, они тащили жребий. Та малышка, которая была тогда во мне, конечно, попадает под известную поговорку про «мать-пробирку и скальпеля-отца» – поговорку, которую я ни разу за все годы не слышала на Ботани-Бей. Может, Венди и унаследовала что-то или даже многое от своих предков из бывшей королевской семьи Реальма. Но я ни разу ни словом не обмолвилась об этом при ней, и формально ее отец – Персиваль. Все, что мне известно, это: Венди абсолютно лишена врожденных дефектов, а Фредди и Джордж говорят, что у нее вообще нет никаких неприятных рецессивов. В детстве она была не хуже других, и обычной умеренной порции шлепков хватало, чтобы наставить ее на путь истинный. На мой взгляд, она выросла довольно приятным человеком, и это радует меня, поскольку она единственный ребенок, которого произвело мое тело, пусть мы с ней и не родня.

«Единственный»?.. Когда ее извлекали из меня, я попросила Джорджа обратить мою стерильность. Они с Фредди подвергли меня тщательному осмотру и сказали, что это можно сделать… на Земле. Но не в Нью-Брисбене – во всяком случае, в ближайшие десятилетия. Вопрос был закрыт, и… Я испытала некоторое облегчение: я сделала это один раз, и совершенно не обязательно было повторять. У нас полно малышей, собак, кошек и котят (все время надо смотреть под ноги), и вовсе не нужно, чтобы младенцы вырастали внутри меня. Все младенцы одинаковые, и Тилли справляется с этим прекрасно… Как, впрочем, и Бетти, и Жанет.

И Венди тоже. Если бы это было хоть на секунду возможно, я подумала бы, что она унаследовала свою похотливость от мамочки… Я имею в виду себя. Ей еще не исполнилось четырнадцати, когда она пришла домой и заявила:

– Мам, я, кажется, беременна.

– Так, чтобы не казалось, сходи, родная, к дяде Фредди, – посоветовала ей я, – и пусть он тебе скажет наверняка.

Она объявила результат за ужином, и ужин превратился в шумную вечеринку, потому что, по старому обычаю, когда женщина в нашей семье залетает, это лучший повод для всеобщего веселья. Так весело и радостно Венди отметила свой первый «залет», когда ей было почти четырнадцать… Следующий – в шестнадцать, третий – в восемнадцать, а последний – на прошлой неделе. Я этим очень довольна, потому что всех их воспитывала именно я – всех, кроме последнего: тут она решила выйти замуж. Словом, недостатка в малышах я бы никогда не испытывала, даже если бы у нас и не было четырех… теперь уже пяти… нет, шести матерей в этом доме.

У первого малыша Матильды первоклассный отец. Порода что надо – доктор Джерри Мэдсен. Так она мне сказала. И я ей поверила. С ней получилось вот как: ее бывший хозяин, желая, чтобы она родила, убрал ее «временную стерильность», но тут ему как раз подвернулся шанс – продать ее на высокооплачиваемую должность на звездолете на четыре месяца. Так она стала «Шизуко» и с застенчивой улыбкой принялась служить мне «горничной», но… Получилось, что, сама того не зная, я тоже следила за «чистотой» ее поведения. Ну конечно, пожелай она как следует, нашла бы время и днем, но… Ей ведь приходилось проводить двадцать четыре часа в сутки в каюте «ББ» на тот случай, если мне неожиданно заблагорассудится прийти туда средь бела дня и слегка развлечься.

Вы спросите: «Когда же?» В единственно возможное время: пока я, скорчившись, мерзла с Персивалем в турбогенераторе, моя «горничная» очень мило проводила время в моей постели с моим доктором. Чудные родители у этого малыша! Шутка: Джерри сейчас живет в Нью-Брисбене со своей миленькой женой – Дианой, но Тилли и слышать не хочет о том, чтобы он узнал, что у нас в доме растет его сын. Да, Джерри живет здесь… Еще одно «случайное совпадение»? Не думаю. Человеку с профессией врача не нужно платить вступительный взнос в колонию. Джерри захотел жениться и прекратить странствовать, а зачем, скажите на милость, торчать на Земле, если у вас есть возможность поглядеть на разные колонизированные планеты и выбрать местечко получше?

Вся наша семья в случае надобности обращается к Джерри – он отличный врач. Ну да, у нас в семье есть два доктора медицины, но всю жизнь они практиковались в другом: они были генными хирургами, генными инженерами, биологами-экспериментаторами, а теперь… Они – фермеры.

Жанет прекрасно знает, кто отцы ее первого ребенка: оба ее тогдашних мужа, Жан и Джордж. Почему оба? Потому что она так захотела, а любой каприз Жанет сделан из стали.

Первенец Бетти почти наверняка не результат работы скальпеля и мог бы считаться «законным» где угодно, но… Бетти настолько несовместима с законопослушанием, что она скорее заставит вас поверить, что залетела в групповике на бале-маскараде. Нью-Брисбен – тихое местечко, но в доме, где находится Бетти, не соскучишься.

О возвращении «черной смерти» вы, наверное, знаете больше, чем я. Глория благодарна мне за предупреждение – Луна-Сити удалось спасти, но благодарить нужно скорее Босса. Без него из меня никогда не вышло бы Кассандры, даже на пару дней…

Чума не распространилась за пределы Земли, и в этом, безусловно, заслуга Босса. Хотя был один случай, когда из Нью-Брисбена передали сигнал, запрещающий посадочному боту приземляться, пока он не пройдет вакуумную стерилизацию. И случилось так, что эта процедура помогла уничтожить просочившихся на звездолет и бот крыс и мышей, а вместе с ними и… блох! Как только это выяснилось, капитан сразу прекратил пререкания по поводу доставки казенного груза в колонию.

Теперь о вступительных взносах: почта от Ботани-Бей до Земли (и Луны) идет четыре месяца (туда и обратно – восемь). Не так уж и плохо для расстояния в сто сорок световых лет! (Один раз я слышала, как какая-то туристка спросила, почему мы не пользуемся радиопочтой.) Глория заплатила за меня взнос в колонию так быстро, как только это было возможно, и очень щедро снабдила меня начальным капиталом – завещание Босса открывало здесь самые широкие возможности. Она не посылала сюда золото – у колонии есть свои счета в Луна-Сити, которыми удобно расплачиваться за любой хозяйственный инвентарь, закупленный для Ботани-Бей.

Но у Пита на Земле было очень мало денег, а у Тилли – бывшей «рабыни» – вообще ничего. У меня же еще оставался «кусок» приза в той дурацкой лотерее, весь мой расчетный чек от «Систем энтерпрайзес» и даже несколько акций. Это избавляло моих друзей от залога – наша колония никогда не отказывает беглецам в убежище, но… У них могли уйти годы на то, чтобы выкупить свои доли.

Они оба начали было рычать на меня, но я зарычала в ответ – и куда громче. Дело не только в том, что все это остается в семье, – ведь если бы не Персиваль и Матильда, меня бы наверняка поймали, отправили в Реальм, а там… Живой я бы оттуда не выбралась. Но они продолжали настаивать, что будут выплачивать мне…

В конце концов мы пошли на компромисс. На их выплаты и кое-какие другие остатки мы основали фонд имени Эйзы Хантера «Хлеб, пущенный по воде» – для помощи новым беженцам и просто переселенцам.

Я давно уже не думаю о моем странном и отчасти позорном происхождении. «Только женщина-человек может родить человеческое дитя» – так, кажется, говорил мне когда-то Джордж. И это чистая правда: лучшее тому доказательство – Венди. Я – нормальный человек, и я не одна!

Думаю, это все, что человеку нужно. Быть не одной. Быть человеком среди людей, быть частичкой того, что зовется «люди».

Я – нужна им. Еще как нужна! На прошлой неделе я попыталась сообразить, почему у меня вечно не хватает времени, и… Я – секретарь городского совета, я – руководитель программы в Ассоциации «Родители – преподаватели». Я – старший инструктор в женском скаут-лагере, я – вице-президент Клуба садоводов, и я состою в комитете планирования колледжа, который мы основали здесь… О да, я нужна им, нужна всем, и…

Какое же это сладкое чувство!

Бездна

Посвящается Спрэгу и Кэтрин

Ракета, стартовавшая с Лунной базы в первую четверть, доставила его на станцию Пьедатер. Фамилия, под которой он путешествовал, благодаря его предусмотрительности начиналась на букву «А», так что он прошел портовую инспекцию и сел в ходящий по туннелю к городу поезд до того, как туда набились пассажиры. В вагоне он сразу направился в мужской туалет, заперся там. Живо застегнул пряжки страховочного ремня, сунул его крюки в держатели на стене и неуклюже наклонился, чтобы достать из несессера бритву. Тут его качнуло; несмотря на ремень, он ударился головой – и выругался. Восстановив равновесие, пустил бритву в ход. Усы исчезли; он подкоротил баки, прошелся по краям бровей. Полотенцем энергично удалил масло, заставлявшее волосы лежать гладко; расчесанные, они превратились в волнистую гриву.

Поезд теперь шел ровно, достигнув трехсот миль в час. Пассажир выбрался из страховочного ремня, не вынимая крюков из держателей, молниеносно стащил с себя лунный костюм, достал из несессера и надел повседневный костюм из твида, пригодный для прогулок по Земле и абсолютно неуместный в оснащенных воздушными кондиционерами коридорах Лунной колонии. Туфли он сменил на походные полуботинки, которые достал из несессера. Джоэл Абнер, коммивояжер, исчез; вместо него появился капитан Джозеф Гилеад, исследователь, лектор и писатель. Оба этих имени использовались по необходимости; ни одно из них не было его подлинным.

Лунный костюм он изрезал на ленты и выкинул в унитаз, туда же бросил удостоверение личности Джоэла Абнера, затем оторвал пластиковое покрытие несессера и отправил вслед за остальным. Гладкий темно-коричневый несессер стал жемчужно-зеленым, с грубой поверхностью. Его владелец тревожился из-за туфель: как бы не засорили канализацию. Пришлось запихнуть их в мусорный ящик.

Пока он этим занимался, прозвучал сигнал, предупреждающий об изменении скорости. Пассажир едва успел влезть обратно в ремень. Зато к тому моменту, когда поезд погрузился в поле соленоида и затормозил, от Джоэла Абнера осталось лишь немаркированное нижнее белье, самые обычные туалетные принадлежности да пара десятков кассет с микропленками, которые могли принадлежать и коммивояжеру, и писателю-лектору – если не просматривать эти пленки по кадрам. А он, пока жив, постарается не допустить, чтобы их просмотрели.

Выждав в туалете и убедившись в том, что последний пассажир покинул поезд, Гилеад перебрался в соседний вагон, вышел из него наружу и направился к лифту, чтобы подняться на поверхность.

– Отель «Новый век», сэр, – умоляюще проговорил кто-то прямо ему в ухо.

Рука обладателя этого голоса ухватилась за ручку несессера.

Он подавил рефлекс, побуждавший отобрать багаж, и оглядел говорившего с головы до ног. На первый взгляд – коротышка-подросток в аккуратной форме и шляпе-таблетке. При дальнейшем разглядывании у него обнаружились преждевременные морщины и черты мужчины в возрасте за сорок. Глаза были подернуты пеленой. «Что-то с гипофизом, – подумал капитан, – и явно взволнован».

– Отель «Новый век», – повторил гостиничный агент. – Лучшее механическое обслуживание в городе, сэр. Только что прилетевшим с Луны – скидка.

Капитан Гилеад, прибывая под этой фамилией в город, всегда останавливался в старом «Савое». Но идея насчет «Нового века» ему импонировала: в этой невероятно громадной и ультрамодерновой, кишащей людьми гостинице он сможет оставаться незамеченным, пока не сделает свое дело.

Гилеаду очень не хотелось выпускать из рук несессер. Но, не позволив агенту нести багаж, он разрушит образ; это привлечет внимание к нему – да и к несессеру. Вдобавок, судя по внешности, болезненный недоросток нипочем не обогнал бы Гилеада, даже если бы тот передвигался на костылях. Достаточно будет не спускать с багажа глаз.

– Веди, приятель! – дружелюбно ответил он.

Не возникло ни малейшего подозрительного замешательства: он отдал несессер, как только гостиничный агент ухватился за ручку.

– Да, сэр!

Агент первым вошел в пустой лифт, продвинулся в глубину кабины и опустил багаж на пол. Пока в лифт втискивались другие пассажиры, Гилеад расположился лицом к выходу, твердо упираясь ногой в несессер. Кабина тронулась.

В лифте была давка, на Гилеада нажимали со всех сторон – но он заметил, что со спины по совершенно непонятным причинам его толкали особенно сильно.

Гилеад сделал резкое движение правой рукой и сжал чье-то костлявое запястье. Он стоял неподвижно, и тот, кому принадлежала рука, не пытался вырваться. Так оба и не двигались, пока лифт не достиг поверхности. Когда пассажиры вышли, Гилеад левой рукой нащупал несессер, а правой вышвырнул схваченного им человека из кабины.

Им, конечно же, оказался агент, а в кулаке у него был зажат бумажник Гилеада.

– Вы его чуть не потеряли, сэр, – объявил коротышка без малейшего смущения. – Он уже из кармана вываливался.

Гилеад взял бумажник и засунул его во внутренний карман.

– Через застегнутую молнию выпал, – весело согласился он. – А сейчас найдем полицейского.

Недоросток попытался вырваться:

– Не докажете!

Гилеад обдумал вариант развития событий. Действительно не докажет. Бумажник – у него. Что до свидетелей, так пассажиры лифта уже разошлись, да они ничего и не видели. Лифт автоматический. Гилеад попал бы в глупую ситуацию – применил силу к ни в чем не повинному гражданину. Да и самому совсем не хотелось встречаться с полицией.

Он отпустил запястье:

– Ступай своей дорогой, приятель. Мы в расчете.

Недоросток не шевельнулся:

– А чаевые?

Гилеаду уже нравился этот негодник. Он вытащил из кармана с мелочью монету в полкредита и бросил агенту. Тот поймал, но не ушел.

– Позвольте, я понесу ваш багаж.

– Нет уж, спасибо, парень, твою прекрасную гостиницу я и сам как-нибудь найду. Дай пройти.

– Ах вот как? А мои комиссионные? Я должен нести ваш багаж, а то как узнают, что это я вас привел? Давайте!

Непрошибаемая настойчивость этого парня просто восхищала Гилеада. Он отыскал монету в два кредита:

– Вот тебе комиссионные. А теперь проваливай, пока не схлопотал хорошего пинка!

– Нашли чем пугать!

Гилеад хмыкнул и двинулся вниз по пандусу, к переходу со станции в отель «Новый век». Бдительное подсознание сообщило ему, что недоросток не отошел назад к лифту, а по-прежнему не отстает ни на шаг. Гилеад обдумал это обстоятельство. Агент мог быть действительно тем, кем он казался: просто городским подонком, время от времени сочетающим воровство с легальным занятием. С другой стороны…

Он решил разгрузиться. Свернул внезапно ко входу в аптеку и сразу за порогом остановился, чтобы купить газету. Пока машина отпечатывала для него экземпляр, он взял с прилавка, как будто его вдруг осенило, три стандартные капсулы для пневматической почты. Заплатил за них, а стопку адресных наклеек незаметно зажал в кулаке.

Взглянув на зеркальную стену, Гилеад убедился, что преследователь топчется на улице и продолжает наблюдать за ним. Гилеад отступил к стойке с газировкой и проскользнул в незанятую кабинку. Хотя в это время вовсю шло представление среди публики – весьма соблазнительная стриптизерша разоблачалась до последней нитки бус, – он задернул занавеску.

Вскоре слабо вспыхнула лампочка над входом, и Гилеад откликнулся:

– Войдите!

К нему за занавеску прошла симпатичная и очень юная официантка. Пластиковый костюмчик прикрывал ее, ничего не пряча. Она осмотрелась.

– Скучаете?

– Нет, спасибо, я устал.

– А как насчет рыженькой? Такая лапочка…

– Я в самом деле устал. Принесите две бутылки пива, неоткупоренные, и соленых крендельков.

– Как угодно, дружок.

Она вышла.

Гилеад молниеносно открыл несессер, выбрал девять кассет с микропленкой и загрузил их в три капсулы, по три кассеты в каждую. Затем на почтовой наклейке написал адрес: «Рэймонду Калхуну, а/я 1060, Чикаго» – и старательно заполнил прямоугольник, предназначенный для электроглаза сортировщика. Адрес он составил из специальных символов, распознаваемых автоматом. Но рядом повторил адрес обычными буквами и цифрами, на случай если робот-сортировщик сочтет выведенные отправителем символы сомнительными и отдаст капсулу почтовому клерку-человеку для переадресовки.

Работал Гилеад быстро, но с аккуратностью гравера. Прежде чем он закончил, вернулась официантка, о ее приходе предупредил сигнальный огонек. Гилеад прикрыл наклейку локтем.

Расставляя перед ним пиво и блюдо с крендельками, она взглянула на почтовые капсулы:

– Хотите, чтобы я это отправила?

Какое-то мгновение он колебался. Выходя из туннеля, Гилеад был уверен в том, что, во-первых, на Джоэла Абнера, коммивояжера, никто не обратил внимания, а во-вторых, превращение Абнера в Гилеада не возбудило ни малейших подозрений. Эпизод с карманным воришкой не встревожил его, но заставил пересмотреть оба пункта, которые из точно рассчитанных постоянных величин превратились в непредсказуемые переменные. Он заново все проверил, и величины снова сделались постоянными, но с противоположным знаком. С того момента как он увидел агента «Нового века», стоящего за дверью аптеки, подсознание вопило об опасности, точно сигнализация, сработавшая при появлении взломщика.

Стало ясно не только то, что он выслежен, но и то, что противник действует с изобретательностью и ловкостью, каких он не предвидел.

Но нетрудно с математической точностью доказать, что девушка здесь ни при чем. Не могли же охотники предвидеть, что он выберет именно эту аптеку. Вообще-то, причастность официантки нельзя исключать, ведь после первого контакта она какое-то время была вне его поля зрения. Но явно эта девушка недостаточно умна, несмотря на свою кошачью утонченность, и трудно поверить, что к ней подобрались, подкупили, проинструктировали за краткий промежуток времени, необходимый для того, чтобы принести две бутылки пива, и что она сообразила, как воспользоваться неожиданной ситуацией. Нет, девице нужны только чаевые, а потому она неопасна.

Но ее наряд не давал возможности спрятать три почтовые капсулы, да и вряд ли она сумела бы пробраться сквозь толпу к почте. Гилеаду не хотелось, чтобы завтра утром в канаве нашли ее труп.

– Нет, – ответил он. – Мне все равно мимо почты идти. Но спасибо за заботу. Возьмите. – Он протянул полкредита.

– Спасибо.

Она ждала и со значением глядела на пиво. Гилеад полез в карман за мелочью, но там оставалось лишь несколько монет. Тогда он извлек бумажник, а из него – банкнот в пять плутонов.

Девушка вернула сдачу: три бумажки по одному плутону и мелочь. Монеты Гилеад придвинул к ней, а потом, обмерев от страха, дождался, когда она выйдет. Тогда только он поднес бумажник к глазам.

Это был не его бумажник.

«Мог бы заметить раньше», – упрекнул он себя. Хотя прошла всего секунда, пока Гилеад выдергивал бумажник из скрюченных пальцев гостиничного агента и прятал в свой нагрудный карман, он должен был заметить подмену – и отобрать у вора похищенное, даже если бы для этого пришлось с него живого содрать шкуру.

Но откуда эта уверенность, что бумажник – не его? Он точно такого же размера, формы и веса и неотличим на ощупь – настоящая страусовая кожа в эпоху синтетики. Вот старое чернильное пятно – Гилеад держал бумажник в одном кармане с ручкой, которая текла. А здесь царапина буквой «V» – уже и не припомнить обстоятельств, при которых она появилась.

И все же это не его бумажник.

Гилеад снова открыл его. Денег ровно столько же, на месте карточка «Клуба Исследователей» и другие документы, истрепанная необъемная фотография кобылы, когда-то ему принадлежавшей. И все же чем больше деталей подтверждало, что бумажник принадлежит ему, тем больше он убеждался, что это не так. Вещи были поддельными, от них несло фальшью.

Способ убедиться в этом существовал. Гилеад щелкнул выключателем, установленным заботливой администрацией, и кабина погрузилась в темноту. Он вынул перочинный ножик и осторожно разрезал шов на задней стороне отделения для банкнот. Засунул палец в потайной карман – пусто. О его существовании не знали – содержимое не прощупывается, пальцы чувствуют только грубую кожу. За исключением этого обстоятельства, дубликат изготовлен безупречно.

Гилеад снова зажег свет, убрал бумажник и возобновил работу над адресом. Досадно, что пропала карточка, которая лежала в потайном кармашке, это крупный промах, прямо-таки настоящая беда, но вряд ли есть риск, что противник получит содержащуюся на карточке информацию. Такое было бы возможно, если читать под лампой черного света, но об этом еще надо догадаться. Куда более вероятно, что карточка попадет на белый свет – кто-то разрежет бумажник, раздастся хлопок, и она мгновенно превратится в пепел.

Работая над адресом, он одновременно решал более общую проблему: почему противник действовал так сложно, почему заботился о том, чтобы подмена бумажника осталась незамеченной. Был и еще один вопрос, куда более трудный: зачем вообще охотникам понадобился его бумажник. Закончив, он затолкал неистраченные наклейки в щель между подушками сиденья, спрятал в ладони заготовленный ярлычок с адресом, взял несессер и три почтовые капсулы. Одну капсулу он держал отдельно от других, зажав ее пальцем.

Он знал, что в аптеке на него не нападут. Людное пространство, отделяющее его от почты, тоже можно считать безопасным – но не сегодня. Люди в большой толпе – такие же бесполезные свидетели, как деревья в густом лесу. При условии, что злоумышленники догадаются устроить простейший отвлекающий трюк.

Он пересек движущуюся дорожку и двинулся прямо к почтовому отделению, стараясь держаться как можно дальше от прохожих. Он успел осознать, что двое мужчин берут его в клещи, и в этот момент отвлекающий трюк сработал.

Ослепительная вспышка, грохот, сопровождаемый воплями и испуганными криками. Вот он, трюк, и вот она, ожидаемая реакция публики. Придя в некоторое замешательство – из-за возникшего столпотворения, не только из-за взрыва, – Гилеад, однако, даже не повернул головы.

Двое мужчин, как по команде, прибавили ходу и оказались совсем рядом.

Большинство животных и почти все люди вступают в драку только после того, как получают толчок или удар, тем самым лишая себя важного преимущества. Те двое не сделали ни одного агрессивного жеста, только приблизились одновременно, как по сигналу. Они не успели напасть.

Гилеад ударил первого в коленную чашечку боковой частью ступни – так гораздо надежнее, чем носком. Одновременно он обрушил на второго противника несессер, не причинив особого вреда, но приведя незнакомца в замешательство, нарушив план его атаки. Затем с силой двинул этому второму в живот.

Тот, кому Гилеад повредил колено, лежал на мостовой. Но он все еще представлял собой угрозу, так как доставал что-то – пистолет или нож. Гилеад оглушил его пинком и, перешагнув через обмякшего, снова направился к почте.

Не спешить! Не спешить! Нельзя производить впечатление, будто удираешь; надо выглядеть вполне благонадежным гражданином, который спокойно идет по своим законным делам.

Здание почты уже совсем близко, и ничья рука еще не легла ему на плечо, не прозвучал грозный окрик, не застучали сзади торопливые шаги. Он добрался до отделения, вошел. Отвлекающий трюк отлично сыграл свою роль – но в пользу Гилеада, а не в пользу тех, кто его проделал.

У аппарата адресации – небольшая очередь. Гилеад встал в нее, вынул ручку и написал адреса на капсулах. Почти тотчас за ним пристроился человек. Гилеад не старался скрыть от него написанное: «Капитан Джозеф Гилеад, „Клуб исследователей“, Нью-Йорк». Когда подошла его очередь пользоваться машиной, он, опять-таки не скрываясь, отпечатал те же символы, что были написаны от руки для каждой капсулы.

Он работал с некоторой неловкостью, так как в левой руке прятал заранее изготовленную наклейку.

Гилеад отошел от аппарата адресации к приемнику почты. Человек, стоящий за ним в очереди, проследовал туда тоже, даже не сделав вида, будто что-то печатал.

Приглушенно всхлипнул сжатый воздух, и первый цилиндр исчез. Звук повторился, и скрылась вторая капсула. В это время Гилеад, держа в ладони последнюю капсулу, прижимал самодельную наклейку поверх адреса, который он только что отпечатал. Не глядя, на ощупь он убедился, что все уголки пристали плотно, и – пшшш! – посылка отправилась за первыми двумя.

Гилеад стремительно повернулся и наступил на ногу человеку, который топтался сзади. Да не отпрянул в испуге, а навалился всем весом.

– Ой! Прошу прощения! – Широко улыбнувшись, он обогнул незнакомца.

Ему было очень весело: удалось не только наступить на мозоль одному из противников, но и передать опасный груз бездумному автомату. Машина абсолютно надежна, ведь ее нельзя ни напугать, ни подкупить, ни одурманить наркотиками. В сложном механизме цилиндр благополучно достигнет места своего назначения, известного только Гилеаду.

На крыльце почты он задержался возле полицейского, который ковырял во рту зубочисткой и наблюдал за «скорой помощью» и окружившей ее толпой.

– Что случилось? – спросил Гилеад.

Полицейский переместил зубочистку.

– Сначала какой-то болван устроил фейерверк, а потом двое парней едва не убили друг друга в потасовке.

– Боже! – откомментировал услышанное Гилеад и направился через улицу к «Новому веку».

В вестибюле он как следует огляделся, но не обнаружил «хвоста». Гилеад сомневался, что карманник-недоросток числится в гостиничном штате.

Он зарегистрировался под именем капитана Гилеада, заказал номер из нескольких комнат, подобающий персоне, которую изображал, и позволил проводить себя к лифту.

Агента, который только что спустился, он заметил, когда уже хотел войти в кабину следом за коридорным.

– Эй, коротышка! – окликнул он, одновременно принимая решение ничего не есть в этом отеле. – Как дела?

Агент обмер от неожиданности, потом сделал каменное лицо и молча прошел мимо. Вряд ли, размышлял Гилеад, этого человека стали бы еще использовать, после того как он был «засвечен». А значит, прямо здесь, в отеле, находится «почтовый ящик», или станция вызова, или штаб-квартира противника. Прекрасно, это всех избавит от лишних перемещений по городу – и всем будет весело!

А сейчас нужно принять ванну.

В номере Гилеад сунул чаевые коридорному, который медлил уходить.

– Не нужна ли вам компания?

– Спасибо, нет. Я отшельник.

– Тогда попробуйте это.

Коридорный вставил ключ от номера в стереопанель, пощелкал клавишами; вся стена осветилась и исчезла. Разгоряченная блондинка, за спиной у которой виднелся выстроенный в шеренгу хор, казалось, сейчас так и спрыгнет со сцены прямо на колени Гилеаду.

– Это не запись, – похвастался коридорный, – живая передача из Тиволи. У нас лучшее оборудование в городе.

– Похоже на то, – согласился Гилеад и вынул ключ. Картинка исчезла, музыка умолкла. – Но ты уже израсходовал четыре моих кредита, так что сгинь, – я хочу вымыться.

Коридорный пожал плечами и удалился. Гилеад сбросил одежду и направился в ванную. Через двадцать минут, идеально отмытый, побритый, надушенный, напудренный и сбросивший десять лет, он вышел. Его одежда исчезла. Багаж стоял на прежнем месте, Гилеад осмотрел его. Кажется, и сам несессер, и его содержимое в порядке. Количество кассет с микропленками прежнее. Но это уже не имело значения. Важны были только три кассеты, а они теперь путешествовали по почтовому маршруту. Остальные пленки – записи его собственных лекций. Все же он проверил одну, вытянув несколько кадров.

Да, это его лекция – но вовсе не та, которую он взял в дорогу, а запись из тех, что можно приобрести в любом крупном книжном магазине.

– Чудеса! – буркнул он и вернул пленку на место.

Такое внимание к деталям было достойно восхищения.

– Обслуживание!

Засветилась панель:

– Да, сэр!

– У меня пропала одежда. Найдите.

– Ее взяла горничная, сэр.

– Я не просил горничную этого делать. Верните одежду.

После паузы девушку на экране сменил мужчина:

– Заказывать обслуживание в номерах не требуется, сэр. Гость «Нового века» получает все самое лучшее.

– Отлично, верните одежду, да пошевеливайтесь! У меня свидание с царицей Савской.

– Хорошо, сэр. – Изображение растаяло.

Криво усмехаясь, Гилеад обдумывал ситуацию. Теперь понятно, что он сделал самую опасную ошибку – недооценил противника, представшего в виде неприметного коротышки. Он позволил себя обмануть. Следовало поселиться где угодно, только не в «Новом веке». Пусть бы и в старом «Савое», хотя врагам ничего не стоило узнать, что прежде капитан Гилеад всегда останавливался в этом отеле, и устроить там такую же хитрую ловушку, как и в этом роскошном дворце.

Напрашивается вывод, что жить ему осталось недолго. И нужно использовать последние минуты, чтобы сообщить начальству, куда отправлены настоящие пленки. Затем, если он все-таки останется в живых, необходимо будет пополнить кошелек – денег в бумажнике, даже если его и вернут, слишком мало для каких-либо серьезных действий. И наконец, он должен послать донесение и завершить миссию, причем сделать это так, чтобы противник не увидел никакой связи между ним и микрофильмами.

Теперь ему уже не хотелось поскорее отделаться от Коротышки и Ко. Придуманный ими трюк восхищал своей простотой: чтобы лишить Гилеада возможности передвигаться, эти хитрецы умыкнули штаны. Интересно было бы узнать, кто еще противостоит ему, – тем более что этого требует задание.

Не дожидаясь, когда погаснет изображение на панели обслуживания в номерах, Гилеад застучал по буквенной клавиатуре коммуникатора. Возможно – нет, даже наверняка – используемый им код скремблирования повторится на всех коммуникаторах гостиницы – в этом случае на секретность передачи рассчитывать не приходится. Не важно: начальник разъединится и затем вызовет его другим шифром. Конечно, код вызова станции, до которой дозванивается Гилеад, будет раскрыт, но одна ретрансляционная станция – пустяковая жертва в игре со столь высокими ставками.

И вот кодированный вызов отправился – не в Нью-Вашингтон, а на выбранный Гилеадом ретранслятор.

Нет, не отправился. На экране возникло лицо девушки.

– Администрация «Нового века», сэр. Вы хотите воспользоваться скремблированием?

– Да.

– Прошу прощения, сэр. Аппаратура закрытой связи сейчас в ремонте. Я могу скремблировать ваше сообщение и отправить с главного коммуникатора.

– Спасибо, не надо. Я воспользуюсь открытым каналом.

– Весьма сожалею, сэр…

Существовал только один открытый канал связи с начальством, и прибегнуть к нему Гилеад мог только в случае полного провала. Это и был полный провал. Ну что ж…

Он набрал сообщение, отправил, подождал. Через некоторое время появилось лицо той же девицы.

– Очень жаль, сэр, номер не отвечает. Могу я вам помочь?

– Как насчет почтового голубя?

Он отключил экран.

Теперь ощущение холодка на затылке усилилось. Гилеад решил сделать все от него зависящее, чтобы врагам непросто было его убить. Порывшись в памяти, он попробовал связаться с газетой «Стар-таймс».

Никакого ответа.

Он позвонил в «Горн» – снова безуспешно.

Нет смысла биться головой об стенку. Ему не дадут поговорить ни с кем за пределами отеля. Гилеад нажал кнопку вызова коридорного, уселся в кресло и включил легкий массаж, чтобы хоть несколько мгновений понаслаждаться нежными прикосновениями. Вне всякого сомнения, в «Новом веке» лучшее механическое обслуживание в городе. Ванная была великолепна, это кресло – просто чудо. Свежие воспоминания об аскетизме Лунной колонии и сознание того, что этот массаж может оказаться последним в его жизни, усиливали удовольствие.

Раздвинулись дверные створки. Гилеад отметил, что вошедший примерно его роста. Брови у коридорного взлетели почти на дюйм, когда он увидел голого, точно вылущенная из раковины устрица, мужчину.

– Вам нужна компания?

Гилеад вскочил и двинулся к нему.

– Нет, дорогой, – ответил он, улыбаясь. – Мне нужен ты. – И тремя напряженными пальцами ткнул в солнечное сплетение.

Когда коридорный со стоном рухнул на пол, Гилеад стукнул его по шее ребром ладони.

Пиджак оказался узковат в плечах, а ботинки великоваты. Тем не менее через две минуты «капитан Гилеад» последовал за «Джоэлом Абнером» по тропе забвения, а из номера бодро вышел Джо, человек свободной профессии, временно работающий в гостинице и сожалеющий о том, что не смог оставить чаевые своему предшественнику.

Он неторопливо прошагал мимо пассажирских лифтов, уверенно направил по ложному пути какого-то постояльца, который обратился к нему с вопросом, и отыскал грузовой лифт. Рядом была дверь с надписью: «Быстрый спуск». Гилеад открыл ее и дотянулся до висевшего наготове ремня блока; не задерживаясь, чтобы пристегнуться, повис на нем и шагнул в пустоту. Прошло куда меньше времени, чем потребовалось бы для спуска в шахту на парашюте, и вот он уже поднимается с амортизационной подушки в подвале отеля, размышляя о том, что лунная гравитация черт-те что творит с мускулами ног.

Он покинул помещение, в котором приземлился, и двинулся в произвольном направлении, но при этом шел с таким видом, будто прибыл сюда по делу. Любой выход для него сгодится, а уж какой-нибудь он со временем отыщет.

Так он и бродил взад-вперед по громадной кладовой, а потом нашел ворота для грузовиков с продуктами.

Когда он приблизился на тридцать футов к воротам, те закрылись и раздался сигнал тревоги. Пришлось повернуть назад.

В одном из многих коридоров под гигантским отелем он наткнулся на двух полицейских и попытался проскользнуть мимо. Один из них вытаращился на него, потом схватил за руку:

– Капитан Гилеад!

Высвободиться не удалось.

– В чем дело?

– Вы капитан Гилеад.

– А ты моя тетушка Сэди. Отпусти руку, фараон.

Полицейский пошарил в кармане свободной рукой, достал записную книжку. Гилеад заметил, что другой офицер отошел на безопасное расстояние в десять футов и нацелил на него пистолет Маркхейма.

– Капитан Гилеад, – прогудел первый офицер, – вы обвиняетесь, на основании жалобы свидетеля, в том, что воспользовались фальшивым пятиплутоновым банкнотом около тринадцати часов сегодня в аптеке на Грэнд-Конкос. Настоятельно советуем не оказывать сопротивления и помалкивать. Следуйте за нами.

Обвинение может быть основательным или безосновательным, подумал Гилеад. Он не выяснил, что за деньги лежали в подменном бумажнике. Задержание его не пугало. Микрофильма при нем нет, а в обыкновенном полицейском участке, куда его доставят, не будет ничего более зловещего, чем жуликоватые начальники и тупые дежурные сержанты. В любом случае меньшее зло по сравнению с Коротышкой и Ко.

С другой стороны, ситуацию можно считать благоприятной лишь при условии, что полиция не обнаружила раздетого служащего гостиницы, не услышала его рассказа и не начала розыск.

Второй полицейский не приблизился ни на шаг и не опустил пистолет. Это обстоятельство делало все рассуждения чисто теоретическими.

– Ладно, пойду, – согласился Гилеад и возмущенно потребовал: – Нечего мне руку выкручивать!

Они поднялись на уровень земли и вышли на улицу; по пути второй полицейский ни на секунду не опустил пистолет. Гилеад расслабился и решил ждать. У тротуара стояла полицейская машина.

– Это ни к чему, – заявил Гилеад, – я лучше прогуляюсь. Ближайшее отделение за углом. Хочу, чтобы меня зарегистрировали в моем участке.

Он ощутил ломящий зубы холод, когда в него выстрелили из «маркхейма», покачнулся и упал лицом вниз.

Спустя некоторое время он очнулся, но еще не мог координировать движения. Его вытащили из машины и повели – или правильнее сказать «понесли» – по длинному коридору. Гилеад почти пришел в себя, но в памяти был провал. Его впихнули в какую-то комнату, дверь захлопнулась. Он выпрямился и огляделся.

– Привет, дружище, – обратился к нему звучный голос. – Подсаживайся к огню.

Гилеад моргнул, неторопливо опустился на стул и глубоко вздохнул. Его сильный организм быстро восстанавливался после разряда «маркхейма». Он был почти в норме.

Комната оказалась камерой – старомодной, почти примитивной. Передняя стена и дверь – из стальных прутьев, остальные стены – бетонные. Единственный предмет мебели, длинную деревянную скамью, занимал человек, который обращался к Гилеаду, – лет пятидесяти, богатырского телосложения; на лице с тяжелыми чертами застыло проницательно-доброжелательное выражение. Он лежал на спине, подложив под голову вместо подушки руки, с непринужденностью отдыхающего зверя. Гилеад видел его раньше.

– Здравствуйте, доктор Болдуин.

Человек уселся. Бросалась в глаза предельная экономность его движений.

– Я не доктор Болдуин. То есть не доктор, хотя моя фамилия Болдуин. – Он вгляделся в Гилеада. – Но тебя знаю – слушал некоторые твои лекции.

Гилеад поднял бровь:

– Человек, появившийся в «Обществе теоретической физики» без докторской степени, выглядел бы голым, а вы присутствовали на последнем собрании.

Болдуин радостно хмыкнул:

– Все понятно. Должно быть, там был мой кузен с отцовской стороны, Хартли М. – надутый индюк. Попытаюсь оправдать свою фамилию теперь, когда я с тобой познакомился, капитан. – Он протянул громадную руку. – Грегори Болдуин, для друзей Котелок Болдуин. Новые и подержанные вертолеты и их использование – только это и роднит меня с теоретической физикой. «Котелок Болдуин, король коптеров» – возможно, тебе попадалась на глаза моя реклама.

– Теперь, когда вы об этом сказали, припоминаю.

Болдуин достал из кармана визитную карточку.

– Возьми. За знакомство со стариной Хартли – десятипроцентная скидка. Могу продать «кертисс», совсем новый, прошлого года выпуска, – семейная машина без единой царапины.

Гилеад взял карточку и снова сел.

– Не сейчас, спасибо. Необычный у вас офис, мистер Болдуин.

Тот снова хмыкнул:

– На долгом веку чего только не случается, капитан. Я же не спрашиваю, как ты здесь оказался и почему на тебе этот обезьяний костюмчик. Называй меня Котелком.

– Ладно.

Гилеад встал и подошел к двери. Напротив камеры – голая стена без окон и дверей, поблизости никого не видно. Он посвистел, потом покричал – никакого ответа.

– Чего тебе не сидится, капитан? – мягко спросил Болдуин.

Гилеад повернулся. Его сокамерник спокойно раскладывал на скамье пасьянс.

– Хочу вызвать надзирателя и потребовать адвоката.

– Не трудись понапрасну. Лучше сыграем в картишки. – Болдуин пошарил в кармане. – У меня вторая колода есть – как насчет «русского банка»?

– Нет, спасибо. Мне нужно отсюда выбраться.

Гилеад снова закричал – и опять никакого ответа.

– Да не напрягай легкие, капитан, – посоветовал Болдуин. – Они придут, когда им заблагорассудится, и ни секундой раньше. Я-то знаю. Давай сыграем, так время быстрее идет.

Болдуин, кажется, смешал обе колоды. Гилеад видел, как он тасовал карты. Это жульничество его позабавило, и он решил сыграть – поскольку очевидна была правота сокамерника.

– Если тебе «русский банк» не по нраву, – продолжал Котелок, – вот другая игра, я ее освоил в детстве. – Он сделал паузу и уставился прямо в глаза Гилеаду. – Она и поучительна, и развлекательна, и при этом достаточно проста, надо только ухватить суть. – Он начал сдавать карты. – Двумя колодами лучше играть, потому что черные масти значения не имеют. Считаются только двадцать шесть красных карт из каждой колоды, вперед идут черви. Каждая карта соответствует своему положению в колоде следующим образом: туз червей – единица, король червей – тринадцать, туз бубен – четырнадцать, и так далее. Понятно?

– Да.

– А черные не считаются. Просто пустые места… промежутки. Сыграем?

– А правила-то какие?

– Первый кон – на интерес; ты все моментально поймешь. Следующий – на половину доли в «Атомном тресте» или на десять монет наличными. – Он перетасовал карты и быстро стал выкладывать их рядком, по пять карт в каждом. Закончив, произнес: – Мой ход – твой счет. Соображай.

Было очевидно, что Болдуин расположил красные карты в определенные группы, но Гилеад не понимал смысла комбинаций, а ставка была ни чересчур высокой, ни слишком низкой. Гилеад рассматривал карты, пытаясь угадать замысел сокамерника. Мухлюет? Вряд ли – это было бы слишком большой наглостью.

Вдруг Гилеада осенило, и карты отчетливо заговорили с ним. Он прочел:

ХОНИХ

МОГУТ

ХНАСХ

ВИДЕТ

ХСЛЫШ

То обстоятельство, что в ряду лежало всего пять красных карт, влияло на правописание, но смысл был ясен. Гилеад потянулся к картам.

– Кажется, я могу их побить. – Он достал мелочь, ранее принадлежавшую владельцу костюма. – Вот десять монет.

Болдуин смешал карты. Гилеад перетасовал, еще меньше прикидываясь, чем Болдуин, и выложил:

ВХЧЕМ

XXXXХ

ХТВОЯ

ИГРАХ

XXXXХ

Болдуин придвинул к нему деньги и сделал новый расклад.

– Ладно, пора мне отыгрываться.

Он выложил:

ЯXXXX

ХНАXX

ТВОЕЙ

СТРНЕ

XXXXХ

– Опять я в выигрыше, – радостно объявил Гилеад. – Продолжаем.

Он сгреб карты и повозился с ними:

XXXXХ

XXXXХ

ДОКЖИ

XXЭТО

XXXXХ

Болдуин прочел и сказал:

– Слишком уж вы умный. Давай карты. Он положил деньги и снова сделал расклад:

XXЯXX

ПОМГУ

XXXXХ

ВЫЙТИ

ОТСДА

– Надо было мне подснять, – посетовал Гилеад, подталкивая монетку. – Давайте-ка удвоим ставку.

Болдуин хмыкнул. Гилеад разложил:

ЧЕПХА

XXМНЕ

ТЮРМЕ

ЛУЧШЕ

XXXXХ

– Ну, больше тебе не везет! – воскликнул Болдуин. – Еще удвоим?

Следующая сдача. Болдуин ответил:

ХЭТОХ

ВОВСЕ

XXХНЕ

ТЮРМА

XXXXХ

XXXXХ

ВРЕШЬ

XXXXХ

ДРУГХ

XXXXХ

XXЭТО

ОТЕЛЬ

НОВЫЙ

XXВЕК

XXXXХ

Пока Гилеад перетасовывал карты, он обдумывал полученную информацию. Он готов был поверить в то, что его прячут в «Новом веке». В самом деле, мыслимо ли, чтобы враги позволили двум обыкновенным фараонам посадить его в обычную городскую каталажку? Если только эта каталажка у них не под контролем, как и отель. Тем не менее доверять Болдуину опасно. Слишком велика вероятность, что это подсадка.

Перестановки предлагали шесть ситуаций, только одна из которых делала приемлемой помощь Болдуина в побеге. Причем как раз эта ситуация была наименее вероятна.

Тем не менее, хотя Гилеад считал Болдуина лжецом и опасался ловушки, он решил в порядке эксперимента согласиться. Статичная ситуация не дает ему никаких возможностей, динамичная же – любая динамичная ситуация – может повернуться так, что он останется в выигрыше. Но требуется дополнительная информация.

– Эти карты прилипчивы, как карамель, – пожаловался он. – Ты еще дашь своим денежкам побегать туда-сюда?

– Идет.

Снова выложил карты Гилеад:

XXXXХ

ПОЧМУ

XXЯXX

ХТУТХ

XXXXХ

– Чертовски тебе фартит, – покачал головой Болдуин и ответил:

ФИЛМЫ

УШЛИХ

ХДОXX

ТВОГО

ПРВЛА

Гилеад собрал карты. Он был готов сдавать, когда Болдуин сказал:

– Ну все, урок окончен. – (В коридоре послышались шаги.) – Удачи тебе, приятель, – добавил сокамерник.

Болдуин знает о микрофильмах, и у него есть десятки способов сообщить, что он принадлежит к организации Гилеада. Ни одним из этих способов он не воспользовался. Либо он подсажен противником, либо принадлежит к некой третьей стороне.

Что еще важнее, тот факт, что Болдуину известно о фильмах, доказывает истинность его утверждения: это не тюрьма. Из чего следует печальный вывод: у Гилеада нет ни единого шанса уйти отсюда живым. Шаги, приближающиеся к камере, могут отстукивать последние секунды его жизни.

Теперь он понимал: необходимо было сообщить, куда отправлены фильмы, прежде чем войти в «Новый век». Но Шалтай-Болтай уже свалился со стены, энтропия растет всегда – а пленки должны быть доставлены.

Шаги звучат уже совсем рядом.

Болдуин, возможно, выберется отсюда.

Но кто такой Болдуин?

Размышляя, Гилеад тасовал карты. Но не довел дело до конца; одно движение – и заложенное в колоду сообщение пропадет. С потолка спустился паук и уселся на руку сокамернику. Вместо того чтобы смахнуть и раздавить его, тот с крайней осторожностью приставил ладонь к стене, чтобы паук мог спуститься на пол.

– Держись от нас подальше, малявка, – сказал он ласково, – пока на тебя не наступил большой дядя.

Этот инцидент, казалось бы пустяковый, укрепил решение Гилеада и изменил судьбу планеты. Он встал и вручил колоду Болдуину.

– Я тебе должен десять шестьдесят, – заявил он. – Запомни хорошенько – а я погляжу, кто к нам пожаловал.

Шаги прекратились у самой двери.

Пришли двое, одетые не полицейскими и не надзирателями: маскарад закончился. Один благоразумно встал позади, с «маркхеймом» на изготовку, второй отпер дверь.

– К стене, толстяк, – приказал он. – Гилеад, на выход. И чтоб без шуток, не то зубы вышибу, когда мы тебя заморозим, – просто для забавы.

Болдуин прижался к стене, Гилеад медленно вышел. Он готов был воспользоваться малейшей возможностью, но тот, который командовал, сразу отступил, чтобы стоять между узником и человеком с «маркхеймом».

– Иди вперед, медленно, – приказал он.

Гилеад подчинился, беспомощный при всех этих предосторожностях; нельзя было ни бежать, ни драться.

Когда все ушли, Болдуин вернулся на скамью. Он начал сдавать карты, будто собирался играть в одиночку. Вскоре собрал их точно в том же порядке, в каком их оставил Гилеад, и положил в карман.

Он прочитал:

СОБЩИ

ХФБСБ

XXXXХ

ПОЧТА

ЧИКАГ

Двое охранников привели Гилеада в комнату и заперли за ним дверь, а сами остались снаружи. Он стоял у большого окна с видом на город и реку; симметрично этому пейзажу, слева, стену занимало изображение лунной местности, весьма убедительное и по цвету, и по глубине. Перед Гилеадом стоял помпезный начальственный письменный стол. Эти детали он воспринимал краем сознания: его внимание сосредоточилось на особе, которая сидела за столом. Она была старая, но не дряхлая, хрупкая, но не беспомощная. Глаза живые, выражение лица безмятежное. Полупрозрачные, хорошо ухоженные руки заняты вышиванием на пяльцах.

На столе перед ней лежали две капсулы для пневматической почты, пара туфель и грязные остатки одежды и пластика от несессера.

Она подняла голову и спросила высоким приятным сопрано, подходящим для пения религиозных гимнов:

– Как поживаете, капитан Гилеад?

Он поклонился.

– Хорошо, благодарю вас. А вы, миссис Кейтли?

– О, да вы меня знаете!

– Вы могли бы прославиться уже одними благотворительными делами.

– Какая галантность! Капитан, не хочу отнимать ваше время. Надеюсь, что удастся вас освободить, не поднимая шума, но, – она указала на капсулы, – вы же понимаете, что прежде мы должны получить кое-какие сведения.

– О чем вы?

– Полно, полно, капитан. Вы же отправили три посылки. Эти две – только для отвода глаз, а третья еще не дошла до места назначения. Возможно, адрес был написан небрежно и ее задержала сортировочная машина. Если так, мы ее вскоре получим. Но кажется более вероятным, что вы нашли какой-то способ изменить адрес, – да практически мы в этом убеждены.

– Или, возможно, я подкупил вашего коридорного.

Она покачала головой:

– Мы его тщательно проверили, прежде чем…

– Прежде чем он умер?

– Капитан, не будем отвлекаться от темы. Я должна знать, куда вы отправили третью капсулу. Вас нельзя загипнотизировать обычными средствами: у вас благоприобретенный иммунитет к гипнопрепаратам. Ваша терпимость к боли – за порогом бессознательного состояния. Все это уже испытывалось на вас раньше, иначе вы не выполняли бы работу, которую вам поручают. Я не стану причинять проблемы себе и вам, обращаясь к этим методам. И все же мне нужна капсула. Ваша цена?

– Вы допускаете, что у меня есть цена?

Она улыбнулась:

– Если старая поговорка в отдельных случаях неверна, история их не зарегистрировала. Будьте же разумны, капитан. Несмотря на вашу несомненную стойкость к обычным формам допроса, есть способы разрушить – или изменить – человеческий характер настолько, что человек станет сговорчивым; этим способам мы научились у комиссаров. Но они требуют времени, а женщина моего возраста не может долго ждать.

Гилеад с убежденным видом солгал:

– Дело вовсе не в вашем возрасте, мэм, и вы это прекрасно знаете. Если не получите капсулу немедленно, то не получите никогда.

Он надеялся – более того, страстно желал, – чтобы Болдуин догадался посмотреть карты и обнаружить его сообщение… и действовать согласно ему. Если у Болдуина ничего не получится и Гилеад умрет, капсула застрянет в отделе невостребованных писем на почте и в свое время будет уничтожена.

– Вероятно, вы правы. Тем не менее, капитан, я воспользуюсь методами, применявшимися в свое время к кардиналу Миндсенти, если вы будете упорствовать. Предлагаю десять миллионов плутонов.

Гилеад понимал, что она не блефует. Он перебрал в уме средства, при помощи которых связанный по рукам и ногам человек может без посторонней помощи покончить с собой.

– Десять миллионов плутонов – и нож в спину? – ответил он вопросом. – Будем же практичными.

– Вы получите убедительные гарантии до того, как заговорите.

– Даже если так, это не моя цена. Вы-то стоите по крайней мере пятьсот миллионов.

Она наклонилась вперед:

– Вы мне нравитесь, капитан. Вы сильный человек. Я старая женщина, наследников у меня нет. А что, если вам стать моим партнером – и даже преемником?

– Журавль в небе!

– Нет, нет! Я не кривлю душой. Мой возраст и пол не позволяют активно обслуживать себя самой, я должна полагаться на других. Капитан, я так устала от неэффективных инструментов, от людей, которые позволяют добыче ускользать у них из-под самого носа! Вообразите только! – Она сделала короткий злобный жест, как бы захватывая что-то когтями. – Мы вдвоем могли бы многого добиться, капитан. Вы мне нужны!

– Но вы-то мне не нужны, мэм. И я ваше предложение не принимаю.

Ничего на это не ответив, она нажала кнопку на столе. Слева отворилась дверь, вошли двое мужчин и девушка. Гилеад узнал официанточку из аптеки на Грэнд-Конкос. Ее раздели догола, что показалось ему излишним: под ее рабочей формой невозможно было спрятать оружие.

Как только девушка оказалась в комнате, она начала энергично выражать протест на самых доступных ей высоких нотах, употребляя лексикон, не свойственный ни ее возрасту, ни ее полу, – это было истерическое извержение таламуса, подобное извержению вулкана.

– Тихо, дитя!

Взглянув на миссис Кейтли, девушка замолкла. Она вдруг осознала свою наготу, отчего стала выглядеть еще более юной. Кожа покрылась мурашками, покатилась слезинка, оставляя белый след на испачканной щеке, и остановилась на губе. Девушка слизнула ее и всхлипнула.

– В течение короткого промежутка времени, когда вы находились вне нашего контроля, – обратилась к Гилеаду миссис Кейтли, – эта особа дважды виделась с вами. Поэтому мы допросим ее.

– Она знает не больше, чем золотая рыбка, – покачал головой Гилеад. – Но валяйте – пять минут гипноза вас убедят.

– Ну уж нет, капитан! Гипноз не всегда бывает надежным, и он точно не подействует, если официантка принадлежит к вашей организации. – Она дала знак одному из мужчин, сопровождавших девушку; тот подошел к шкафу и открыл его. – Я старомодна, – продолжала пожилая женщина, – поэтому больше доверяю простой механике, чем этим новейшим клиническим процедурам.

Гилеад увидел приспособления, которые мужчина доставал из шкафа, и кинулся к нему.

– Прекратите! – воскликнул он. – Вы же не можете…

Он только сильно расшиб нос.

Мужчина не обратил на него никакого внимания. Миссис Кейтли сказала:

– Простите меня, капитан. Я должна была вас предупредить, что тут не одна комната, а две; я ими пользуюсь для трудных переговоров. Их разделяет всего-навсего стекло, но это особое стекло… Не стоит себя травмировать, пытаясь пробиться к нам.

– Минутку!

– Да, капитан?

– Ваше время истекает. Освободите эту девушку и меня сейчас же. Да будет вам известно, несколько сот человек обыскивают город. Это здание разберут панель за панелью, но найдут меня.

– Весьма сомневаюсь. Человек, отвечающий описанию вашей внешности до последней мелкой детали, занял место в ракете, отлетающей в Южную Африку, через двадцать минут после того, как вы зарегистрировались в отеле «Новый век». У него были все ваши удостоверения. Он не долетел до Южной Африки, но обстоятельства его исчезновения указывают скорее на дезертирство, чем на несчастный случай или самоубийство.

Гилеад оставил эту тему.

– Чего вы хотите достичь надругательствами над ребенком? Все, что знает девочка, известно и вам. Уж конечно, вы не допускаете и мысли, будто мы способны доверять таким, как она!

Миссис Кейтли растянула губы в улыбке:

– Если откровенно, я не собираюсь ничего узнавать у нее. Я хочу узнать кое-что у вас.

– Понятно.

Старший из мужчин вопросительно взглянул на начальницу, она жестом велела начинать. Девушка в полной оторопи смотрела на оборудование, которое устанавливали ее конвоиры.

Вскоре мужчины приступили к делу.

Несколько мгновений девушка кричала. Затем все прекратилось – она потеряла сознание.

Ее привели в чувство и поставили на ноги. Она покачивалась, оцепенело глядя на свои руки, изуродованные навсегда, не пригодные даже для той примитивной работы, которыми они привыкли заниматься. Кровь струилась с запястий на кисти и падала на пластиковый брезент, предусмотрительно расстеленный на полу вторым мужчиной.

Гилеад молчал и не двигался. Он хорошо понимал, что капсула, которую хочет получить противник, содержит материалы, касающиеся миллионов человеческих жизней; так что о спасении одной девушки даже вопрос не стоит. Впрочем, вопрос этот все же стоял, он тревожил глубинную, первобытную часть сознания, но Гилеад почти машинально отключил ее. Сейчас работали только передние доли мозга.

Он тщательно запомнил лица, строение черепов и фигуры мужчин и отправил эти данные под гриф «для личного пользования». Затем незаметно перенес внимание на пейзаж за окном. Гилеад уже рассмотрел его во время разговора с миссис Кейтли, а теперь решил прибегнуть к помощи эксплицитной памяти. Он мысленно сместил точку наблюдения к самому окну и, проанализировав «увиденное», решил, что находится на девяносто первом этаже отеля «Новый век», приблизительно в ста тридцати метрах от северной его оконечности. Это уже были сведения «для служебного пользования».

Когда девушка умерла, миссис Кейтли покинула комнату, не сказав Гилеаду ни слова. Мужчины завернули в брезент изувеченный труп и последовали за ней. Вскоре двое охранников вернулись и, пользуясь прежним безотказным методом, отвели пленника в камеру.

Как только они ушли и сидевший спиной к стене Котелок Болдуин смог оставить свою позицию, он подошел и похлопал Гилеада по плечу.

– Эй, друг! Уж как я рад твоему возвращению! Решил, что тебе конец, и здорово струхнул. Крепко досталось?

– Нет, мне ничего не сделали, только задали несколько вопросов.

– Счастливчик. Среди копов хватает психов, с такими лучше не оставаться с глазу на глаз. А как насчет адвоката, разрешили его вызвать?

– Нет.

– Значит, они с тобой еще не закончили. Вот увидишь.

Гилеад сел на скамью:

– А ну их к дьяволу! Может, перекинемся в картишки?

– Не возражаю. Чувствую, мне повезет.

Болдуин вытащил двойную колоду, провел пальцем по обрезу. Гилеад взял карты и сделал то же самое. Отлично! Они лежали в том же порядке, в каком он их оставил. Он снова провел большим пальцем по обрезу – так и есть, даже черные «пустышки» в той же последовательности. Очевидно, Котелок просто сунул колоду в карман, не подозревая, что там скрыто сообщение от Гилеада. Наверняка Болдуин не оставил бы ее в прежнем виде, если бы прочел. Гилеад с большим облегчением позволил себе так считать – по той причине, что остался в живых.

Он перетасовал и разложил карты. Первая комбинация гласила:

XXXXХ

БЕЖАТ

СЕЧАС

XXXXХ

ХЖЕXX

– Вот это да! – воскликнул Болдуин. – Продолжаем.

XXТЫХ

XXЧТО

XXXXХ

РАСКО

ЛОЛСЯ

– Сдаю, – объявил Гилеад и выложил:

XXНЕТ

XXНОХ

XXXXХ

ДАВАЙ

БЕЖИМ

– Слишком уж тебе везет, – досадовал Болдуин. – Вот что, давай-ка удвоим и ставки, и расклад. Надо же мне вернуть денежки.

Затем он выложил:

XXXXХ

ЗНАЧТ

XXТЫХ

XXXXХ

XXИМХ

НУЖЕН

XXXXХ

ЖИВЫМ

ИМИТР

ДРАКУ

– Не очень-то это тебе прибавило, да? – откомментировал Гилеад и начал собирать карты.

– Забавно это смотрится, когда кто-то все время выигрывает, – проворчал Болдуин, ощупывая Гилеада недобрым взглядом. И вдруг схватил его за запястье. – Так я и знал! – заорал он. – Ах ты, чертов шулер!..

Гилеад вырвал руку:

– Ты что несешь, жирная скотина?!

– Поймал тебя! Поймал! – Котелок схватил его снова, они покатились по полу.

Гилеад обнаружил, что этот дородный, нескладный человек чрезвычайно искусен в любом виде нечестной борьбы и при этом умеет убедительно ее симулировать, ничуть не вредя своему противнику. Когда он захватывал нерв, его пальцы сжимали плоть в дюйме от нервного сплетения; удары коленом приходились в мышцы и бедра, а не в пах.

Болдуин провел захват за голову – Гилеад поддался, но затем выкрутился. Великан ударил открытой ладонью в подбородок, а не в адамово яблоко и снова принялся «душить».

В коридоре раздались быстрые шаги.

Гилеад бросил взгляд на дверь, за которой остановились охранники. Раструб «маркхейма» был слишком широк, чтобы стрелять сквозь ячейку стальной сетки, – луч был бы частично поглощен, частично отражен металлом. Надзиратели колебались, – очевидно, у них не было «умиротворяющих» гранат. Наконец старший решился и отпер дверь, в то время как вооруженный «маркхеймом» отступил назад, чтобы прикрывать напарника.

Болдуин будто не заметил их; он не прекращал осыпать Гилеада ругательствами и ударами. Когда первый охранник подошел чуть ли не вплотную, Котелок внезапно шепнул сокамернику на ухо:

– Зажмурься! – и так же внезапно откатился в сторону.

Даже сквозь веки Гилеад ощутил сильнейшую вспышку. Миг спустя послышался глухой треск; он открыл глаза и увидел, что первый охранник лежит на полу, его голова повернута под неестественным углом к телу.

Второй охранник тряс головой, трясся и «маркхейм» в его руке. Болдуин, пригнувшись, двинулся к нему. Ослепленный надзиратель услышал и выстрелил на слух, но заряд прошел над головой Болдуина.

Великан кинулся на охранника, оба упали. Снова раздался треск ломаемых костей, и появился еще один труп. Болдуин встал и нацелил «маркхейм» в сторону коридора.

– Как глаза, приятель? – спросил он заботливо.

– В порядке.

– Тогда забери охладитель.

Гилеад забрал «маркхейм». Болдуин побежал в тупиковый конец коридора, где было окно, выходившее в город. Окно не открывалось, и за ним не было «вертолетной ступеньки». Котелок помчался назад.

Гилеад в эти секунды перетасовывал в уме открывшиеся возможности. События разворачивались по плану Болдуина, не по его. Благодаря посещению допросной миссис Кейтли он теперь ориентировался в пространстве. Коридор и поворот налево приведут к скоростному лифту. Очутившись в подвале, вооруженный «маркхеймом», он, конечно же, сможет пробиться наружу – вместе с Болдуином, если тот пойдет за ним. Если же нет – что ж, слишком многое поставлено на карту.

Болдуин уже был в камере.

– Пошли! – позвал его Гилеад.

В коридоре из-за поворота высунулась чья-то голова, он выстрелил, и владелец головы рухнул на пол.

– С дороги, приятель! – прокричал Болдуин.

Он вытащил тяжелую скамью, на которой они «играли» в карты, и устремился с ней по коридору прямо к запертому окну, набирая скорость с каждым шагом.

Импровизированный таран тяжело ударил в окно. Пластик выгнулся и лопнул, точно мыльный пузырь. Скамья прошла насквозь и исчезла из виду, а Болдуин опустился в проеме на четвереньках; под его подбородком было сто футов пустоты.

– Эй, друг! – прокричал он. – Давай сюда! Живо!

Гилеад бросился к нему, по пути выстрелив раза два. Он все еще не понимал, как Болдуин собирается покинуть здание, но великан уже доказал, что обладает находчивостью и изобретательностью. И не только.

Болдуин сунул в рот пальцы и свистнул, затем помахал рукой. Грубо нарушая правила уличного движения, от вечернего транспортного потока отделился вертолет, снизился над переулком и приблизился к окну. Он завис на минимально достаточном расстоянии, чтобы не повредить лопасти. Летчик отворил дверцу, в воздухе зазмеилась веревка, которую поймал Котелок. С невероятной быстротой Болдуин привязал конец к ручке поляризатора окна, затем схватил «маркхейм».

– Ты первый, – приказал он. – Быстрее!

Гилеад опустился на колени и ухватился за веревку, летчик сразу увеличил обороты винта и наклонил машину. Веревка натянулась, Гилеад повис на ней всей своей тяжестью и двинулся к вертолету. Летчик подал ему руку, другой рукой он продолжал управлять машиной, как опытный наездник – умелой лошадью.

Вертолет просел, Гилеад повернул голову и увидел, как к нему подбирается Болдуин, точно жирный паук по паутине. Пока он помогал великану, летчик перерезал веревку. Машина снова просела – и скользнула прочь.

В разбитом окне уже стояли люди.

– Газу, Стив! – приказал Болдуин.

Заработали концевые реактивные насадки, еще сильнее наклонился ротор, и вертолет по дуге умчался прочь. Летчик приноровил скорость к уличному движению и спросил:

– Куда?

– Домой. И ребятам скажи, чтобы тоже возвращались. Хотя не надо, ты и так занят – я сам им скажу.

Болдуин взгромоздился на второе пилотское сиденье, надел гарнитуру на голову и расположил микрофон возле рта. Летчик встроил машину в уличный поток, дал задание автопилоту и раскрыл иллюстрированный журнал.

Вскоре Болдуин оставил рацию и вернулся в салон.

– Нужно иметь много вертолетов, чтобы в нужное время один наверняка оказался поблизости, – небрежно пояснил он. – К счастью, у меня их хватает. Да, кстати, это Стив Хэллидей. Стив, познакомься с Джо. Джо, как твоя фамилия?

– Грин, – ответил Гилеад.

– Здрасьте, – бросил пилот и опять уткнулся в журнал.

Гилеад обдумывал ситуацию. Не было уверенности, что та улучшилась. Котелок, кем бы он ни был на самом деле, конечно же, не просто торговец подержанными вертолетами, и ему известно о пленках. Этот парень, Стив, выглядит безобидным юным экстравертом, но ведь и сам Котелок с виду изрядный увалень. Удастся ли одолеть их обоих? Гилеад вспомнил виртуозность Болдуина в борьбе без правил и отказался от этой мысли. Может, великан и вправду на его стороне, целиком и полностью. До него доходили слухи, что у Департамента не один корпус оперативников, и не было никаких доказательств того, что он сам находится на высшем уровне.

– Котелок, – обратился он, – ты не мог бы подкинуть меня до аэродрома? Я чертовски спешу.

Болдуин окинул его взглядом.

– Как скажешь. Но я думал, ты захочешь сменить эти шмотки. Бросаешься в глаза, что твой проповедник на мальчишнике. А с деньгами у тебя как?

Гилеад на ощупь пересчитал мелочь в кармане пиджака. Человек без денег выглядит подозрительно.

– Долго лететь?

– Минут десять.

Гилеад снова подумал об умении Котелка драться и решил, что рыба в воде не промокнет.

– Хорошо.

Он откинулся назад и полностью расслабился. Через некоторое время снова повернулся к Болдуину:

– Кстати, а как ты ухитрился пронести световую гранату?

Котелок хмыкнул:

– Я такой здоровый, Джо, – очень большую поверхность приходится обыскивать. – Он хихикнул. – Помрешь со смеху, если скажу, где она была спрятана.

Гилеад сменил тему разговора:

– И вообще, как тебя угораздило туда попасть?

Болдуин сделался серьезным:

– Это длинная и сложная история. Навести меня, когда не будешь так сильно спешить, и я расскажу.

– Я так и сделаю. Скоро.

– Отлично. Может, я все-таки тебе всучу подержанный «кертисс».

Прозвучал сигнал автопилота, Стив отложил журнал и посадил машину на крышу дома Болдуина.

Тот сдержал обещание. Отвел Гилеада в свои апартаменты, послал за одеждой, которую доставили моментально, и вручил такую пачку банкнот, что хватило бы набить подушку.

– Можешь вернуть по почте, – сказал он.

– Верну лично, – пообещал Гилеад.

– Прекрасно. Будь осторожен на улицах, наверняка там шастают наши друзья.

– Буду.

Гилеад тронулся в путь небрежной походкой, будто он заходил к Болдуину по делу, но чувствовал себя куда менее уверенно, чем обычно. Болдуин оставался для него загадкой, а в своих профессиональных делах Гилеад терпеть не мог загадок.

В вестибюле дома нашлась кабинка с телефоном. Гилеад позвонил по скремблированному каналу, но не на ту ретрансляционную станцию, которой пытался воспользоваться ранее. Он назвал оператору код своей кабинки и велел ответный вызов тоже пустить по закрытому каналу. Через несколько минут он уже разговаривал со своим начальником в Нью-Вашингтоне.

– Джо! Куда ты запропал?!

– Потом, шеф. Выслушайте.

Из предосторожности пользуясь ведомственным устным кодом, он сообщил, что пленки лежат в Чикаго, в абонентском ящике 1060, и предложил немедленно их изъять.

Начальник отошел от экрана, потом вернулся.

– Сделано. Ну, так что с тобой случилось?

– Потом, шеф, потом. Тут кругом мои друзья, которым не терпится меня прикончить. Заде́ржите меня хоть на минуту – и я обзаведусь дыркой в голове.

– Ясно. Доставь сюда свою голову, и немедля. Мне нужен полный отчет, жду тебя.

– Хорошо. – Гилеад отключился и вышел из кабинки.

На душе у него полегчало, он испытывал удовлетворение, какое бывает после успешного завершения тяжелой работы. Он даже был не прочь встретить кого-нибудь из «друзей» и отвесить ему заслуженного пинка.

Но «друзья» его разочаровали. Он преспокойно занял место в трансконтинентальной ракете и проспал весь путь до Нью-Вашингтона.

Одним из многочисленных секретных маршрутов Гилеад добрался до Федерального бюро службы безопасности. После сканирования тела и проверки голоса его впустили в кабинет шефа. Бонн поднял голову.

Гилеад игнорировал недовольную мину: для шефа хмуриться было обычным делом.

– Агент Джозеф Бриггз, три-четыре-ноль-девять-семь-два, явился для отчета о выполнении задания, сэр, – сказал он ровным голосом.

Бонн повернул рычажок у себя на столе на «запись», другой – на «секретно».

– Ах, ты явился, вот как?! Идиот безмозглый! Да как ты посмел тут показаться?

– Полегче, шеф. В чем дело-то?

С полминуты Бонн молча курил, потом сказал:

– Бриггз, туда отправились двенадцать лучших агентов – а ящик был пуст. Абонентский ящик номер десять-шестьдесят, Чикаго, ишь ты! Где эти пленки? Это что, уловка? Они при тебе?

Гилеаду-Бриггзу понадобилось несколько мгновений, чтобы отойти от шока.

– Нет. Я их отправил из почтового отделения на Грэнд-Конкос по адресу, который вы только что назвали. – Подумав, он добавил: – Машина могла их отбраковать. Мне пришлось от руки писать машинные символы.

Бонн моментально подобрел, как будто у него появилась надежда. Он тронул кнопку на столе и сказал:

– Каррутерс! Проверь-ка отбраковку по маршруту Бриггза. – Подумал и добавил: – Возможно, первый символ машина приняла, но он был ошибочным. Лучше это делать одновременно, так что поднимай всех агентов. После этого попробуйте комбинации символов, по два разом, потом по три, и так далее. – Он отключился.

– Это значит проверить все почтовые адреса континента, – мягко сказал Гилеад. – Нереально.

– Но необходимо! Слушай, ты хоть представляешь, насколько важны пленки, которые были у тебя в руках?

– Так точно. Передавая их мне, директор на Лунной базе объяснил.

– Ты действовал так, будто тебе это непонятно. Потерял самое важное из всего, что может иметь наше или чужое государство, – абсолютное оружие. А теперь стоишь тут и хлопаешь глазами, будто забыл, куда засунул пачку сигарет.

– Оружие? – не согласился Гилеад. – Я бы не назвал так эффект «новой», разве что вы относите самоубийство к категории оружия. И я вовсе не считаю, что потерял его. Как агент, действующий в одиночку и получивший задание не допустить, чтобы объект попал в чужие руки, я употребил все средства, доступные мне в условиях крайней спешки, чтобы его сохранить. Сделал все, что было в моих силах. Меня выследили какие-то негодяи…

– Ты не должен был этого допустить!

– Согласен. Но это случилось. Я не имел поддержки и не надеялся остаться в живых. А потому пришлось защитить груз способом, который не имел отношения к моему выживанию.

– Но ты выжил – ты же тут стоишь!

– Я выкрутился не самостоятельно и не с вашей помощью, уж поверьте. Вам бы следовало хорошенько меня прикрывать. Если помните, это ваш приказ, чтобы я действовал в одиночку.

Бонн еще больше помрачнел.

– Так было необходимо.

– Ах вот как? В любом случае не понимаю, почему такая суматоха. Или пленки найдутся, или они потеряны – и будут уничтожены, как невостребованная почта. Тогда я отправлюсь на Луну и получу другие микрофильмы.

– Этого ты сделать не сможешь, – резко возразил шеф.

– Почему же?

Бонн долго колебался.

– Было всего два комплекта. Ты получил оригиналы, их надлежало поместить в сейф архива. Второй комплект надлежало уничтожить, как только станет известно, что первый в безопасности.

– И в чем же просчет?

– Ты не понимаешь важности всей процедуры. Каждая бумажка, каждый рабочий черновик, каждая звукозапись были уничтожены, когда изготовили эти пленки. Всех инженеров и лаборантов загипнотизировали. Целью было не только скрыть результаты, но и стереть любые упоминания о самом факте исследований. Во всей системе не найдется и десятка людей, которые вообще слыхали о существовании эффекта «новой».

У Гилеада было иное мнение по этому поводу, основанное на недавнем опыте, но им он не поделился.

Бонн продолжал:

– Секретарь не оставлял меня в покое, требовал сообщить ему, когда будут упрятаны оригиналы. Он так настаивал, так сердился! Когда ты позвонил, я сказал ему, что фильмы в безопасности и он сможет их получить через несколько минут.

– Ну так что?

– Ты что, не понимаешь, дурень? Он же моментально отдал приказ уничтожить копии.

Гилеад присвистнул:

– То есть он спустил курок раньше времени?

– Он это совсем не так сформулирует. Не забывай, что на него постоянно давил президент. Он скажет, что это я спустил курок раньше времени.

– А вы так и сделали.

– Нет, это сделал ты. Кто сказал мне, что пленки в том ящике?

– Вот уж нет! Я сказал, что я их туда отправил.

– Нет, ты сказал не так.

– Воспроизведите запись.

– Нет никакой записи! Приказ президента: не записывать ничего, что имеет отношение к операции.

– Вот как? Почему же вы записываете сейчас?

– Потому, – резко ответил Бонн, – что кто-то будет расплачиваться и я не хочу оказаться этим несчастным.

– Вы намекаете, – медленно произнес Бриггз, – что это буду я?

– Разве я так сказал? Может, расплатится секретарь.

– Если покатится его голова, то и ваша тоже. Нет, вы оба надеетесь подставить меня. Но все-таки советую сначала выслушать мой отчет. Он может повлиять на ваши планы. У меня для вас новости, шеф.

Бонн забарабанил по столу.

– Валяй. Лучше бы они были хорошими.

Бесстрастным голосом Гилеад изложил все события, как они отпечатались в его цепкой памяти, – от получения фильмов на Луне до возвращения в бюро. Бонн нетерпеливо слушал.

Когда Гилеад закончил, шеф поднялся и заходил взад-вперед по комнате. Наконец он сказал:

– Бриггз, я в жизни не слыхал такой фантастической лжи. Толстяк-картежник! Подмененный бумажник! Украденная одежда! И миссис Кейтли… Миссис Кейтли – одна из сильнейших опор нашей администрации! Ты разве не знаешь?

Гилеад ничего на это не ответил. Бонн продолжал:

– Теперь я скажу, что случилось на самом деле. До момента посадки в Пьедатере твой отчет правдив…

– Откуда вы знаете?

– Естественно, тебя сопровождали. Ты же не думаешь, что в таком деле я положился бы на одного человека?

– Почему же мне не сказали? Я бы обратился за помощью и избавил себя и вас от неприятностей.

Бонн оставил его слова без ответа.

– Ты отделался от гостиничного агента, зашел в аптеку, затем направился к зданию почты. На Грэнд-Конкос не было никакой драки по той простой причине, что никто тебя не преследовал. На почте ты послал три капсулы, одна из которых могла содержать, а могла и не содержать пленки. Оттуда ты пошел в отель «Новый век», покинул его двадцать минут спустя и сел в ракету, следующую в Кейптаун. Ты…

– Минутку, – перебил Гилеад. – Как же я мог это сделать – и теперь оказаться тут?

– А-а? – Бонн, кажется, смешался. – Это просто детали, ведь ты опознан. Для тебя было бы гораздо лучше, если бы ты остался в ракете. – Начальник бюро всмотрелся в голубую даль. – И если бы мы официально это признали. Не повезло тебе, Бриггз, очень не повезло. Ты не провалил задание – ты продался!

Гилеад хладнокровно смотрел на него:

– Вы предпочитаете такое объяснение?

– Пока нет. Вот почему лучше признать, что ты остался в ракете – пока все не прояснится…

Гилеаду не нужно было делать сложные расчеты, чтобы понять, какое будет принято решение, когда «все прояснится». Он вынул из кармана блокнот, что-то быстро написал, оторвал листок и вручил его Бонну.

«Немедленно слагаю с себя обязанности».

Далее следовала подпись, отпечаток большого пальца, дата и час.

– Пока, шеф, – попрощался он и повернулся к выходу.

– Стой! – взревел Бонн. – Бриггз, ты арестован.

Он шагнул к столу. Гилеад нанес ему удар по дыхательному горлу, потом еще один – в живот. Убедился, что Бонн вырубился надолго. Осмотрев стол, он нашел аптечку с отключающим сознание препаратом и сделал Бонну подкожную инъекцию около родинки на спине, чтобы замаскировать место укола. После чего вернул аптечку в ящик стола, стер магнитофонную запись последнего разговора и даже скрип двери, оставил сигнал включенным на «секретно» и «не беспокоить» и выбрался из бюро другим, потайным ходом.

Он отправился на ракетодром, приобрел билет до Чикаго. Ждать надо было двадцать минут. Гилеад сделал ряд мелких покупок, предпочитая машинам живых клерков, чтобы видели его лицо. Когда объявили посадку на чикагский рейс, он направился к кораблю вместе с другими пассажирами.

У внутренних ворот, немного не доходя до платформы с весами, он стал частью толпы, которая состояла из провожающих. Помахал кому-то отошедшему от весов, улыбнулся, покричал: «До свидания!» – покорно дал толпе увлечь себя назад от закрывающихся ворот, выбрался из толпы и юркнул в мужской туалет. Там в его внешности появились заметные перемены. Что еще важнее, изменились его движения.

Мелкая незаконная сделка в салоне рядом с агентством по найму персонала обеспечила его рабочей карточкой. Еще через пятьдесят пять минут он пустился в путь по стране как Джек Гиллеспи, грузчик и помощник водителя дизельного грузовика.

Неужели он действительно настолько скверно адресовал капсулу, что почтовый автомат ее забраковал? Он заставил наклейку, которую сделал в аптеке, возникнуть в его мозгу и добился, чтобы она стала такой же отчетливой, как пробегающий мимо пейзаж. Нет, символы были правильными и четкими, машина должна была их принять.

Не могла ли машина отбросить капсулу по другой причине, скажем, из-за того, что ярлычок приклеился «вверх ногами»? Да, но надпись, сделанная от руки, заставила бы почтового клерка вернуть посылку назад в желоб. Одна такая задержка не продлится и десяти минут даже в час пик. Даже при пяти задержках капсула должна был попасть в Чикаго больше чем за час до того, как Гилеад позвонил Бонну.

Предположим, наклейка совсем отвалилась, в таком случае капсула пришла бы туда, куда отправились ложные посылки.

А в таком случае миссис Кейтли получила бы ее, раз уж ей удалось добыть две остальные.

Отсюда следует: та капсула прибыла в абонентский ящик 1060.

Отсюда следует: Котелок Болдуин прочел его сообщение в колоде карт и дал инструкции кому-то в Чикаго, а сделал он это по радио, пока находился в вертолете. После того как событие произошло, «возможно» и «истинно» становятся синонимами, в то время как «вероятно» становится мерилом чьего-то незнания. Называть результат невероятным после того, как событие совершилось, – значит заниматься нелепым самообманом.

Отсюда следует: пленки у Котелка Болдуина. К этому выводу Гилеад пришел в кабинете Бонна.

За двести миль от Нью-Вашингтона он затеял ссору с шофером и был высажен на первой же станции. В этом городке он нашел телефонную будку и позвонил по закрытому каналу в офис Болдуина.

– Скажите, что я тот, кто должен ему деньги.

Вскоре экран загромоздило широкое лицо великана.

– Привет, дружище! Что за проблемы?

– Меня уволили.

– Так я и думал.

– Хуже – за мной охотятся.

– Естественно.

– Я бы хотел с тобой поговорить.

– Чудненько. Ты где?

Гилеад объяснил.

– За кормой чисто?

– Ну, по крайней мере, еще на несколько часов.

– Отправляйся в местный аэропорт. Стив тебя подберет.

Стив так и сделал. Он кивнул в знак приветствия, поднял вертолет в воздух, настроил автопилот и вернулся к чтению. Когда машина встала на курс, Гилеад спросил:

– Куда летим?

– На ранчо шефа. Он что, вам не говорил?

– Нет.

Гилеад понимал: это может быть полет в один конец. Правда, Болдуин устроил ему побег от верной смерти – совершенно ясно, что миссис Кейтли не собиралась оставлять его в живых дольше, чем это соответствовало ее целям, иначе бы девушку не убили в его присутствии. До своего прибытия в кабинет Бонна Гилеад полагал, что Болдуин был крайне заинтересован в сведениях, которыми обладал сокамерник. Но теперь-то похоже, что Котелок его спас из чистого альтруизма.

Гилеад допускал существование в этом мире альтруизма, но был склонен относиться к нему как к «наименее вероятной гипотезе». У Болдуина могли найтись другие причины желать Гилеаду крепкого здоровья и отличного самочувствия – до того момента, как он отчитался в Нью-Вашингтоне. Но теперь Котелок вполне может с удовольствием убрать Гилеада с дороги – его гибель не вызовет никаких вопросов.

Возможно даже, что Болдуин – союзник миссис Кейтли в темных делишках. Эта версия давала простейшее объяснение большинству фактов, хотя некоторые все-таки оставались непонятными. Как бы то ни было, ясно, что Болдуин – важная фигура и фильмы у него. Необходимо рискнуть.

Гилеад не беспокоился попусту. Известные ему факты четко отпечатались в мозгу, словно сделанная мелом надпись на классной доске. Там они и останутся, пока переменные величины не сделаются постоянными, что позволит найти решение при помощи логики. Полет был весьма приятным.

Стив высадил его на лужайке возле большого несуразного загородного дома, представил его по-матерински уютной миссис Гарвер и улетел.

– Чувствуйте себя как дома, Джо, – сказала она. – Ваша комната – последняя в восточном крыле, напротив есть душ. Через десять минут ужин.

Гилеад поблагодарил ее и двинулся в указанном направлении. В гостиную он вошел за две-три минуты до начала ужина. Там уже собрались представители обоих полов, немного больше десятка. Место это было слишком шикарным для ранчо, но он заметил невдалеке откормленных мясных коров, когда они со Стивом заходили на посадку.

Гости, кажется, принимали его появление как нечто само собой разумеющееся. Никто не спросил, с какой целью он прибыл. Одна из женщин представилась как Талиа Вагнер и познакомила его с остальными. Когда это происходило, вошла миссис Гарвер, звоня в колокольчик, и все проследовали в длинную столовую с низким потолком. Гилеад не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь более изысканно угощался, да еще в столь своеобразной компании.

Проспав одиннадцать часов – это был его первый настоящий отдых за несколько дней, – Гилеад внезапно и полностью очнулся. Его разбудили звуки, которые подсознание не могло распознать, но отказывалось игнорировать. Он открыл глаза, обвел взглядом комнату, тотчас вскочил с постели, крадучись подошел к двери и притаился за ней.

Кто-то торопливо шел мимо его комнаты. Слышны были два голоса, мужской и женский. Он сразу узнал Талию Вагнер, а мужчина был ему незнаком.

Мужчина:

– Цумаэк?

Женщина:

– Нтст!

Мужчина:

– Цутнтст.

Женщина:

– Ипбит Нью-Джерси.

Услышанное Гилеадом здесь передано не в точности – во-первых, из-за ограниченных возможностей фонетических символов, во-вторых, из-за того, что его непривычный к этому шифру слух не все уловил. Слух – функция мозга, а не ушей; мозг же Гилеада, при всей его изощренности, был приучен распределять воспринятые звуки по знакомым группам, а не создавать группы новые. Эти же звуки были ни на что не похожи.

Узнав голос Талии Вагнер, он вздохнул с облегчением. Талиа – часть неизвестной ситуации, которую он принял, явившись сюда; незнакомца, известного ей, он тоже должен принять. Все непонятные новые факты, включая этот загадочный язык, он отнес к категории «ожидает разгадки» и на время забыл.

Одежда, в которой он прибыл сюда, исчезла, но все его деньги – вернее, деньги Болдуина – лежали на том месте, где он разделся. Там же он нашел карточку на имя Джека Гиллеспи и немногие принадлежавшие ему лично предметы. Кто-то приготовил для него прогулочные шорты и новые туфли на резиновой подошве, как раз его размера.

С удивлением и почти с испугом Гилеад отметил, что его сумели обслужить, не разбудив.

Он надел шорты и туфли и вышел из комнаты. За это время Талиа и ее спутник исчезли. Поблизости никого не оказалось, столовую Гилеад нашел пустой, но стол был накрыт на троих; один прибор стоял на том месте, где он сидел за ужином, а горячие блюда и закуски ждали на буфете. Он выбрал запеченную ветчину, свежие булочки и яичницу из четырех яиц, налил кофе. Двадцать минут спустя, как следует подкрепившись, все еще в одиночестве, Гилеад вышел на веранду.

День выдался великолепный. Гилеад наслаждался им и с дружеским интересом наблюдал за жаворонком, когда из-за угла дома вышла молодая женщина. Одета она была примерно так же, как и он, только соответственно своему полу. Она была красива, хоть и неброской красотой.

– Доброе утро, – поздоровался он.

Женщина остановилась, уперлась ладонями в бедра и оглядела его с головы до ног.

– Ничего себе! – сказала она. – Почему это мне о таких гостях не сообщают? – Потом поинтересовалась: – Вы женаты?

– Нет.

– А я тут слоняюсь. С матримониальной целью. Давайте познакомимся!

– Не очень-то я подходящий человек для брака. Много лет его избегаю.

– Все они не очень подходят для брака, – горько сказала женщина. – В загоне новорожденный жеребенок. Пойдем.

Они пошли. Жеребенка звали Завоеватель Болдуина, женщину – Гэйл. После тщательного осмотра кобылы и ее сына они вышли из загона.

– Если у вас нет неотложных дел, – сказала Гэйл, – сейчас самое полезное время для купания.

– Если ваше «полезное» означает то же, что я под этим подразумеваю, я согласен.

Берег был тенистый, дно – песчаное. Гилеад на время снова почувствовал себя мальчишкой, такие вещи, как ложь, эффект «новой», насилие и смерть, отошли в какое-то другое, далекое измерение. Очень нескоро он выбрался на берег и спросил:

– Гэйл, что значит «цумаэк»?

– Повтори, – попросила она, – у меня в ухо вода попала.

Он повторил весь разговор, который подслушал. Она смотрела на него недоверчиво, потом рассмеялась:

– Ты не слышал этого, Джо, просто не слышал – и все. – И добавила: – Вот «Нью-Джерси» воспринял правильно.

– Но я слышал!

– Повтори-ка.

Он повторил, старательно имитируя произношение говоривших. Гэйл фыркнула:

– Теперь я уловила суть. Ох уж эта Талиа, в один прекрасный день какой-нибудь сильный мужчина свернет ей шею.

– Но что это значит?

Гэйл окинула его испытующим взглядом:

– Если когда-нибудь догадаешься, я и в самом деле выйду за тебя замуж, и ты даже не пикнешь.

Кто-то засвистел с вершины холма.

– Джо! Джо Грин, вас зовет хозяин!

– Надо идти, – сказал он. – Пока.

– До свидания, – поправила она.

Болдуин ждал его в удобном, располагающем, как и он сам, кабинете.

– Привет, Джо, – поздоровался он. – Садись. Тебя хорошо приняли?

– Да, конечно. У вас тут всегда такой прекрасный стол?

Болдуин похлопал себя по животу:

– А чем же, по-твоему, я заслужил свое прозвище?

– Котелок, у меня к тебе много вопросов.

– Джо, сожалею, что ты потерял работу. Был бы у меня выбор, такого не случилось бы.

– Ты что, работаешь на миссис Кейтли?

– Нет, против нее.

– Хотел бы я поверить, но пока нет оснований. Что ты делал, когда я с тобой познакомился?

– Меня сцапали миссис Кейтли и ее ребята.

– Просто случайно сцапали и просто случайно засунули в ту же самую камеру, куда и меня, и ты просто случайно узнал о пленках, и у тебя просто случайно завалялись в кармане две колоды карт? Ну а на самом деле?

– Не было бы карт, мы бы нашли какой-нибудь другой способ поговорить, – мягко произнес Котелок. – Разве нет?

– Да, несомненно.

– Не стану врать, что все это было случайно. Мы за тобой следили с Лунной базы. Когда тебя подцепили на крючок, вернее, когда ты позволил затащить себя в «Новый век», я устроил так, что меня тоже поймали, – предвидел, что найду возможность протянуть тебе руку помощи, если окажусь внутри. – Он добавил: – Я навел их на мысль, будто я тоже из ФБСБ.

– Понятно. Значит, просто повезло, что нас посадили вместе.

– Не повезло, – возразил Котелок. – Везение – это награда за тщательное планирование, а награда никогда не приходит сама по себе. Была хорошо рассчитанная вероятность, что нас посадят вместе и попытаются узнать то, что им нужно. Мы попали в яблочко, потому что заплатили за такую возможность. Если бы случилось по-другому, мне пришлось бы выбраться из камеры и поискать тебя, но, чтобы я мог это сделать, надо было находиться внутри.

– Кто такая миссис Кейтли?

– Она не та, за кого себя выдает официально, это точно. Это матка-пчела – или же паучиха «черная вдова» – в банде. «Банда» – неточное выражение. Скорее – влиятельная группировка. Одна из нескольких, более или менее связанных друг с другом там, где их интересы не пересекаются. Они делят между собой страну, как кошки делят крысу.

Гилеад кивнул: он понял, что имеет в виду Болдуин. А ведь он даже не подозревал, что премногоуважаемая миссис Кейтли замешана в подобных делах, пока его не ткнули в этот факт носом.

– А кто ты, Котелок?

– Джо, ты мне нравишься, и я сожалею, что ты влип в эту историю. Пару раз тебя занесло, и я был вынужден затаптывать огонь. Сказать по правде, я себя чувствую твоим должником; поэтому вот предложение: мы сделаем из тебя совершенно новую личность. Начнешь все с нуля, даже отпечатки будут новые, если захочешь. Выбери себе любую точку на шарике и любой род занятий; мы обеспечим тебя подъемными – или отступными, если захочешь уйти на покой и до конца жизни развлекаться с красотками. Что скажешь на это?

Гилеад не колебался ни секунды:

– Спасибо, не надо.

– У тебя нет близких родственников, нет настоящих друзей. Я не в силах вернуть тебя обратно на службу. Так что подумай как следует, ничего лучше тебе предложить не могу.

– Уже подумал. Черт с ней, с работой, я хочу закончить дело! А ты – ключ к нему.

– Подумай и взвесь еще раз. Это твой шанс развязаться с государственными делами и начать счастливую жизнь.

– Ого! Даже счастливую?!

– Ну, по крайней мере, безопасную. Если все-таки решишь идти дальше, твое будущее станет совершенно непредсказуемым.

– Что-то я не припомню, чтобы когда-нибудь играл в безопасные игры.

– Ты доктор наук, Джо. А значит…

Селектор на столе Болдуина произнес:

– Сение б хдг рилп.

Болдуин ответил:

– Ню, – и подскочил к камину.

Там все еще дымились угли заложенных рано утром дров. Болдуин ухватился за каминную полку и потянул на себя. Все сооружение – сам очаг, полка и решетка – сдвинулось, оставив в стене арку.

– Вниз по ступенькам, Джо, – приказал он.

– Ну и ну! Прямо тайное убежище священника!

– Нравится? В этом доме больше секретных дыр, чем отнорков в кроличьей норе, и всяких ловушек тоже хватает. По мне, так слишком даже много технических приспособлений.

Он вернулся к столу, выдвинул ящик, достал три кассеты с пленками и положил в карман.

Гилеад уже готов был спускаться. Увидев кассеты, он остановился.

– Двигай, Джо, – властно скомандовал Болдуин. – Тебя вычислили и за тобой пришли. Мы не можем тут прохлаждаться. Будешь упрямиться, нам придется просто убить тебя.

Они остановились в комнате, надежно упрятанной под землей. Это был кабинет, очень похожий на верхний; не хватало только солнечного освещения и вида из окон. Болдуин сказал что-то на непонятном языке в настольный микрофон, ему ответили. Гилеад, который уже начал обкатывать гипотезу, что этот язык – искаженный английский, отбросил ее.

– Ну что ж, – заговорил Болдуин, – раз уж тебе так сильно хочется получить ответы…

– Минутку! От кого мы сбежали?

– От ребят, которые работают на правительство. Они не будут действовать грубо и не станут искать тщательно. Мамаша Гарвер умеет с ними управляться. Мы постараемся не причинить никому вреда, если только они не воспользуются проникающим радаром.

Гилеад криво улыбнулся, услышав столь пренебрежительную оценку своей бывшей службы.

– А если воспользуются?

– Одно устройство там, наверху, завизжит, точно свинья под ножом, если его коснется частота радара… Здесь нас можно достать только атомной бомбой. А на это они не пойдут: им фильмы нужны, а не дырка в земле. Кстати, о фильмах: лови!

Внезапно у Гилеада в руках оказались пленки, из-за которых разгорелся весь сыр-бор. Он вытянул несколько кадров из кассеты и убедился, что микрофильмы действительно те самые.

Он молча сидел и раздумывал, как бы ему выбраться из этой преисподней на божий свет живым и здоровым. Динамик опять что-то пробормотал, Болдуин не ответил, но сообщил Гилеаду:

– Надолго мы тут не задержимся.

– Похоже, Бонн решил проверить мой отчет.

Наверху кто-то из товарищей Гилеада – бывших товарищей. Если он прикончит Болдуина, сможет ли управиться с дверью?

– Бонн беден. Он меня проверит, но не очень тщательно: я для этого слишком богат. А миссис Кейтли ему вообще не по зубам – она сказочно богата. Им движут не доводы рассудка, а политические амбиции. Мне куда больше нравился его последний предшественник, он был из наших.

Планы, которые начал строить Гилеад, внезапно подверглись пересмотру. Он присягал на верность правительству, а его личная лояльность была отдана бывшему шефу.

– Докажи-ка последнее, мне это очень интересно.

– Нет, ты сам поймешь со временем, что это правда, – если все еще хочешь получить ответы на вопросы. Убедился, что это те самые фильмы? Давай их сюда.

Гилеад не шевельнулся.

– Не сомневаюсь, что ты снял несколько копий.

– В этом не было необходимости: я просмотрел пленки. Не надо иллюзий, Джо. Ты поссорился с ФБСБ; тебе не поможет, даже если принесешь туда на блюде эти фильмы и мою голову. Ты же на своего начальника напал – или забыл?

Гилеад вспомнил, что вовсе не говорил этого Болдуину. И сразу поверил, что у Болдуина есть свои люди в ФБСБ, независимо от того, был ли таковым предпоследний его начальник.

– По крайней мере, я смогу уйти в отставку чистым. Я же знаю Бонна – он с радостью забудет этот инцидент.

Гилеад просто тянул время, ожидая, что Болдуин предложит какой-то выход.

– Брось ты их, Джо. Не хочу я с тобой драться. Один из нас может умереть… Оба, если ты победишь в первом раунде. Тебе не удастся ничего доказать, а вот я докажу, что сидел дома и играл с кошкой. Или продавал вертолеты двум очень важным гражданам в то самое время, когда, по твоему утверждению, я был совсем в другом месте.

Он опять послушал динамик, потом ответил на той же тарабарщине.

Гилеад в уме оценивал тактическую ситуацию именно в тех же словах, какими выразился Болдуин. Ничего хорошего для себя не придумав, он перебросил кассеты Болдуину.

– Спасибо, Джо. – Тот подошел к стене, включил на полную мощность встроенную миниатюрную печь, поместил пленки в бункер, выждал несколько секунд и отключил прибор. – Дурная трава с поля вон!

Гилеад позволил себе поднять брови:

– Котелок, ты не перестаешь меня удивлять.

– Чем же?

– Я-то думал – тебе нужен эффект «новой» как средство достижения власти.

– Что за чушь! Снять с человека скальп – не лучший способ избавить его от перхоти. Джо, что тебе известно об эффекте «новой»?

– Да не очень много. Я знаю, что это разновидность атомной бомбы. Оружие настолько грозное, что многие, если бы только представили себе его мощь, наделали бы в штаны.

– Это не бомба. Это способ полного уничтожения планеты – и всего, что на ней находится, – превратив ее в новую звезду. Если это оружие, военное или политическое, тогда я Самсон, а ты – Далила. Но я-то не Самсон, – продолжал Болдуин, – и не собираюсь уничтожить храм. И надеюсь не допустить, чтобы это сделали другие. Кругом полно моральных уродов, которые с радостью ухватятся за такую возможность, если им не помешать. Миссис Кейтли – одна из них. Твой сердечный друг Бонн – такой же, только у него не хватает смелости. Что ты знаешь о баллистике, Джо?

– То, что в школе учил.

– Непростительное невежество. – Динамик опять подал голос, Болдуин ответил и продолжил разговор: – У задачи трех тел все еще нет элегантного общего решения, но есть несколько решений частных. Например, насчет астероидов, которые обращаются по орбите Юпитера, только в шестидесяти градусах впереди и в шестидесяти – позади планеты. А еще решено одно уравнение прямой линии – ты слышал об астероиде Антиземля?

– Это просто кусок камня, но он всегда по другую сторону от Солнца, и мы его не видим.

– Да. Так было. Но Антиземли там больше нет. Она превратилась в новую звезду.

Привычный к сюрпризам Гилеад решил, что это уже слишком.

– Как так? Я думал, эффект «новой» всего лишь теория…

– Да нет же. Если бы ты успел просмотреть пленки, увидел бы кадры об этом. Плутоний, литий, тяжелая вода и кое-какие добавки, о которых мы сейчас говорить не будем. Получается спичка, которой можно поджечь весь мир. Она и подожгла – небольшой мир вспыхнул и исчез. Никто не видел, как это случилось. Никто на Земле и не мог этого видеть, потому что все произошло по ту сторону Солнца. И из Лунной колонии нельзя было ничего увидеть: там тоже мешало Солнце – представь геометрию. Видели только объективы фотокамер на корабле-роботе. А знали только ученые, которые снарядили корабль и обеспечили процесс, – и все они были с нами заодно, кроме директора проекта. Был бы и он с нами, ты не оказался бы замешан в это дело.

– Доктор Финнли?

– Да. Славный парень, но мозги у него давно засохли. Средних способностей политик от науки. Сам-то он мало что значит: наши ребята будут держать его в узде, пока он не уйдет на пенсию. Однако мы не смогли помешать ему сделать доклад и отослать фильмы. Вот и пришлось мне захватить их и уничтожить.

– А почему ты их не сохранил? Если отбросить все остальные соображения, они же просто уникальны для науки.

– Человечество не нуждается в этом разделе науки – по крайней мере, в нашем тысячелетии. Я сохранил все, что важно, Джо, – в голове.

– Так ты и есть твой кузен Хартли?

– Конечно. Но я и Котелок Болдуин, и еще кое-кто.

– Этак ты и леди Годивой можешь оказаться.

– Как Хартли я имел право на эти фильмы, Джо. Проект-то был мой. Разработан с моей подачи.

– Я никогда не связывал с этим делом Финнли. Я не физик, но он явно недостаточно умен для такого дела.

– Верно, верно. Я пытался доказать, что искусственно новую звезду создать нельзя. Очевидно политическое – общечеловеческое – значение данного вопроса. Это обернулось против нас же, так что мы были вынуждены срочно принимать меры.

– Может, следовало остановиться в самом начале?

– Нет. Лучше знать самое худшее. Теперь мы можем следить за происходящим, уводить исследования в другую сторону. – (Снова заворчал динамик.) – Есть, наверное, высший смысл в том, Джо, что чрезвычайно опасные тайны слишком трудны для разгадывания и интеллект может взяться за них, только достигнув определенной точки развития, когда, кроме всего прочего, этот интеллект имеет добрую волю и хорошие намерения… Мама Гарвер говорит – уже можно подниматься.

Они направились к лестнице.

– Я удивлен, что ты оставляешь за старушкой Гарвер право распоряжаться в экстренных случаях.

– Уверяю тебя, она вполне компетентна. Но управлял-то всем я – ты же сам слышал.

– Верно…

Они опять устроились в кабинете Болдуина.

– Я дам тебе еще один шанс для отступления, Джо. Не важно, что ты все знаешь о фильмах, поскольку их больше не существует и ты ничего не сможешь доказать. А кроме того, ты ведь понимаешь, что, если примкнешь к нам, а после захочешь разболтать о том, что здесь происходит, тебя убьют, как утку на охоте?

Гилеад это понимал, как и то, что переступил черту и назад дороги нет. Вместе с пленками пропал его последний шанс реабилитироваться. Он осознал, что, получив посредством двойной колоды карт первое сообщение в подвале отеля, перестал быть свободным игроком; с того момента каждый его ход был вынужденным и зависел от ходов, которые делал Болдуин. И с этим уже ничего не поделаешь. Или он в команде Котелка, или ему нет места на этом свете.

– Я понял, продолжай.

– Мне известен твой интеллектуальный потенциал, Джо. Ты просто принимаешь риск, не обещая верности.

– Да, но ты-то почему решил рискнуть со мной?

Болдуин сделался куда более серьезным, чем он обычно себе позволял.

– Ты способный человек, Джо. У тебя хватает смекалки и выдержки, чтобы поступать разумно в ситуации из ряда вон выходящей, а не теряться, как это делает большинство людей.

– Так вот почему я тебе нужен?

– Отчасти поэтому. Отчасти потому, что меня впечатлило, как быстро ты освоил новую карточную игру. – Болдуин ухмыльнулся. – А еще потому, что Гэйл понравилось, как ты обращаешься с жеребенком.

– Гэйл? Как она умудрилась сообщить об этом?

– Доложила о твоем поведении пять минут назад, во время рейда.

– Хм… Продолжай.

– Ты предупрежден. – Несколько мгновений Болдуин смотрел на собеседника почти с овечьей кротостью. – Хочу, чтобы ты воспринял то, что я сейчас скажу, очень серьезно. Не смейся.

– Постараюсь.

– Ты спрашивал, кто я такой. Так вот, я нечто вроде исполнительного секретаря здешнего отделения организации суперменов.

– Я так и думал.

– Да-а? И давно догадался?

– Факты накапливались. Это и карточная игра, и быстрота твоей реакции. Картинка сложилась, когда ты уничтожил пленки.

– Джо, а что такое супермен?

Гилеад не ответил.

– Давай уточним термин, – продолжал Болдуин. – Его употребляют слишком часто и как правило неверно, и он настолько затерт, что приобрел комические коннотации. Я сказал это слово с целью шокировать тебя – но ты не шокирован. Первоначально термин «супермен» имел сказочный оттенок и вызывал в воображении необычные органы чувств, двойные сердца, непробиваемую кожу, стальные мускулы и глаза, мечущие рентгеновские лучи. Конечно, это чепуха, мечта подростка о герое, побеждающем драконов. Джо, что такое человек? Что ставит его выше животного? Решим это – и тогда мы в два счета определим, что такое сверхчеловек, супермен или новый человек, homo novus, который должен заменить homo sapiens; который уже вытесняет его, потому что лучше приспособлен для выживания. Я не пытаюсь применить этот термин к себе. Предоставляю моим коллегам и неумолимому времени решить, супермен ли я, представитель ли нового вида человека. Такое же испытание ожидает тебя.

– Меня?

– Тебя. В тебе обнаруживаются беспокойные симптомы homo novus, Джо, – в неряшливой, невежественной, нетренированной форме. Маловероятно, но все же не исключено, что и ты принадлежишь к новой породе. Ну, так что же есть человек? Что он может делать лучше, чем животные? Что это за сильный, необходимый для выживания фактор, который перевешивает все, что те или иные животные могут делать лучше, чем люди?

– Человек умеет мыслить.

– Я подсказал ответ, это не твоя заслуга. Ладно, от человека ты отличаешься; поглядим, на что ты способен. Каким свойством – или, если угодно, свойствами – может обладать гипотетический супермен благодаря мутации, или магии, или другим факторам и что он может добавить к тем преимуществам, которыми человек уже обладает и которые помогли ему доминировать на этой планете над миллионами представителей враждебной фауны? Что позволит новому человеку превзойти его предшественника так же, как ты превосходишь охотничью собаку? Каково необходимое направление эволюции для следующего доминирующего вида? Подумай, Джо, над этим вопросом.

Гилеад погрузился в размышления, и надолго. Сколь много заманчивых новых качеств мог бы иметь человек: видеть невооруженным глазом, как через телескоп и микроскоп, видеть предметы изнутри, видеть во всем спектре и так же совершенно слышать, иметь иммунитет к любым болезням, отращивать руку или ногу взамен утраченной, летать, не обременяя себя дурацкими приспособлениями вроде винтовых или реактивных двигателей, бродить по дну морскому невредимым, работать без устали…

И все же – орел летает, но он почти вымер, при том что зрение у него лучше человеческого. Собака лучше чует и слышит, тюлени лучше плавают, имеют более совершенный вестибулярный аппарат и, сверх того, способны запасать больше кислорода. Крысы выживают там, где человек умирает от голода или изнеможения, они сообразительны, и их трудно убить. Крысы могли бы…

Стоп! Вопрос: могли бы наиболее выносливые и достаточно сообразительные крысы вытеснить человека? Нет. У них никаких шансов – слишком мал мозг.

– Мышление, – ответил Гилеад.

– Сигару этому человеку! Супермен – супермыслитель; все остальное значения не имеет, это побочные признаки. Я могу допустить возможность появления супер-кого-угодно, кто сможет вытеснить человека или возобладать над ним, только при одном условии: если это существо превзойдет человека в способности мыслить. Но я отрицаю, что человек может постичь в конкретных терминах, что должно собой представлять такое суперсущество или каким образом оно выиграет. Хомо новус вытеснит хомо сапиенс потому, что превзойдет его в рациональном мышлении, в умении распознавать факты, интегрировать их, оперировать ими, верно рассчитывать результат и приходить к правильному решению. Так и только так можно стать чемпионом, царем горы; ключ к победе – мышление. Разумеется, есть и другие помогающие выживанию факторы: хорошее здоровье, развитые органы чувств, быстрые рефлексы, – но они не в счет, и это снова и снова доказывала долгая и суровая история человечества. Марат в своей ванне, Рузвельт в инвалидном кресле, Цезарь с эпилепсией и дурным пищеварением, одноглазый и однорукий Нельсон, слепой Мильтон. Когда приходит решающий час, выигрывает мозг, а не части тела.

– Остановись на минутку, – перебил Гилеад. – А как же экстрасенсорика?

Болдуин пожал плечами:

– Ну а повышенный порог зрения, например? Экстрасенсорное восприятие не стоит на одном уровне со способностью верно мыслить. ЭСВ – это неквалифицированное название для неизвестных и непонятных нам органов чувств, с помощью которых мозг добывает факты. Чтобы получить главный приз, надо пойти на маленькую хитрость: осознать эти факты, поразмыслить над ними. Если тебе нужна телепатическая связь с Шанхаем, я готов это устроить, у нас есть операторы на обоих концах. Но любые сведения из Шанхая ты можешь получить посредством более качественной телефонной связи и с меньшей вероятностью подслушивания. К тому же телепаты не могут принимать сообщения по радио: это не то, что шайка волновиков.

– А что такое шайка волновиков?

– После, после. Тебе еще многое предстоит узнать.

– Я имел в виду не телепатию конкретно, а все парапсихологические эффекты.

– То же самое. Если телекинетики развернутся как следует, здорово выиграют грузоперевозки, но пока этого не случилось. Зато грузовик-пикап достаточно удобен для транспортировки вещей. Телевидение в руках интеллектуально развитых людей принесет больше пользы, чем ясновидение в исполнении слабоумных. Все, Джо, хватит транжирить мое время.

– Извини.

– Мы определили способность мыслить как умение объединять факты и находить правильные решения. Оглянись вокруг, большинство людей пользуются этой способностью вполне эффективно, чтобы добраться до лавочки на углу и вернуться, не сломав ногу. Если средний человек вообще мыслит, он совершает глупые поступки, так как делает выводы из одного-единственного факта. Он пользуется однозначной логикой «или-или», чтобы прийти к своим неверным выводам. Когда он голоден, нездоров или лично заинтересован в ответе, он не в состоянии пользоваться никакой логикой и отбрасывает наблюдаемый факт с такой же легкостью, с какой снова и снова принимает желаемое за действительное. Он принимает чудеса техники, созданные более развитыми людьми, без малейшего удивления или восхищения, точно так же, как котенок принимает блюдечко с молоком. Далекий от того, чтобы стремиться к мышлению высшего порядка, он даже не ведает, что такое мышление существует. Собственные мыслительные процессы он ценит ничуть не ниже, чем процессы гения уровня Эйнштейна. Человек – не мыслящее животное; это животное, пытающееся дать всему разумное объяснение.

Для объяснения Вселенной, которая пугает и удивляет его, он прибегает к гаданию на цифрах, к астрологии, религии и другим нелепым способам свихнуться. Раз уж он приемлет столь заведомую ерунду, факты для него значения не имеют, даже если вопрос стоит о его собственной жизни. Джо, тяжелее всего осознать бездонную глубину человеческой глупости.

Вот почему наверху всегда есть место, вот почему на этом шарике человек, умом чуть-чуть превосходящий других, так легко может стать правителем государства, миллионером или ректором колледжа – и вот почему человек разумный, безусловно, уступит руководящую роль человеку новому. Возможностей для совершенствования еще очень и очень много, и эволюция никогда не закончится.

То и дело среди обычных людей попадается редкий индивидуум, способный применять логику. Он это делает по крайней мере в какой-то одной области, а вне своего кабинета или лаборатории так же глуп, как и остальные. Но все же этот индивидуум мыслит – при условии, что ему не мешают, что он не болен и не испуган. Вот этот-то редкий человек и отвечает за весь прогресс, который совершает его вид; остальные вынужденно принимают результаты его деятельности. Как бы ни ненавидели обычные люди процесс мышления, как бы ни окружали данного субъекта недоверием и как бы ни преследовали его, он обречен все время стремиться к достижению каких-то результатов, потому что мышление – первопричина его деятельности. Он мог бы просто выращивать кукурузу, как его деды, но он предпочтет бросать в лучшую почву лучшее зерно, выведенное лучшими, чем он сам, людьми.

Еще более редок человек, который мыслит часто, который взывает к разуму в своей деятельности чаще, чем к установившимся привычкам. Хотя он и маскируется, он ведет опасный образ жизни. На него смотрят как на чуждое существо, которому нельзя доверять, как на ниспровергателя общественной морали; он розовая обезьяна среди бурых – роковая ошибка природы. Если только обезьяна не успеет перекраситься в бурый цвет, прежде чем ее поймают сородичи.

Инстинкт бурых обезьян верен: розовых надо убивать, они представляют опасность для всех обезьяньих привычек и обычаев.

Редчайший из всех – человек, который умеет мыслить и делает это всегда: быстро, четко, обобщенно. Невзирая на надежду, страх или телесное изнеможение, не впадая в эгоцентризм, не нарушая своего душевного равновесия; он обладает точной памятью, он четко различает факт, предположение и антифакт. Такие люди существуют, Джо, это и есть новые люди. Они человечны во всех отношениях, внешне или под скальпом их не отличить от homo sapiens, но деятельностью они столь же не похожи на него, как Солнце – на жалкую свечку.

– И ты из таких? – спросил Гилеад.

– Как хочешь, так и понимай.

– По-твоему, и я тоже?

– Возможно. Через несколько дней у меня будет больше данных.

Гилеад смеялся так, что на глазах выступили слезы.

– Котелок, если я – надежда человечества, лучше побыстрей спровадить меня в запасную команду. Конечно, я поумнее, чем большинство олухов, с которыми сталкивался, но у этого состязания нет четких правил. И не имею я никаких возвышенных стремлений. У меня тот же порочный взгляд на вещи, что и у каждого второго. Бездельничать со стаканчиком пива – вот это по мне. Я совершенно не ощущаю себя суперменом.

– Кстати о пиве – давай-ка хлебнем. – Болдуин поднялся и достал две банки. – Вспомни, что Маугли ощущал себя волком. Быть человеком новым вовсе не значит не иметь обычных радостей и удовольствий. В течение всей истории человечества существовали новые люди; вряд ли большинство из них подозревало о том, что отличие от остальных наделяет их правом называть себя новым видом. Хотя они во всем были на голову выше прочих, они заводили детей от дочерей человеческих, растворяли свои таланты в расовом организме, не давая им реализоваться, пока случай вновь не собирал вместе генетические факторы.

– Значит, как я понимаю, человек новый не является особой мутацией?

– Ха-ха, а кто – не мутация, Джо? Все мы – сборище миллионов мутаций. Пока мы здесь с тобой сидели, на нашем шарике произошли сотни мутаций человеческой зародышевой плазмы. Нет, homo novus появился не по той причине, что чей-то прадед стоял слишком близко к циклотрону; homo novus не был даже особой породой, пока не осознал себя сам, не организовался и не решил последовать зову своих генов. Сегодня можно снова смешать нового человека со всеми остальными – и потерять его. Он пока еще только вариация, становящаяся представителем вида. Через миллион лет от сего дня – дело другое. Осмелюсь предсказать, что человек новый того времени и той модели не будет способен смешиваться с homo sapiens – не получится жизнеспособного потомства.

– А ты не думаешь, что теперешний человек, homo sapiens, исчезнет?

– Не обязательно. Собака же приспособилась к человеку. Вероятно, по количеству собак даже больше, чем в прежнем балансе, и питаются они лучше.

– Так человек будет собакой у новых людей?

– Опять-таки не обязательно. Не забудь и кошку.

– Значит, идея в том, чтобы снять сливки с зародышевой плазмы всего вида и держать ее биологически отдельно, пока обе расы не станут сильно отличаться друг от друга? Ну, вы, ребята, хватили!.. Это же подло, Котелок!

– Обезьянье суждение.

– Возможно. Новая раса неизбежно станет всем управлять…

– А ты что, хочешь, чтобы человек новый решал свои серьезные задачи и при этом подтирал сопли обыкновенным?

– Вот о том я и толкую. Постулируя очередную высшую расу, придешь к неизбежному результату. Котелок, я сознаюсь, что предпочитаю обезьяньи предрассудки: демократию, человеческое достоинство и свободу. Моя точка зрения лежит вне логики, но это мир, который мне нравится. Я по службе якшался с отбросами общества, делил с ними их скудную еду и питье. Да, возможно, они глупы, но не такие уж они плохие – нет у меня желания смотреть, как они превратятся в домашних животных.

Впервые за время разговора собеседник проявил беспокойство. Маска короля коптеров, ушлого торговца, соскользнула, Болдуин сидел в задумчивом величии, одинокий и печальный.

– Понимаю, Джо. Они – часть нашего рода, их немногие достоинства, их благородство не становятся меньше из-за их жалкого состояния. И все же – так должно быть.

– Почему? Новый человек грядет – и прекрасно. Но зачем же искусственно ускорять процесс?

– Спроси себя. – Он указал на бункер печи. – Десять минут назад мы с тобой спасли эту планету, весь наш вид. Настал час ножа. Кто-то должен быть на страже, если виду нужно выжить, и нет больше никого, годного на эту роль, кроме нас. Чтобы эффективно охранять, мы, новые люди, должны быть организованы, нам нельзя прозевать такой кризис – и необходимо пополнять наши ряды. Нас сейчас мало, Джо. Когда количество кризисов возрастет, нас должно быть гораздо больше. В конце концов, нынешняя раса обречена, тут вопрос времени. Мы должны взять вверх над ней, чтобы быть уверенными: дитя никогда не станет забавляться со спичками.

Ненадолго погрузившись в мрачные раздумья, он продолжил:

– Я тебе признаюсь, Джо, что у меня тоже привязанность к демократии. Но это сродни желанию дождаться Санта-Клауса, в которого ты верил ребенком. Лет сто пятьдесят назад демократия, или нечто в этом роде, процветала, важнейшие вопросы решались путем голосования простых людей, одураченных и невежественных, – а они такими и были, и есть. Но сегодня стоит вопрос о выживании вида, и политические решения зависят от реального знания таких вещей, как ядерная физика, глобальная экология, теоретическая генетика и даже планетарная механика. Обыкновенные люди к этому не готовы, Джо. При самых лучших намерениях, при большом желании учиться – меньше чем один из тысячи не засыпает над учебником ядерной физики. Они не в состоянии постичь то, что должны знать.

Гилеад не соглашался:

– Так мы должны обучить их. Они всем сердцем этого хотят: объясни им реальное положение вещей – и они дойдут до правильных ответов.

– Нет, Джо. Мы пробовали – не получается. Ты правильно говоришь, большинство из них не так уж плохи. Собака тоже бывает благородной и доброй. Но встречаются и дурные – миссис Кейтли с компанией и им подобные. Здравый смысл бессилен против вздора и непрекращающейся лжи грубых и эгоистичных людей. Маленький человек не обладает способностью верно судить, а претенциозная ложь подается во все более привлекательной упаковке. Нет возможности растолковать дальтонику, что такое цвет, и точно так же мы не научим человека с несовершенными мозгами отличать ложь от правды. Нет, Джо. Пропасть узка, но очень глубока. Мы не в силах ее заполнить.

– Я не хочу, – сказал Гилеад, – чтобы ты меня записал в эти твои «новые люди». Мне больше нравится на другой стороне.

– Ты сам решишь, на чьей ты стороне, как это уже сделал каждый из нас.

Гилеад настоял на перемене темы. Он не был подвержен душевному волнению, но этот разговор расстроил его. Он понимал аргументы Болдуина и соглашался, что они справедливы, но душа восставала против них. Перед ним обнажилась острейшая из всех трагедий: абсолютное противостояние двух в равной мере благородных и имеющих законное право на существование точек зрения.

– И чем же вы тут занимаетесь, кроме того, что воруете пленки?

– Ммм… всяким-разным. – Болдуин с облегчением вернул себе образ преуспевающего бизнесмена. – Толчок туда, пинок сюда – так и удается удержать горшок с кашей в равновесии. А в свободное время мы регулируем давление всевозможными окольными способами. Да еще находим пригодный материал и притаскиваем его в наше логово – за тобой мы наблюдали десять лет.

– Да-а?

– Ага. Это только первоначальное мероприятие. Изучая общественные события, мы исключаем всех, кроме одной десятой от одного процента: вот за этим тысячным индивидуумом мы и следим. А кроме того, занимаемся социальной агрономией. – Он усмехнулся.

– Закончи же свою остроту.

– Мы пропалываем общество.

– Извини, я сегодня туговато соображаю.

– Джо, разве ты никогда не испытывал неудержимого желания искоренить какое-то зло, вырезать вонючее гнилое мясо, которое заражает всех, кто с ним соприкасается, и все же наделено законным правом на существование? Мы с такими субъектами обращаемся как с раковыми опухолями: удаляем из тела общества. Мы ведем проскрипционный список, и, когда человек становится полным моральным банкротом, мы закрываем его жизненный счет при первой же возможности.

Гилеад улыбнулся:

– Была бы гарантия, что вы всегда правы, – я бы поаплодировал.

– А мы всегда правы, хотя наши методы, конечно, не оправдал бы обезьяний суд. Возьмем миссис Кейтли – у тебя на ее счет есть какие-то сомнения?

– Нет.

– Почему же ты не хочешь ее приговорить? Не затрудняй себя ответом. Или, например, через две недели состоится грандиозное сборище возрожденного, обновленного и как никогда сильного ку-клукс-клана на горе у шоссе Каролина-вей. Когда веселье достигнет апогея, когда они будут выкрикивать свои непристойности, призывая друг дружку к погрому, по Божьей воле свершится акт, который уничтожит всю эту шайку. Ах, какая жалость!

– А я могу в этом поучаствовать?

– Ты еще даже не ученик. Есть проект увеличения наших рядов, но это программа, рассчитанная на тысячу лет. Чтобы ее выверить, надо иметь вечный календарь. Гораздо важнее сейчас держать спички подальше от дитяти. Джо, прошло восемьдесят пять лет с тех пор, как мы обезглавили последнего комиссара. Тебя не удивляет, почему в науке так мало сделано за это время?

– Разве мало? Было столько перемен!

– Незначительные переделки, кое-какие эффектные результаты, но ничто не захватывает основ науки. Разумеется, достигнутый при коммунизме прогресс был весьма невелик, тоталитарная политическая религия несовместима со свободными исследованиями. Заметь: коммунистическое безвременье ответственно за то, что новые люди сплотились и организовались. Большинство новых людей – ученые, по совершенно очевидным причинам. Когда комиссары пытались управлять естественными законами с помощью политики – лысенковщина и тому подобная бессмыслица, – многие из нас ушли в подполье.

Опущу детали. Это нас сплотило, дало практику подпольной деятельности. Основные исследования велись втайне. Некоторые из них были явно опасными, и мы решили на время их отложить. С тех пор количество секретных знаний значительно выросло, так как мы не позволяем им выйти наружу, пока считаем, что они представляют опасность для социума. Поскольку большая часть этих знаний опасна и поскольку вне нашей организации очень мало людей, способных к подлинно оригинальному мышлению, официальная наука практически стояла на месте.

Мы не ожидали, что придется действовать таким способом. Мы надеялись, что новая конституция либеральна и эффективна. Однако новая республика оказалась еще более жалкой, чем прежняя. Прогнившая этика коммунизма развращает даже после того, как исчезла эта форма правления. Мы продержались. Теперь надо продержаться до тех пор, пока не изменится все общество.

– Котелок, – медленно произнес Джо, – ты говоришь так, будто был свидетелем всего этого. Сколько же тебе лет?

– Я отвечу на этот вопрос, когда ты будешь в том же возрасте, что и я сейчас. Человек прожил достаточно, если у него нет жажды жизни. Я до такого еще не дошел. Джо, мне нужен твой ответ. Или этот разговор должен продолжиться при нашей следующей встрече.

– Ты его уже получил. Но послушай, Котелок, есть одна работенка, я хотел бы, чтобы ее поручили мне.

– Какая же?

– Убить миссис Кейтли.

– Не спеши – штаны потеряешь. Если ты пройдешь обучение и если она тогда все еще будет жива, тебя смогут использовать для этой акции…

– Спасибо!

– …при условии, что ты окажешься подходящим инструментом. – Болдуин повернулся к микрофону, позвал: – Гэйл! – и добавил еще одно слово на чудном языке.

Гэйл немедленно появилась.

– Джо, – сказал Болдуин, – когда эта юная леди закончит с тобой заниматься, ты будешь петь, свистеть, жевать резинку, играть в шахматы, задерживать дыхание и одновременно со всем этим запускать воздушного змея, не слезая с подводного велосипеда. Бери его, сестренка. Он твой.

Гэйл потерла руки:

– О, вот повезло!

– Сперва мы научим тебя видеть и слышать, затем запоминать, после – говорить, а уж тогда – думать.

Джо взглянул на нее:

– А что же я, по-твоему, делаю сейчас?

– Это не речь, а какое-то бурчание. Кроме того, английский язык по своей структуре не приспособлен к мышлению. Замолкни и слушай.

В подземной классной комнате у Гэйл была специальная аппаратура для записи и воспроизведения света и звука. На экране вспыхнули и быстро погасли светящиеся группы цифр.

– Что там было Джо?

– Девять, шесть, ноль, семь, два… Это все, что я разобрал.

– Цифры держались аж тысячную долю секунды. Почему ты запомнил только левый край ряда?

– Дальше не успел прочесть.

– А ты смотри на все сразу. Не надо усилий, просто смотри.

Она высветила другой ряд цифр.

Память у Джо от природы была неплохой, интеллект высоким, но насколько именно – он пока не знал. Хоть и сомневался, что такая тренировка ему полезна, он все же расслабился, и игра стала его забавлять. Вскоре он уже ухватывал девятизначный ряд чисел как единый гештальт. Гэйл уменьшила время свечения.

– Что это за волшебный фонарь? – спросил он.

– Тахистоскоп Рэншоу. Не отвлекайся! Во время Второй мировой войны доктор Самуэль Рэншоу в Университете штата Огайо доказал, что большинство людей только на одну пятую используют свои способности видеть, слышать, осязать, ощущать вкус и запоминать. Его исследования погрязли в трясине коммунистической псевдонауки, которая воцарилась после Третьей мировой войны, но сделанные им открытия сохранились в подполье.

Гэйл не познакомила Гилеада с языком новых людей, пока он не прошел полный тренаж по методу Рэншоу.

После его разговора с Болдуином другие обитатели ранчо пользовались этим языком при нем. Иногда кто-нибудь – чаще всего мама Гарвер – переводил. Гилеаду льстило, что он здесь принят, но он пришел в замешательство, узнав, что находится на низшей ступени ученичества. Он был ребенком среди взрослых.

Обучая его, Гэйл произносила по одному слову диковинного языка и требовала, чтобы он повторял.

– Нет, Джо. Смотри. – Теперь произносимое ею слово появлялось на экране со звуковым анализом – похожим образом глухонемому показывают его речевые ошибки. – Теперь попробуй.

Он попытался прочесть две таблицы, висящие рядом.

– Ну как, учительница? – спросил Гилеад самодовольно.

– Ужасно, хуже некуда. У тебя гортанные получаются слишком долгими, – она показала, – средняя гласная произносилась слишком глубоко, ты ее занизил, и не получилось повышающейся интонации. И еще шесть ошибок, кроме этих. Ты, наверное, не понял как следует. Я разобрала, что ты сказал, но это была ужасная тарабарщина. И не называй меня учительницей.

– Слушаюсь, мэм, – ответил он церемонно.

Она нажала на кнопки: вторая попытка. На этот раз линии графического анализа его произношения накладывались на линии образца, и если они совпадали, то стирались. Если же линии не совпадали, его ошибки выделялись контрастными цветами. Изображение на экране напоминало взрыв солнца.

– Попробуй еще, Джо.

Она повторила слово так, чтобы оно даже не отразилось на дисплее.

– Проклятье! Если бы ты объяснила, что означает это слово, вместо того чтобы мучить меня, как Мильтон своих дочерей, когда учил их латыни, это бы помогло.

Гэйл пожала плечами:

– Не могу, Джо. Сначала ты должен научиться слышать и произносить. Скоростная речь – флективный язык, одно и то же слово в нем видоизменяется многократно. Вот, например, такое применение этого слова означает: «Далекие горизонты не приближаются». Не очень помогло, да?

Объяснение казалось неправдоподобным, но он уже научился ей верить. Гилеад не привык иметь дело с женщинами, которые во всем были на две головы выше его, и ему хотелось поколотить Гэйл. Неужели, думал он, такая реакция и есть то, что авторы сентиментальных романов называют любовью? Быть того не может, решил он.

– Попробуй еще, Джо.

Скоростная речь по строению отличалась от любого из живых и мертвых языков. Давно уже Огден и Ричардс доказали, что восьмисот пятидесяти слов хватает для удовлетворения коммуникативных потребностей «нормального» человека; к ним можно добавить около сотни специальных слов для каждого отдельного рода деятельности – например лошадиных скачек или баллистики. Примерно в то же время фонетики проанализировали звуки всех человеческих языков и обнаружили, что их около ста с небольшим, представленных всеобщим фонетическим алфавитом.

Эти два положения лежали в основе скоростной речи.

Во всеобщем фонетическом алфавите гораздо меньше звуков, чем слов в бейсик-инглише. Но каждый знак, представляющий звук в этом алфавите, может иметь несколько различных вариаций, которые обеспечиваются длиной звука, ударением, тоном, падением и подъемом интонации. Чем лучше натренировано ухо, тем больше количество возможных вариаций. Вариациям нет предела, но без радикального усовершенствования общепринятой фонетической практики удалось соотнести скоростную речь с бейсик-инглиш лишь по принципу «один к одному»: один фонетический символ стал эквивалентным целому слову в «нормальном» языке, одно слово скоростной речи сделалось равнозначным целому предложению. В результате язык стал выучиваться буквенными единицами скорее, чем словесными, – но каждое слово произносилось и выслушивалось как единое структурное целое.

Однако скоростная речь не была «стенографическим» вариантом бейсик-инглиш. Так как «нормальные» языки берут свое начало во временах суеверий и невежества, они неизбежно унаследовали неверные структуры или ошибочные представления о мире. По-английски можно логически мыслить только с чрезвычайным усилием, настолько он несовершенен как ментальный инструмент. Например, глагол «быть» в английском имеет двадцать одно самостоятельное значение, каждое из которых вовсе не соответствует факту бытия.

Структура речевого общения при помощи символов, изобретенная вместо общепринятой, была сконструирована сообразно реальному миру, насколько это могли сделать новые люди. Строение скоростной речи не содержало «врожденных» дефектов английского языка. Например, ее создатели не допустили в действительности не существующего различия между существительным и глаголом, которое мы видим в большинстве других языков. Мир, то есть континуум, известный науке и включающий всю человеческую деятельность, не содержит «понятий-существительных» и «понятий-глаголов»; он содержит явления пространства-времени и отношения между ними. Преимущество языка, приближенное к истинной сущности мира или к чему-то более похожему на сущность, подобно преимуществу ведения расходных книг арабскими цифрами, а не римскими.

Для пользователей всех остальных языков научная многосторонняя логика почти недостижима; новый же язык не позволяет мыслить нелогично. Сравним ясную логику Буля[52] с темным смыслом Аристотелевой логики, которую она заменила.

Парадоксы вербальны, в реальном мире их не существует – и скоростная речь не имеет парадоксальных построений. Кто бреет испанского цирюльника? Ответ: сходи и посмотри. В синтаксисе скоростной речи парадокс испанского цирюльника содержаться не может, разве что в очевидной ошибке.

Но Джо Грин-Гилеад-Бриггз не мог постичь этот язык, пока не научился слышать, обучаясь говорить. Он трудился до изнеможения, а экран продолжал показывать его ошибки.

И все же наконец наступил момент, когда заданный Гэйл эталон полностью стерся, экран сделался темным. Гилеад радовался как дитя.

Однако восторг был недолгим. Используя программу, введенную Гэйл заранее, машина ответила ему звуком фанфар, громкими аплодисментами, а потом ехидно добавила:

– Хороший мальчик, заслужил конфетку.

Он повернулся к Гэйл:

– Женщина, ты говорила о браке. Если когда-нибудь сумеешь женить меня на себе, получишь взбучку.

– Насчет брака я еще не решила, – ответила она ровным голосом. – Теперь попробуй это слово, Джо.

В тот же вечер появился Болдуин, отозвал Гилеада в сторонку:

– Слушай, ухажер, отдели-ка животную часть своей натуры от работы, не то найду тебе другого учителя.

– Но…

– Ты меня слышал. Приглашай ее купаться, кататься – в часы, когда принадлежишь себе. Рабочее время – только для дела. У меня особые виды на тебя, я хочу, чтобы ты как следует всему научился.

– Она что, нажаловалась?

– Не глупи. Я обязан быть в курсе всего, что происходит.

– Хм… Котелок, а что значат эти разговоры насчет поисков мужа? Она серьезно или просто дразнит?

– Спроси у нее. Вообще-то, можешь не спрашивать, ведь у тебя никакого выбора нет. Она как гравитация: мало-помалу приберет к рукам.

– Ух ты! А у меня создалось впечатление, что «новые люди» не обременяют себя семьями и прочими, как ты выражаешься, обезьяньими привычками.

– Кто-то – нет, кто-то – да. Что до меня, так я был женат много раз, и есть тут у нас тихая мышка, у которой девять ребятишек от девяти разных отцов – и все блещут интеллектом. Но есть и мать одиннадцати ребятишек, Талиа Вагнер, которая верна их отцу и ни разу не взглянула на другого мужчину. Гении, Джо, здесь играют по собственным правилам, впрочем, они всегда так делают. Вот тебе несколько установленных статистических фактов о гениях из работы Армато…

Он назвал эти факты и продолжил:

– Гении обычно живут долго, скромностью не страдают, разве что прикидываются скромными. Их работоспособность не знает меры. Будучи эмоционально индифферентными к общепринятым моральным кодексам, они устанавливают собственные правила. Кстати, на тебе вроде заметны стигматы гениальности.

– Спасибо на добром слове. Может, мне и стоит позаниматься с другим учителем, если такой найдется?

– Любой из нас может с тобой заниматься, точно так же, как любой может учить ребенка речи. Она, вообще-то, биохимик, когда у нее остается для этого время.

– Когда остается время?

– Будь осторожен с этой девочкой, сынок. Ее настоящая профессия та же, что и у тебя, – достопочтимый палач. Свыше трехсот ликвидированных. – Котелок усмехнулся. – Так что, если захочешь поменять учителя, только подмигни.

Гилеад-Грин быстро сменил предмет разговора:

– Ты что-то говорил насчет работы для меня. И как с миссис Кейтли, она еще жива?

– Да, будь она проклята.

– Не забывай, у меня с ней счеты.

– Возможно, тебе придется отправиться на Луну. Она сообщила, что построит там дом для отдыха. Похоже, сказывается возраст… Советую лучше выполнять домашнее задание, если тебе не терпится встретиться с ней.

Лунная колония уже тогда была гериатрическим центром для богатых. Их сердца легче переносили низкую гравитацию, она позволяла чувствовать себя молодым – и, возможно, продлевала жизнь.

– Ладно, буду учиться.

Вместо того чтобы настоять на замене преподавателя, Джо принес на следующее занятие великолепное глянцевитое яблоко. Гэйл съела его, оставив только огрызок своему ученику, и заставила его работать еще усерднее, чем прежде. Совершенствуя его слух и произношение, она начала прорабатывать с ним тысячебуквенный словарь, принуждая его говорить простыми трех- и четырехбуквенными фразами, отвечая на них другими словами-предложениями, с использованием тех же фонетических значков. Некоторые сочетания гласных и согласных были очень трудны для произношения.

Гилеад справился. Он привык к тому, что многое усваивал быстрее тех, кто его окружал; теперь же он оказался в весьма живо соображающей компании. Он напрягал все силы, чтобы использовать часть своих громадных скрытых способностей. Гэйл запрещала ему прибегать к английскому. Заметив, что Гилеад стал улавливать кое-что из застольных разговоров и отвечать на реплики простой скоростной речи, она стала обучать его дополнительной лексике.

Экономичный язык нельзя свести к тысяче слов. Хотя почти всякую мысль можно как-то выразить с помощью небольшого запаса лексических единиц, все же удобно прибегать к более высокому порядку абстракции. Для технического словаря скоростная речь пользовалась откровенными заимствованиями – около шестидесяти из возможных тысячи с лишним фонем. Это были буквенные обозначения, обычно используемые как цифры; если же перед обычной цифрой поставить букву, этот символ будет иметь словесный смысл.

«Новые люди» считали по системе, основанной на числе шестьдесят: 3 × 4 × 5, – удобная система с несложным разложением на множители, наиболее экономичная, то есть символ «100» соответствовал английскому числу, описываемому как «тридцать шесть сотен». Еще эта система позволяла совершать мгновенное преобразование в голове на скоростную речь – и обратно.

Пользуясь такими цифрами, перед каждой из которых стоял буквенный индикатор – безгласная валлийская или бирманская «единица», – можно получить лексический запас в 215 999 слов (на одно меньше, чем куб шестидесяти), пригодных для выражения различных значений, причем не нужно применять более четырех цифр, включая индикатор. Большинство этих слов произносилось в один слог. Тут не было строгой простоты основной скоростной речи, но тем не менее такие понятия, как «ихтиофаг» или «конституционность», были спрессованы до односложных. Подобные сокращения лучше всего могли бы оценить те, кому случалось слышать, как длинная речь на кантонском диалекте китайского языка переводится на более краткий английский. Все же английский еще не самый сжатый из «нормальных» языков, а расширенная скоростная речь во много раз экономнее кратчайшего из них.

Включением еще одной буквы (шестьдесят в четвертой степени) могут быть добавлены, если понадобится, тринадцать миллионов слов, – и большую часть из них возможно произносить в один слог.

Когда Джо понял, что Гэйл хочет, чтобы он запомнил за несколько дней двести тысяч новых слов, он заартачился:

– А, черт! Слушай, чудачка, я же не супермен. Сюда попал по ошибке.

– Твое мнение в расчет не принимается, а я считаю, что задача тебе по силам. Теперь слушай.

– Предположим, я не справлюсь, – тогда-то меня вычеркнут из твоего списка потенциальных жертв?

– Если не справишься, я тебя не съем. Просто оторву голову и запихаю тебе же в глотку. Но ты не подкачаешь, я знаю. И все-таки, – добавила она, – я не уверена, что из тебя получится приличный муж: слишком много споришь.

Он ехидно огрызнулся на скоростной речи, Гэйл ответила одним словом, которое в подробностях характеризовало его недостатки. И они принялись за работу.

Джо ошибался: он выучил весь расширенный лексикон, как только его услышал. Он обладал потенциальной образной памятью, а методы Рэншоу теперь позволили полностью ее использовать. И его ментальные процессы, быстрые всегда, ускорились куда значительнее, чем он сам осознавал.

Сама по себе способность выучить скоростную речь уже доказывает сверхнормальность интеллекта; применение этого языка на практике еще более совершенствует разум. Еще до Второй мировой Альфред Коржибски доказал, что человеческая мысль, когда она работает эффективно, выражается в символах; понятие о «чистой мысли», свободной от абстрактных речевых символов, не более чем фантазия. Мозг сконструирован так, что может обходиться без символов только на животном уровне, говорить о «мысли» без символов – значит говорить ерунду.

Скоростная речь не только улучшила коммуникацию – она, благодаря своей структуре, сделала мысль более логичной; ее экономичность значительно ускорила мыслительные процессы, поскольку, для того чтобы подумать, нужно было примерно столько же времени, сколько и для произнесения того же слова.

Монументальная работа Коржибски подняла целые пласты науки в период коммунистического безвременья. «Капитал» – просто детский лепет, если исследовать его, применяя семантику, поэтому политбюро заменило семантику неким эрзацем, так же как лысенковщина заменила генетику.

Владея скоростной речью настолько, что усвоенная часть помогала овладевать остальным, Джо учился очень быстро. Продолжая упражняться по системе Рэншоу, теперь он был способен ухватить гештальт, или конфигурацию во многих смыслах сразу, уяснять, запоминать, размышлять над образами с большой скоростью.

Время жизни человека не совпадает с календарным. Для человека жизнь – это мысли, которое проходят через его мозг. Любой человек, способный изучить скоростную речь, имеет как минимум в три раза больше фактического времени, чем обычный индивидуум. Скоростная речь позволяла Джо манипулировать символами примерно в семь раз быстрее, чем это можно делать при помощи английского. Семью три – двадцать один; таким образом, новый человек имел эффективного жизненного времени как минимум тысячу шестьсот лет, и это время предназначалось для интенсивной мыслительной работы. Достаточный срок, чтобы стать энциклопедистом, тогда как для обычного человека это невозможно, – краткость жизни ограничивает почище смирительной рубашки.

Когда Джо научился говорить, читать, писать и считать, Гэйл передала его на обучение другим. Но прежде подвергла нескольким неприятным испытаниям.

На три дня Гэйл запретила ему есть. Когда стало очевидно, что он способен мыслить и сдерживать свое недовольство, несмотря на голод и низкий уровень сахара в крови, она добавила к этим лишениям бессонницу и боль – интенсивную, продолжительную и изменчивую. Она изощренно пыталась довести его до какого-нибудь иррационального действия, но он оставался тверд как скала, его мозг выполнял любое задание, точно сверхнадежный компьютер.

– Так кто же тут не супермен? – спросила Гэйл в конце последнего занятия.

– Никто, учительница.

– Иди сюда, дубина. – Она притянула его за уши, крепко поцеловала. – Пока.

И они расстались на многие недели.

Наставником Гилеада в экстрасенсорике был неприметный человечек, будто для маскировки носивший скромное имя Уимс. Обучение давалось нелегко. Оказалось, что к ясновидению Джо не способен вовсе, немножко способен к предвидению, но это качество не развивалось, несмотря на практику. Лучше всего получался телекинез, удавалось слегка оживлять игральные кости. Но, как справедливо заметил Котелок, от перемещения игральной кости до передвижения тонн груза дистанция велика – настолько, что ее, пожалуй, не стоит преодолевать.

– Но это может иметь другое полезное применение, – мягко заметил Уимс, переходя на английский. – Подумайте, какие откроются перспективы, если сумеете влиять на способность нейрона достигать определенного ядра или преобразовывать статическую вероятность в массу.

Гилеад не стал думать – идея показалась ему отвратительной.

В телепатии он был туп до отчаяния. Однажды смог без запинки назвать карты Раина, потом в течение трех недель результаты были неутешительны. Более высокоорганизованная способность к коммуникации, казалось, была вовсе недоступна ему, пока однажды, без всякой видимой на то причины, во время рядовой попытки назвать карты он не обнаружил, что общается с Уимсом телепатически, и это продолжалось целых десять секунд, достаточных для произнесения тысячи слов скоростной речи.

– Получается как речь!

– Почему нет? Мысль – это речь.

– Как мы это проделываем?

– Если бы мы знали, этот процесс не был бы таким неустойчивым. Кто-то может телепатировать сознательно, у кого-то получается случайно, а некоторым вообще никогда не удается. Вот что мы знаем наверняка. Мысль никоим образом не относится к физической реальности, она необъяснима для нас в настоящее время и не поддается нашим манипуляциям, – и тем не менее она имеет сходство с явлениями квантового континуума. Сейчас вы изучаете экстраполяцию квантовой концепции на все свойства континуума, вам известны такие кванты, как хронон, мензум и витон, а также частицы взаимодействия квантов, такие как фотон. Континуум во всех своих аспектах имеет не только структуру, но и текстуру. Мельчайшую единицу мысли мы определяем как психон.

– Чтобы определить, надо ее поймать за хвост.

– Когда-нибудь, когда-нибудь. Могу вам сказать: максимально возможная скорость мысли – один психон в один хронон. Это базовая, универсальная константа.

– Насколько мы к ней близки?

– Вероятность достичь – меньше шестидесяти в минус третьей степени.

– !!!

– На смену нам придут существа более развитые, чем мы. А пока мы собираем камушки у кромки безбрежного океана.

– От нас что-нибудь зависит?

– Надо просто собирать камни, и будь что будет.

Гилеад сделал паузу на долгую долю секунды, чтобы подумать.

– Можно ли разрушить психон?

– Витоны могут быть преобразованы, психоны же…

Связь внезапно прервалась.

– Как я сказал, – спокойно продолжал Уимс, – психоны пока во многих отношениях недоступны нашему пониманию. Есть гипотеза, что их нельзя разрушить – что мысль, как и деятельность, непрерывна. Допустим, гипотеза правдива. Возникает вопрос: означает ли это, что персональная идентичность также непрерывна? Посмотрите ежедневные газеты, выпущенные несколько сот или даже тысяч лет назад. – Он умолк.

– С нетерпением жду завтрашнего занятия, чтобы попробовать, док, – взволнованно проговорил Гилеад-Грин. – Может быть…

– Я с вами закончил.

– Доктор Уимс! Но ведь получилось же! Совсем как по телефону. Возможно, завтра…

– Я пришел к выводу, что ваш талант неустойчив. Сделать его надежным невозможно. Мое время, как и ваше, слишком дорого, чтобы тратить его понапрасну. – Внезапно перейдя на английский, он добавил: – Нет.

Гилеад ушел.

Постигая другие дисциплины, Джо познакомился со многими вещами, производящими сильное впечатление. Среди них интегрирующий пантограф, «фабрика в коробочке», которую «новые люди» собирались предоставить обыкновенным людям, как только в социальной системе перестанут доминировать экономические волки. Она могла воспроизвести почти любой прототип, положенный на ее платформу; для этого требовалось только сырье и энергия, а энергию вырабатывал ядерный реактор размером с большой палец Джо. Принцип действия этого устройства переворачивал верх дном все условные понятия об энтропии. Закладываешь «сосиску», получаешь – «свинью».

Потенциально «фабрика» скрывала в себе новую экономическую систему, настолько отличную от современной, насколько конвейерное производство отличается от системы кустарных мастерских, и предлагала степень свободы и достоинства, какой не хватало людям веками, – если она вообще когда-нибудь существовала.

А пока «новые люди» редко покупали больше одного экземпляра какой-либо вещи, используя его в качестве образца. Или этот образец они изготовляли сами.

Другой полезной, но едва ли настолько же удивительной вещью был комбайн, включающий в себя диктофон, пишущую машинку и печатный пресс. Машинные анализаторы распознавали каждый из тысячи с лишним фонетических символов, для каждого из звуков имелись печатающие клавиши. Комбайн мог и размножать набранный текст. Многие знания Гилеад получил благодаря страницам, изготовленным этим приспособлением, сберегающим драгоценное время человека.

Размещение, классифицирование и доступность информации во все века остается насущной проблемой. Мощная и прекрасно организованная память «новых людей» снимала большую ее часть: сокращалось необходимое количество магнитофонных записей, гораздо меньше надо было читать и писать, ненужной становилась очень времяемкая часть работы – перечитывание. Автоматическое записывающее приспособление, соединенное с «библиотечной» машиной, которая умела «слышать» часть скоростной речи, будучи встроено в картотечную систему, избавляло от многих забот. Новые люди не обкладывались горами книг. Они никогда не писали памятных записок.

Подземный комплекс под ранчо изобиловал новейшими достижениями науки и техники, такими, например, как невероятно крошечные манипуляторы для всевозможных целей – хирургических, химических, биологических. Кибернетические устройства по сложности совсем ненамного уступали человеческому мозгу. Список этих чудес слишком длинен, чтобы его приводить. Джо не все их изучал. Энциклопедист-синтетист работает со структурированными формами знания, он не в состоянии, даже используя скоростную речь, досконально постичь каждую область знаний.

На ранней стадии занятий, как только выяснилось, что Джо в принципе способен пройти весь курс, с помощью пластической хирургии ему сделали новую внешность. Рост уменьшили на три дюйма, изменили форму черепа, цвет кожи стал темнее. Черты для его нового лица подобрала Гэйл, и Гилеад не возражал.

Ему даже нравилось новая внешность, она больше, чем прежняя, подходила к его новой внутренней сущности.

Обладая новым лицом, новыми мозгом, новым мировоззрением, он и в самом деле стал другим человеком. Прежде был гением от природы, теперь же сделался гением от технологий.

– Джо, как насчет прогулки верхом?

– Согласен.

– Я хочу взять Завоевателя. Его приучают к седлу – пусть потренируется.

– Правильно.

Котелок и Гилеад-Грин выехали из ворот ранчо. Болдуин пустил коня шагом.

– Думаю, ты уже готов к работе, сынок. – Даже в скоростной речи сохранялась собственная интонация Котелка.

– Может быть, но меня все еще гложут сомнения морального свойства.

– По-прежнему не убежден, что мы на стороне ангелов?

– Я вижу, что ты хочешь быть на этой стороне. Очевидно, организация комплектуется по признаку наличия в человеке доброй воли и благих намерений, так же как и умственных способностей. Правда, меня беспокоит один случай…

– О чем ты?

– Полгода назад сюда прибыл кандидат, он потом упал с лошади и сломал себе шею.

– Ах да… Очень печально.

– Котелок, ты хочешь сказать – очень удобно?

– К черту! Джо, если нам попадается гнилое яблоко, мы не можем просто взять и выкинуть его за забор. – Чтобы выругаться, Болдуин перешел на английский; «так смачнее», говорил он. – Я понимаю. Поэтому я и уверен в качестве наших людей.

– Значит, теперь они «наши люди»?

– Да. Но я не убежден, что мы на верном пути.

– Каков же, по-твоему, верный путь?

– Надо выйти из подполья. Надо учить обычных людей тому, чему они способны научиться. Обычный человек может многое усвоить и с толком использовать эти знания. Как следует образованный и натренированный, он будет куда лучше управляться со своими делами. Он охотно скинул бы тех никчемных, что сидят у него на шее, если бы знал, как это сделать. Мы могли бы ему показать. Это принесло бы нам куда больше пользы, чем убийство то одного, то другого по политическим мотивам. Видишь ли, я не против ликвидации тех, кто этого заслуживает; я лишь утверждаю, что это неэффективно. Спору нет, мы должны быть начеку, чтобы предотвращать кризисы вроде того, что свел нас с тобой, но с большинством своих проблем люди могли бы справляться и сами. Нам не стоит претендовать на исключительность и сегрегировать себя от обыкновенных людей. Лучше вылезти из норы и протянуть им руку помощи.

Болдуин остановил коня.

– Джо, уж меня в самосегрегации ты не можешь упрекнуть. Как-никак я торгую подержанными вертолетами, зарабатываю этим на жизнь. С чего ты взял, будто я претендую на исключительность? Мы не похожи на обыкновенных людей, но связаны с ними прочнейшими узами, потому что все мы страдаем от одной роковой болезни, имя которой – жизнь. А что до убийств, так ты не понимаешь их принципиального значения в качестве политического оружия. Прочти… – Он назвал один из библиотечных указателей на скоростной речи. – Если меня выведут из строя, наша организация даже глазом не моргнет, но другое дело – организации, преследующие дурные цели. Это личные империи. Если правильно выбрать время и метод, можно уничтожить такую организацию, убив одного человека. Оставшиеся от нее обломки будут практически безвредны, пока их не ассимилирует новый лидер, – и тогда ты опять убиваешь, именно его. Ты не прав, это очень даже эффективно, если все планировать при помощи мозгов, а не эмоций. Что касается нашей самоизоляции, так мы вроде урана-двести тридцать пять в уране-двести тридцать восемь: в смеси мы совершенно неэффективны. В каждом поколении были потенциальные новые люди, но они терялись в массе других. Ты говоришь: выйти из подполья. Но конспирация крайне необходима, если мы хотим выжить и увеличить свои силы. Нет ничего опаснее, чем принадлежать к избранному народу – и быть в меньшинстве. Одну такую группу преследовали в течение двух тысячелетий только за то, что она претендовала на избранность. – Он опять перешел на английский, чтобы выругаться: – Черт возьми, Джо, взгляни ты правде в глаза! Разве не видишь, как отвратительно управляется этот мир? Моя тетушка Сузи лучше управляет вертолетом. Дай обычному человеку скоростную речь, он все равно будет не в состоянии совладать с современными проблемами. Что толку болтать о неиспользованных резервах его мозга, когда у него просто нет желания выучить то, что необходимо знать? Невозможно снабдить его новыми генами, вот и приходится водить за ручку, не позволяя ему прикончить самого себя – и нас заодно. Мы можем подарить ему индивидуальную свободу, можем обеспечить автономию во многих областях, можем дать значительную меру личного достоинства – и мы охотно это сделаем, потому что индивидуальная свобода на всех уровнях ведет к эволюции, максимально повышает выживаемость. Но мы не позволим ему играть жизнью и смертью нашего вида. Тут ничего не поделаешь. Каждая форма общества создает свою собственную этику. Мы вырабатываем ту, к которой неумолимо принуждает нас логика событий. Считаем, что делаем это во имя выживания.

– Точно? – усомнился Гилеад-Грин.

– Кто выживет – выживет. Поглядим… Оп! Объявляю заседание закрытым.

Рация, висящая на луке седла, вызывала Болдуина срочным кодом.

– Поворачиваем к дому, Джо! – Он пришпорил коня и исчез из виду.

У Джо лошадь была менее чистых кровей, ему пришлось потрудиться, догоняя.

Болдуин послал за Гилеадом сразу же, как тот вернулся. Джо вошел; там уже сидела Гэйл.

Лицо Котелка ничего не выражало. Он сказал по-английски:

– Есть работенка для тебя, Джо, та, насчет которой у тебя нет никаких сомнений. Миссис Кейтли.

– Прекрасно.

– Не так уж прекрасно. – Болдуин перешел на скоростную речь. – Мы влипли. Или копии фильмов не были уничтожены, или нашелся еще комплект. Наверняка мы не знаем: человек, который нам кое-что сообщил, мертв. Но миссис Кейтли получила пленки, и она ими воспользовалась.

Ситуация такова. «Запал» «звездной бомбы» установлен в отеле «Новый век». «Поджечь» его можно только по радиосигналу с Луны – по сигналу миссис Кейтли. Он устроен таким образом, что любая попытка нарушить цепь приведет к его срабатыванию. Любая – даже попытка изучить с помощью проникающих волн. Я говорю с вами как физик, и мое твердое мнение таково: нет способа предотвратить взрыв «звездной бомбы», если предварительно не отключить контролирующее устройство на Луне. А до того нельзя предпринимать никаких попыток прорваться к заряду, потому что это крайне опасно для всей планеты.

Устройство, посредством радиосвязи контролирующее «запал» на Земле, находится в отдельном здании, внутри личного купола миссис Кейтли. Пульт от этого устройства она постоянно держит при себе. С пульта она временно размыкает цепь – там выключатель типа «мертвая рука» и таймер, который можно установить максимум на двенадцать часов, что позволяет хозяйке поспать или перенастроить устройство. Если не отключить пульт, любая попытка проникнуть в помещение, где расположено устройство контроля, моментально взорвет «звездную бомбу». При неработающем пульте можно проникнуть в здание и вывести из строя машину, но поднимется тревога, которая заставит хозяйку включить пульт и немедленно произвести взрыв.

Первое: нужно убить миссис Кейтли и отключить пульт.

Второе: необходимо открыть помещение, где находится устройство контроля, и уничтожить его, прежде чем пульт включится и приведет в действие мину. Сделать это надо очень быстро, не только из-за охраны, но и потому, что подручные миссис Кейтли постараются захватить власть, дорвавшись до управления бомбой.

Третье: как только Земля получит сообщение о том, что задача выполнена, военные атакуют «Новый век» и обезвредят «звездную бомбу».

Четвертое: когда это произойдет, придется арестовать всех, кто способен осуществить эффект «новой» на практике. Придется сохранять состояние полной боеготовности до тех пор, пока мы не будем уверены, что никаких проектов применения эффекта «новой» более не существует и что нет третьего комплекта пленок. А в дальнейшем следует убедиться при помощи гипноза в отсутствии личностей достаточно компетентных, чтобы создать подобную установку самостоятельно. Все эти мероприятия угрожают нашей конспирации, но придется рискнуть. Есть вопросы?

– Котелок, – спросил Джо, – а разве она не знает, что, если Земля превратится в новую звезду, Луна будет поглощена этой катастрофой?

– Ее купол заслонен от Земли стенами кратера; очевидно, она считает, что находится в безопасности. Зло, как правило, глупо, Джо. Несмотря на свой блеск и великолепие, она верит в то, во что хочет верить. Или, возможно, желает рискнуть и поставить на карту собственную жизнь ради соблазнительного приза – абсолютной власти. Мисс Кейтли намерена объявить себя диктатором, приправив это благочестивой ерундой: будто она послана свыше и все такое. Верховная жрица мира – эвфемизм «императрицы Земли». Типичные параноидальные отклонения. Доказательство безумия в том, что устройство механизма гарантирует: через несколько часов после ее смерти Земля будет автоматически уничтожена, если не вмешаемся мы. Умереть же старуха может в любой момент, поэтому нам приходится спешить. Еще никому не удавалось подчинить себе всю Землю, даже комиссарам. Очевидно, она хочет не только завоевать весь мир, но и уничтожить его, после того как умрет, чтобы никто другой не смог получить абсолютную власть после нее. Есть еще вопросы?

Вопросов не было.

– План состоит в следующем, – продолжал Болдуин. – Вы двое отправитесь на Луну и найметесь домашними слугами к мистеру и миссис Александр Копли, богатой супружеской паре, проживающий в санатории «Элизиум» в Лунной колонии. Это наши люди. Вскоре они решат вернуться на Землю, а вы захотите остаться – вам понравится на Луне. Вы дадите объявление, что готовы работать на любого, кто оплатит неустойку вашим бывшим хозяевам. К тому времени миссис Кейтли по некоторым обстоятельствам, от нее не зависящим, потеряет двух-трех слуг. Она будет вынуждена нанять вас, поскольку домашняя прислуга на Луне – дефицит. Если же нет, мы придумаем что-нибудь другое.

Оказавшись в ее куполе, вы сообразите, как действовать дальше. Как только закрепитесь, приступите к выполнению пунктов один и два, и действовать надо будет быстро.

Некто Макгинти – он уже устроился внутри купола – поможет со связью. Он не из наших братьев, но работает на нас. Он телепат, и его способности не простираются дальше этого. Связь с ним будете поддерживать оба: Гэйл – телепатически, Джо – с помощью скрытой рации.

Джо взглянул на Гэйл: он впервые услышал о том, что она телепатка. Болдуин продолжал:

– Гэйл, тебе поручается убить миссис Кейтли, а ты, Джо, прорвешься в здание и уничтожишь устройство контроля. Вы готовы лететь?

Джо уже собирался объявить, что хочет поменяться с Гэйл ролями, но тут она ответила:

– Готовы.

Ему оставалось только поддакнуть.

– Отлично. Джо, твой ай-кью – около восьмидесяти пяти, а у Гэйл он девяносто пять, так что она будет доминантом в вашей супружеской паре. – (Гэйл усмехнулась, глядя на Джо.) – Ваши «личины» и «легенды» скоро будут готовы, как и удостоверения. Позвольте повторить, что необходимо очень быстро выполнить ваше задание: правительственные войска могут преждевременно атаковать «Новый век». Мы сделаем все, чтобы этого не допустить, но вы поторопитесь. Удачи.

Первая фаза операции «Черная вдова» прошла точно по плану. Через одиннадцать дней Джо и Гэйл находились внутри купола миссис Кейтли на Луне и занимали комнату в отделении для прислуги. Когда они впервые вошли в эту комнату, Гэйл огляделась и сказала на скоростной речи:

– Ну, теперь уж ты точно должен жениться на мне: я скомпрометирована.

– Молчи, идиотка! Могут услышать.

– Ха-ха! Подумают, что у меня астма. Тебе не кажется, Джо, что я поступаю великодушно, жертвуя своей девичьей репутацией?

– Какой еще репутацией?

– Подойди-ка поближе, чтобы я могла надрать тебе уши!

Даже помещения для слуг поражали роскошью. Купол был мечтой сибарита. Всю его территорию, кроме того места, где стоял дом миссис Кейтли, занимал прекрасный сад. Напротив здания, через озерцо – само собой, единственное озеро на Луне, – располагалась постройка с устройством контроля; она была замаскирована под маленький греко-дорический храм.

Купол светился пятнадцать часов в сутки, озаряя черное небо с яркими звездами. «Ночью» освещение постепенно угасало.

Макгинти занимал должность садовника и, по всей вероятности, наслаждался своей работой. Гэйл установила с ним телепатическую связь и извлекла из него то немногое, что он знал. Джо не общался с ним, если не считать служебных контактов.

Персонал купола был велик, свыше двухсот человек, поэтому здесь существовала своя иерархия, от инженеров, следящих за исправностью купола, и до помощников садовника. Джо и Гэйл, будучи «внутренними» слугами, находились на середине этой лестницы. Гэйл снискала популярность, занимаясь безобидным флиртом и разыгрывая роль услужливой и заботливой жены при кротком престарелом муже. Как выяснилось, она была великолепной горничной еще до того, как «вышла замуж», и к тому же она владела искусством массажа спины и шеи, что облегчало головные боли и помогало заснуть. Гэйл всегда была готова продемонстрировать свои навыки.

Однако ей никак не удавалось установить тесный контакт с хозяйкой.

Джо получил задание выносить все горшки с растениями «на воздух»: миссис Кейтли верила Джеймсу, дворецкому, считавшему, что растениям «по ночам» лучше находиться вне дома. Таким образом, Джо имел возможность выходить из здания, когда купол погружался во тьму. И он наладил отношения с ночной охраной греческого храма – настолько душевные, что дежурный иной раз просил Джо постоять за него, пока сам выкуривал запретную сигаретку.

Макгинти сообщил еще один важный факт: мало того что здание снабжено броневым покрытием, прочными запорами и охраной, но и находящаяся в нем техника заминирована. Даже если устройство не приведет в действие «звездную бомбу» на Земле, оно само взорвется, если его тронуть. Гэйл и Джо обсудили это у себя в комнате. Гэйл сидела у него на коленях, как любящая жена, и шептала в левое ухо:

– Может, получится уничтожить, оставаясь у двери, и самому не взорваться?

– Мне нужно действовать наверняка. Должен же быть какой-то способ отключить эту штуку! Миссис Кейтли не могла не учитывать ситуацию, которая потребует ремонта.

– Где же этот выключатель?

– Есть только одно подходящее место, которое вписывается в ее план, – там же, где и пульт с «мертвой рукой» и таймером. – Джо потер другое ухо: в нем пряталась рация малого радиуса действия, для связи с Макгинти, и оно иногда чесалось.

– Хм… Значит, мне придется вытрясти эти сведения из старухи, прежде чем я ее убью.

– Поглядим.

Следующим «вечером», перед ужином, Гэйл встретилась с «мужем» в их комнате.

– Получилось, Джо! Получилось!

– Что получилось?

– Старуха клюнула! Ее мучит бессоница, и тут она услышала от секретаря, что я хорошо делаю расслабляющий массаж. Я получила строжайший приказ явиться к ней.

– Значит, сегодня ночью.

Макгинти ждал в своей комнате за запертой дверью. Джо сидел в заднем холле, рассказывая мистеру Джеймсу бесконечную скучную историю.

Голос сообщил ему в ухо:

– Она уже на месте.

– …И мой брат женился сразу на двух женщинах, – заключил Джо. – Вот уж не повезло! Пожалуй, пора вынести растения, пока хозяйка не спохватилась.

– Конечно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мистер Джеймс.

Джо взял два горшка и заковылял наружу. За дверью поставил их и услышал:

– Она говорит, что уже начала массировать. Заметила радиовыключатель: он на поясе, который старуха кладет на стол перед кроватью, когда снимает.

– Скажи ей – пусть ликвидирует старуху и возьмет пояс.

– Она говорит – сначала заставит рассказать, как отключается мина-ловушка в храме.

– Передай, чтобы не тянула.

Внезапно в его голове возник голос Гэйл, чистый и звонкий, как колокольчик, с ее настоящей интонацией.

– Джо, я тебя слышу. Ты слышишь меня?

– Да, да!

И добавил вслух:

– Все-таки будь на связи, Мак.

– Это не займет много времени. Ей очень больно, и она скоро расколется.

– Сделай ей побольней! – Он побежал к храму. – Гэйл, ты все еще ищешь мужа?

– Уже нашла.

– Выходи за меня, буду тебя лупить каждую субботу.

– Не родился еще мужчина, который сможет меня отлупить.

– А я все-таки попробую. – Он замедлил шаги, приблизившись к охраннику.

– Эй, Джим!

– Договорились.

– А-а! Я не я, если это не славный Джо! Спички найдутся?

– Вот. – Джо протянул руку, а потом опустил на землю обмякшего охранника и убедился, что он без сознания.

– Гэйл! Пора!

В ее «голосе» зазвучал ужас:

– Джо! Она была слишком упрямая, так и не раскололась.

– Ясно. Возьми пояс, отключи цепь взведения, посмотри: может, еще что найдешь. Я вхожу.

Он уже приближался к двери храма.

– Цепь взведения отключила, Джо. С ней все ясно – под тумблером шкала таймера. Больше ничего не могу понять, остальные тумблеры одинаковы и не маркированы.

Джо вынул из кармана маленький предмет, которым его предусмотрительно снабдил Болдуин.

– Перекинь их все. Может, получится.

– О Джо! Надеюсь!

Он поместил предмет рядом с замком, вокруг покраснел и начал плавиться металл. Где-то завыла сирена тревоги.

В голову ворвался «голос» Гэйл, напряженный, но не испуганный:

– Джо! Они за дверью! Я в ловушке!

– Макгинти! Будь нашим свидетелем, – попросил Джо и заговорил мысленно: – Я, Джозеф, беру тебя, Гэйл, и называю законной венчанной женой…

Она спокойно ответила:

– Я, Гэйл, беру тебя, Джозеф, и называю законным венчанным мужем…

– Чтобы заботиться о тебе… – продолжал он.

– Чтобы заботиться о тебе, мой любимый!

– Чтобы делить пополам горе и радость…

– Чтобы делить пополам горе и радость… – пел «голос» у него в голове.

– Пока смерть не разлучит нас. Я уже открыл, милая. Вхожу.

– Пока смерть не разлучит нас. Джозеф, дорогой мой, они ломают дверь.

– Держись! Я уже почти на месте.

– Все, выломали. Идут ко мне. Прощай, родной! Я очень счастлива. – Ее «голос» резко оборвался.

Джо стоял перед ящиком, в котором находилась схема. Вой сирены вонзался в уши. Он вынул из кармана и приладил другое устройство.

Взрыв, который разнес ящик, ударил его в грудь.

На металлической мемориальной доске высечены слова:

В ПАМЯТЬ О МИСТЕРЕ И МИССИС ДЖОЗЕФ ГРИН,

КОТОРЫЕ ВБЛИЗИ ОТ ЭТОГО МЕСТА ПОГИБЛИ,

СПАСАЯ ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

notes

Примечания

1

Из книги «Хайнлайн в картинках».

2

Крест Виктории – высший военный орден в Великобритании.

3

«Украденное письмо» – рассказ Э. А. По из цикла историй о сыщике Дюпене. Речь идет о письме, которое никто не мог найти, потому что оно лежало на самом виду.

4

«Человеческое, слишком человеческое» – книга Ф. Ницше.

5

«Мэйфлауэр» – судно, на котором в Америку приплыли в 1620 г. первые сто два переселенца.

6

Книга Судного дня – книга с данными первой переписи населения Англии, проведенной в 1086 г.

7

«Закон – осел» – цитата из книги Ч. Диккенса «Оливер Твист».

8

«САС» – «Скандинавские авиалинии».

9

«АНЗАК» – Австралийско-Новозеландская авиакомпания.

10

В пробирке (лат.).

11

В живом организме (лат.).

12

Verb. sap. – verbum sapienti sat est (лат.) – умный понимает с полуслова.

13

Нукуалофа – столица Королевства Тонга.

14

«Лава-лава» – традиционная набедренная повязка или юбочка у полинезийцев.

15

Торчи (от англ. torch) – факел, сигарета с марихуаной.

16

«Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель» (Мф. 7: 13).

17

Ну конечно, братец! Зачем спрашивать! (фр.)

18

«Пусть стыдится подумавший плохо об этом» (ст.–фр.) – девиз британского Ордена Подвязки.

19

«…С ясным умом и спокойным сердцем» – смешение первых слов стиха Притчей Соломоновых 14: 30 в двух переводах, американском и британском.

20

Исх. 22: 18.

21

Ч. Диккенс, «Повесть о двух городах».

22

Подземная темница (фр.).

23

Maple Leaf (англ.) – кленовый лист, символ Канады и название банка.

24

Непостоянная, ветреная женщина (ит.).

25

Республики Одинокой Звезды – (зд.) Техас; Lone Star (англ.) – Одинокая Звезда, официальный символ и прозвище штата Техас.

26

Орегонский башмак – альтернатива чугунному шару на ноге заключенного.

27

Твое здоровье, дорогая (фр.).

28

Благодарю. И твое тоже, дорогой (фр.).

29

«Глас народа – глас Божий» (лат.).

30

Я из квебекцев, господин глава государства (фр.).

31

Роберт Фрост – известный американский поэт (1874–1963), четырежды лауреат Пулитцеровской премии.

32

Парафраз на Екк. 11: 1.

33

«Грейхаунд» – известная в США марка автобуса.

34

Луи Брайль (1809–1852) – создатель тактильного шрифта для чтения на ощупь.

35

Галахад – один из рыцарей Круглого стола, символ непорочности и нравственной чистоты.

36

Лохинвар – персонаж рыцарских романов Вальтера Скотта.

37

1066 г. – вторжение норманнов в Англию. 1492 г. – открытие Америки Колумбом. 4004 г. до н. э. – сотворение Земли согласно хронологии Джеймса Ашшера. 1776 г. – Декларация независимости США. 2012 г. – Неемия Скаддер избран президентом США, начало периода теократии.

38

Состав преступления, буквально: «тело преступления» (лат.).

39

Государственный переворот (фр.).

40

«Твоя дура – вот и славно» (фр.).

41

Ирвин Кори (1914–2017) – американский комик, киноактер и общественный деятель. Был известен под псевдонимом «Профессор».

42

Джек Хорнер – персонаж английского детского стихотворения «Малышка Джек Хорнер сел в уголок, съел пирожок…».

43

«Пи Джи энд И» (Pacific Gas and Electric Company (PG&E)) – Тихоокеанская газовая и электрическая компания.

44

«Мертвый сезон» (или «дурацкий сезон») – имеется в виду «мертвый сезон» в политической сфере, когда парламент уходит на каникулы, а газеты в отсутствие политических новостей заполняют полосы самыми дурацкими сообщениями.

45

Король Кнуд – король Англии, Дании и Норвегии Кнуд Великий (990–1035).

46

Временно (лат.).

47

Псевдоним (фр.).

48

Фамилия Голди Хэвенайл пишется как Havenisle = haven + isle, «гавань» + «остров».

49

«Бойтесь данайцев, дары приносящих» (лат.).

50

В нашей Вселенной Проксима Центавра почти в четыре раза дальше, на расстоянии примерно 0,21 св. года.

51

Странно видеть (лат.).

52

Джордж Буль (1815–1864) – ирландский математик и логик.

Table of Contents

Роберт Хайнлайн Фрайди Бездна

В мир пришла Фрайди

Фрайди

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Бездна

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52